Глава 1

Денисов остановился на краю покоса, там же, где стоял полчаса назад, и посмотрел на то место, где три дня подряд лежал холм. Место было. Покос тоже. Трава на нём стояла примятая, длинной полосой, но ямы под ней не было, как не было и вмятины от четырёх тонн, три месяца лежавших на одном месте. Только примятая трава и пар над ней от земли, ещё не остывшей под холмом.

Он подошёл ближе, продолжая держать шприц перед собой, и обошёл кругом примятую полосу. Борозды не было, отпечатка тоже, и ничто не показывало, куда четыре тонны ушли с этого места. Трава по краям полосы стояла также. Справа, за ельником, выли квадроциклы, теперь дальше, чем раньше, уходя вдоль леса в сторону избы. Слева, к ручью и к болоту, было тихо.

Денисов сделал полный круг, потом второй, и понял, что ходит кругами со шприцем в поднятой руке посреди пустого покоса. Он остановился и посмотрел влево, к ручью, потом вправо и прямо, в ельник, откуда шёл рёв.

Читать след он не умел, его и не было.

Он побежал к ёлке.

Одна палочка. Денисов набрал, и на этот раз длинные гудки шли долго, так долго, что он успел подумать, что Михаил Алексеевич сейчас отвечает на билет и не может взять, и ему придётся решать самому. Потом в трубке щёлкнуло.

— Подожди, — сказал Михаил Алексеевич очень тихо, куда-то в сторону, и потом ещё тише, глуше, уже не ему: — Простите. Живот. Прихватило, я быстро, вы же еще не озвучили билет же. Спасибо.

Денисов услышал шаги и дверь, потом ещё шаги, быстрые, и ещё одну дверь, голос вернулся, уже нормальный, но всё равно вполголоса.

— Говори.

— Его нет, — выпалил Денисов. — Михаил Алексеевич, его нет. Я прибежал со шприцем, а холма нет. Место есть, трава примята, а его нет. Ямы и следа тоже. Я обошёл два раза. Я не знаю, куда он ушёл, там квадроциклы справа, а слева тихо, а прямо ельник, а он четыре тонны, и я не знаю, куда идти.

В трубке помолчали. Денисов слышал, как Михаил Алексеевич дышит, и понимал, что он думает.

— Следа нет, потому что он не давит, — медленно проговорил я. — Он лёгкий для своих размеров, он же не мясо, он костяк и трава. Так. Ослабленный зверь его размера свободно не идёт, ему не хватает сил держаться на ногах. Он опирается. На ходу, рукой, о то, что стоит рядом, о стволы. Я видел, как он тянул руку к медведю и как клал ладонь на землю, он всегда ищет опору. Смотри по стволам, Кирилл.

— По стволам?

— Там, где он опирается ладонью, на коре остаётся мох. Живой, свежий, он растёт на нём самом и переходит на всё, чего он касается, я это видел на камнях у холма ещё в первый день, только тогда не понял откуда. Ищи на стволах мох на высоте его руки. Метра три, три с половиной от земли. Выше твоей головы, выше поднятой руки. Полоса или пятно, свежее, зелёное, на коре, где мху не место. Найдёшь одно, ищи следующее в ту же сторону. Он идёт по стволам, как по перилам.

Денисов обернулся к ельнику. Ели стояли стеной, с голыми стволами внизу и с лапами выше человеческого роста, гладя на уровне своих глаз, он ничего не видел. Он поднял голову.

На третьей ели от края покоса, на высоте, до которой он не дотянулся бы и с прыжка, кора была зелёной. Пятно шириной с кухонный стол, влажное и зелёное так, как не бывает зелёной осенняя кора.

— Вижу, — выдохнул он. — Одно вижу. На ели.

— Иди к нему. От него смотри дальше. Позвони, когда догонишь. И Кирилл, когда догонишь, не подходи спереди.

Денисов сунул телефон в карман, не разъединяя, перехватил шприц и пошёл к ели с пятном, обходя её так, чтобы видеть стволы за ней. Второе пятно он нашёл через двадцать шагов, на сосне, на той же высоте, в стороне от квадроциклов, к ручью.

Он побежал.

***

Второй раз меня отпустили молча. Я сказал про живот, извинился, центральный только посмотрел на часы и что-то записал, правый снова хмыкнул, уже без кулака, а левый впервые за утро повернул голову и посмотрел на меня оценивающе. Дронов кивнул. Когда я вернулся, все четверо сидели в тех же позах.

— Второй билет, — объявил Дронов, и я понял, что он вернулся к пропущенному. — Оболочка Ядра. Классификация повреждений и тактика при каждом.

Второй билет я сдавал на автомате, и теперь я целиком слышал себя со стороны, от начала до конца, будто отвечал не я, а кто-то. Голос был ровный, слова стояли в правильном порядке, я прошёл классификацию с её четырьмя степенями и тактику при каждой, а потом показания к операции.

Я говорил и одновременно считал, от ёлки до второго пятна двадцать шагов, от второго до третьего сколько, куда он идёт, к ручью, броду, зачем ему брод, а квадроциклы тоже пойдут через брод, потому что другой дороги к избе нет, Матвей это сказал ещё вчера.

— Достаточно, — сказал Дронов, когда я дошёл до противопоказаний. — Четвёртый билет.

Четвёртый был про эфирограф, про чтение модели и про типовые ошибки чтения, на нём я поплыл бы до того, как купил эту трёхсоткилограммовую машину и перестал с ней расставаться. Я отвечал и смотрел на телефон, скрывать это было уже бесполезно, все это видели.

Телефон завибрировал на середине фразы про ложную тень от узла.

Я не успел даже договорить фразу, а третьего объяснения у меня, честно говоря, и не было, потому что живот и мочевой пузырь я использовал, а третьего органа, на который можно сослаться при комиссии, у человека нет.

Дронов положил ладонь на стол, плашмя, без хлопка, и от этого центральный перестал писать.

— Покровский, — сказал Дронов. — Куда вы всё время бегаете?

Телефон дрожал. Я посмотрел на экран, на имя, потом на Дронова, и у меня было мгновение на то, чтобы придумать, что сказать, и за это время я понял, что придумывать не буду, хотя и смог бы. Дронов сидел передо мной с тем же лицом, с каким показывал мне гидру в закрытом крыле и говорил «вы оперировали, вы и ведёте», и врать ему было глупо.

— Там зверь, — ответил я. — В лесу под Питером, в карантине. Коповник. Эфирный великан, ферал, Ядро пятого-шестого уровня, четыре тонны. Он болен, у него гаснет Ядро, я осматривал его во вторник и оставил там своего врача на замерах. Сегодня утром рядом с ним начали шуметь, и он встал. Ему нельзя вставать, он этого не переживёт. Мой врач там один, и я говорю ему по телефону, что делать, потому что больше некому. Если я не отвечу, зверь умрёт, а затем и весь лес. Вот куда я бегаю, Владимир Константинович.

За столом стало тихо.

— Коповники, — подал голос левый, и голос у него оказался высокий, не по фигуре. — В реестре ферал-зверей коповники не значатся. Ни в одном.

— Значит, реестр неполный, — ответил я.

— Помолчите, — бросил Дронов левому, не повышая голоса, и левый замолчал на полуслове. Дронов посмотрел на меня, перевёл взгляд на телефон и снова на меня.

— Отвечайте здесь, — распорядился он. — Громкую связь. При комиссии.

Я взял телефон, провёл пальцем, нажал на динамик и положил обратно на стол, на середину, чтобы все слышали. Из телефона донёсся шум ветра и тяжелое дыхание, с хрипом, и голос Денисова на весь класс.

— Михаил Алексеевич! Я догнал. Я его догнал, он у ручья, ниже холма, метров триста, он идёт вдоль берега, к броду. Медленно. Он идёт на четырёх, руками тоже, останавливается через каждые шагов десять и стоит. Я перед ним стоял, кричал, махал руками. Потом перед ним встал, прямо перед мордой, он на меня посмотрел и пошёл дальше. Ноль реакции. Шприц у меня в руке, а до груди я не достаю, грудь у него на высоте второго этажа, когда он на четырёх, да я даже до колена ему не достаю. Михаил Алексеевич, как до Ядра добраться? Куда колоть?

Голос Денисова разносился по аудитории, от доски до окна, и четыре человека высшей категории слушали, как мой врач докладывает с берега ручья про четырёхтонного зверя, которого нет в реестре. Правый снял очки, центральный положил ручку, оба смотрели на телефон так, будто из него сейчас вылезет коповник.

— Слушай меня, Кирилл. Спереди не подходи, к груди снизу не лезь, он тебя не увидит и наступит, не специально, а потому что слаб и не может это контролировать. Иди сзади, к задней ноге, бедру. Бедро у него самое толстое место, ты видел, и костяк там не сплошной. Там ветви, как у дерева, толстые, с твою талию, и между ними прогалы, в которые проходит человек. Я это видел, когда лежал у него под дёрном. Найди прогал между ветвями бедра, снизу, у самой земли, где висит сено. Раздвинь сено и лезь внутрь.

— Внутрь, — повторил Денисов.

— Внутрь. Между ветвями костяка, вверх, как по лестнице, они идут наискось и держат. Из бедра в корпус, вдоль позвоночной ветви, вперёд, к груди. С каждым шагом там будет теплее, ты почувствуешь. Ядро под грудной ветвью, самое тёплое место, оно будет над тобой, когда ты дойдёшь. Иглу под грудную ветвь, снизу вверх, туда, где горячо. Всё, что в шприце. И сразу слезай, не жди, что будет.

— Из бедра. По ветвям. К груди. Под грудную ветвь, — Денисов дышал в трубку. — А если он ляжет, пока я внутри?

— Тогда ты окажешься между ветвями, а ветви держат. Ложится он медленно. Успеешь.

— Лезу, — отозвался Денисов, и в трубке затрещало, связь оборвалась, и на весь класс пошли короткие гудки.

Я выключил динамик и положил телефон. Руки у меня были сухие. Я это отметил и удивился.

В аудитории никто не говорил. Правый держал очки в руке и не надевал, центральный смотрел в свои листы, не читая. Дронов сидел прямо, не касаясь спинки, и смотрел на меня, я не мог бы сказать, что было у него в лице, в нём не было ничего, что я умел бы прочесть.

— Пятый билет, — сказал Дронов.

***

Пятый был про послеоперационное ведение при надрыве оболочки, я его сдал так, как обещал Смолиной, без единой запинки, оболочек через мои руки прошло больше, чем через руки всех четверых за столом вместе взятых, и это простая арифметика. Я говорил про сроки, контроль ритма, про то, на какие сутки можно снимать поддержку и на какие нельзя ни при каких показателях, и слышал себя со стороны так же, как на втором билете, только теперь этот голос мне не мешал. Он работал. Я слушал его и думал про телефон.

Телефон лежал тихо. С того момента, как Денисов сказал «лезу», прошло, по моим подсчётам, минут двенадцать, и за это время человек мог пролезть в бедро четырёхтонного зверя, подняться по костяку к груди и вколоть сто пятьдесят миллилитров под грудную ветвь. А мог и застрять на полпути, между ветвями. Телефон молчал, и я не знал, что это значит.

— Достаточно, — остановил меня Дронов. — Вопросы комиссии.

Четыре вопроса было от Дронова, центральный открыл рот на первом и закрыл его, когда понял, что вопрос уже задан. Все четыре были про метод. Первый был про время пережатия, сколько минут держать стволы при трёхствольной сети до того, как разрыв станет необратимым. Я ответил цифрой, той, что вывел на гидре, и добавил, что цифра одна, и гидра была одна, и что я бы не стал закладывать её в протокол без второго случая.

Дальше он спросил про критерии остановки, по каким показателям прекращать, если Ядро начало сбрасывать ритм раньше расчётного времени. Я назвал три показателя и порядок, в котором на них смотреть.

На третьем вопросе, про повторное применение, можно ли разрывать сеть у одного и того же зверя дважды, с промежутком, я поплыл. Содержание я знал, поплыл я на первом слове, начал говорить «можно», услышал, что говорю, и остановился, «можно» было неправдой. Дронов ждал. Я сказал нет. Я неправильно начал. И ответил заново, что дважды нельзя, потому что контуры после первого разрыва срастаются не там, где были, и вторая развилка ляжет ниже первой, пережать её выше уже анатомически не получится. Дронов в лице не изменился.

Последний вопрос он задал коротко, что я буду делать, если завтра ко мне привезут пятиствольную сеть с мигрирующим осколком, при том, что метод на пяти стволах опасен, а учебник на пяти стволах бесполезен. Я сказал, что не знаю. Что буду думать над столом, а не до него, и на его месте я бы такой вопрос тоже задал, потому что правильный ответ на него нигде не написан.

Правый, с учебником, задал свой единственный вопрос, по учебнику, про дозировку при поддержке оболочки, и я ответил по учебнику, в этом месте учебник был прав. Он кивнул и закрыл книгу. Левый ничего не спросил.

Дронов посмотрел на часы.

— Два часа, — констатировал он. — Покровский, выйдите. Комиссия посовещается.

Я встал, взял телефон со стола и пошёл к двери, уже у двери всё-таки обернулся. Четверо сидели за столом, центральный собирал листы, правый протирал очки, а левый смотрел на Дронова. Дронов смотрел в стол перед собой, на свой лист с тремя записанными строчками, и лицо у него было такое, будто он читал их в первый раз.

Я вышел и закрыл за собой дверь.

***

В коридоре было пусто, стекло работало в обе стороны, я видел их так же, как они. Центральный говорил, глядя в листы, и правый отвечал ему, показывая на учебник, а левый молчал и смотрел на Дронова. Дронов сидел, откинувшись на спинку стула впервые за два часа, и молчал. Звука через стекло не проходило, я отвернулся, читать по губам я умею плохо, а угадывать не хотел.

Я набрал Денисова.

Длинные гудки. Я стоял у стены, спиной к стеклу, прижав телефон к уху, и считал их, на седьмом пошли короткие. Я набрал ещё раз. На этот раз взяли, и первое, что я услышал, было частое дыхание, с присвистом, и потом шёпот.

— Михаил Алексеевич. Я внутри.

— Где внутри? Говори, где ты.

— В бедре. В правом, — Денисов шептал так, будто зверь мог его услышать, и, возможно, был прав. — Я нашёл прогал, снизу, как вы сказали, там сено висело, я его раздвинул. Внутри темно. Ветви толстые, как вы говорили, я лезу по ним. Они шатаются. Михаил Алексеевич, они шатаются при каждом его шаге, я держусь и жду, пока он остановится, и лезу дальше, а потом он опять идёт.

— Ты где сейчас, по высоте?

— Выше бедра. В корпусе, я думаю. Тут теплее. Тут заметно теплее, и я вижу наружу в прогалы, между ветвями просвечивает, там сено тонкое.

— Что ты видишь?

Он помолчал, и я услышал, как он дышит, устраиваясь, и как рядом с ним что-то длинно скрипит, по-деревянному.

— Он стоит, — прошептал Денисов. — Мы остановились. Стоит над бродом, прямо над водой, я вижу воду. На том берегу квадроциклы. Они стоят, заглохли, все четыре, там люди слезли и стоят рядом, один держит ружьё, но не поднимает. Между ними и нами пикап. Матвей. Матвей вылез, он стоит перед пикапом и кричит, руками машет. Они стоят.

Я это представил. Четыре тонны стояли над бродом на четырёх опорах, на том берегу у заглохших квадроциклов топтались люди, а между ними и зверем стоял егерь в штормовке с раскинутыми руками. Внутри зверя, в корпусе, сидел мой врач со шприцем Жане и смотрел на всё это сквозь сено. За два часа комиссия не задала мне ни одного вопроса, ответ на который стоил бы столько, сколько стоил сейчас следующий вопрос Денисова.

— Михаил Алексеевич, я почти у груди. Выше меня тепло, прямо горячо, я рукой чувствую, это оно. Ветвь надо мной, толстая, поперёк. Это она? Грудная?

— Она. Игла под неё, снизу вверх.

— Он шевелится, — шёпот стал быстрее. — Он опять шевелится, Михаил Алексеевич, поднимает руку, я вижу в прогал, правую, он её поднимает и держит, смотрит на них. Колоть сейчас или ждать, пока он встанет ровно? Если он шагнёт, пока я колю, игла уйдёт вбок. Если ждать, он может пойти на них. Колоть или ждать? Михаил Алексеевич?

Я открыл рот.

— Коли сейчас, пока он стоит на четырёх, потому что…

Связь оборвалась без гудков, и в трубке наступила тишина. Я отнял телефон от уха и посмотрел на экран. Вызов завершён. Я нажал повтор.

Пошли длинные гудки.

За спиной у меня щёлкнула дверь, я обернулся, не отнимая телефона от уха. Дронов стоял на пороге аудитории, придерживая дверь рукой, и смотрел на телефон.

— Покровский, — сказал он. — Заходите.