Глава 2

Гудки шли. Я смотрел на экран и считал, а Дронов стоял на пороге и ждал, придерживая дверь плечом. По его лицу я опять не мог ничего прочесть. На седьмом гудке я нажал отбой, сунул телефон в карман и пошёл к двери. Если Кирилл сейчас висел между ветвями костяка со шприцем в руке, мой звонок ему помочь не мог, а если он уже слез, то позвонит сам.

В аудитории ничего не изменилось. Четверо сидели за столом в тех же позах, только листы у центрального были собраны в стопку и перед ним лежал один, заполненный, с печатью внизу. Правый держал учебник закрытым, ладонью сверху. Левый смотрел на меня. Дронов прошёл мимо меня к своему стулу, сел и показал мне на место напротив.

— Садитесь, — буркнул он.

Я сел и положил руку на бедро, поверх кармана, чтобы почувствовать вибрацию, если она будет.

Пока центральный перекладывал листы, я смотрел на них также, как и через стекло, и видел, что совещание было коротким и единогласным. У левого руки лежали на столе ладонями вниз, он на меня уже не смотрел, он смотрел в окно. Правый протёр очки и надел их. Центральный поставил на лист вторую печать, подышав на неё, и это была уже печать ЦФГ, такую ставят на документ, который уходит из здания. Собираясь валить, вторую печать не ставят.

Центральный надел очки, взял заполненный лист и прочёл с него, не поднимая головы, что аттестационная комиссия в составе четырёх членов рассмотрела ответы аттестуемого Покровского Михаила Алексеевича по пяти билетам и вопросам комиссии. Дальше он читал ровно, с паузами, я слушал формулировки, которые знал наизусть. Потом он опустил лист.

— От себя добавлю, — он снял очки. — Комиссия отметила ответ по третьему билету, многоствольные сети. Границу метода вы определили точнее, чем это сделано в литературе. И ещё одно. Комиссия отметила, что аттестуемый в течение экзамена по телефону вёл пациента, ставил диагноз и давал назначения, зная, что за это может лишиться допуска к аттестации. Это зафиксировано в протоколе как положительная характеристика.

Левый ничего не сказал. Правый кивнул, не снимая ладони с учебника.

Положительная характеристика. Я сидел и думал о том, что эту фразу центральный мог бы прочесть с того же листа с другой интонацией, и тогда она называлась бы «нарушение регламента аттестации» и стоила бы мне допуска. Разница была в одном слове в протоколе, и это слово написал кто-то из четверых, пока я стоял в коридоре и слушал гудки.

— Могли бы просто сказать, что у вас пациент, — Дронов смотрел на меня через стол. — Мы бы поняли.

Этот человек в своём кабинете объяснял мне, что на комиссии будет валить меня сам по билетам, зная заранее, где и какими словами бьют. В среду Серебряников пересказал мне по телефону, что Дронову без разницы, когда именно меня валить. Я помнил и то, и другое.

— Мне передали, что вы собирались меня валить, Владимир Константинович, — ответил я. — Два часа. А заваливаться я не хотел, у меня клиника. Поэтому пришлось действовать по наитию.

Правый хмыкнул в кулак. Центральный посмотрел на Дронова, и я подумал, что про «валить» за этим столом он слышит впервые.

— Собирался, — согласился Дронов. — Вы правильно сделали, что не поверили. В нашем мире никому нельзя доверять. Надеяться можно только на себя, остальное, это везение. Запомните это, вам пригодится.

Он протянул руку через стол. Я встал и пожал её.

— Поздравляю, — он отпустил мою руку. — Экзамен вы сдали.

Я ждал, что внутри что-то отзовётся, но ничего. Пульс как был, так и остался, ладони сухие, в голове тот же счёт, от ёлки до второго пятна двадцать шагов, от второго до брода триста метров, Денисов внутри, связь оборвалась на слове «потому что». Радоваться я буду потом, когда пойму, чему.

Центральный развернул лист ко мне, положил рядом ручку и показал, где подписать. Я расписался в журнале, в графе «ознакомлен», и получил в руки аттестационный лист. Четыре подписи, печать, дата.

Заключение надзора Серебряников отдал мне из рук в руки, заявление на статус висело в надзоре с августа, и единственное, чего в этом пакете не хватало, была категория у главного врача. Теперь она была. Пакет полный. Можно досылать и ждать.

Ура, Покровский, тихо и про себя, вслух ты это скажешь дома.

— Спасибо, — сказал я всем. — Разрешите идти?

— Идите, — Дронов уже смотрел в свой лист, на три записанные строчки.

Я сложил аттестационный лист пополам, убрал во внутренний карман куртки, застегнул его и вышел.

***

Из коридора я не ушёл. Остановился у той же стены, спиной к стеклу, достал телефон и набрал Денисова ещё раз. Гудков не было, голос сообщил, что абонент временно недоступен, и предложил перезвонить позже. Я перезвонил еще раз. Абонент был также недоступен.

В лесу за бродом связь ловила через раз, это я знал ещё с вторника, а внутри четырёх тонн костяка и сена она не ловила совсем. Телефон у Денисова мог лежать в кармане, пока сам он сидел между ветвями и ждал, когда зверь ляжет. Был и другой вариант, с Денисовым под зверем, и исключить его, стоя у стены в коридоре ЦФГ, я не мог. Я убрал телефон и стал считать, за сколько такси довезёт меня до клиники в пятницу днём.

Дверь аудитории открылась. Вышел Дронов, за ним, придерживая под мышкой учебник, вышел правый. Дронов направился ко мне, я убрал руку от кармана.

— Покровский, — он остановился в шаге, повернулся к своему спутнику и представил его так, как представляют на кафедре, полным титулом. — Уважаемый профессор Колчин. Игорь Дмитриевич.

Я пожал протянутую руку. Колчин. В прошлой жизни у меня на полке стояла тонкая книга в серой обложке, про послеоперационное ведение при повреждениях оболочки, и к ней я лазил чаще, чем к толстым учебникам, потому что в ней были таблицы по суткам и дозы, которых больше нигде не было. На корешке стояло «Колчин». Ту книгу я покупал дважды, первую зачитал до того, что она разошлась по корешку, а вторую у меня увели с кафедры, и больше её было не достать. Лица на обложке не было, лицо я видел сейчас, в первый раз, и это было лицо человека лет под семьдесят, грузного, который два часа просидел напротив меня с учебником и задал один вопрос.

Ого. Вот кому я сдавал.

— Игорь Дмитриевич хочет познакомиться с вами поближе, — продолжал Дронов. — Просил, так сказать, подвести. Я подвёл. А я пойду, мы-то с вами знакомы.

Он кивнул нам обоим и ушёл, с той же прямой спиной, с какой два часа сидел за столом. Я подумал, что лишних слов он мне не говорил и на восьмом этаже, и сегодня обошёлся без них, и что это, по-видимому, и есть его способ сказать лишнее.

— Михаил Алексеевич, — Колчин всё ещё держал мою руку и теперь пожал её второй раз, уже не по протоколу. — Я вас слушал два часа и, признаться, кое-что записал. Нет, не в протокол. Для себя. Вы не против, если мы обменяемся телефонами? Я хотел бы пригласить вас к нам на кафедру. Не читать, упаси бог, просто поговорить. У меня там есть кому послушать про границу метода от того, кто нашёл её руками.

— С радостью, — ответил я, и это была правда.

Мы обменялись номерами. Он диктовал медленно, по две цифры, проверяя по своему экрану, сам записал мой номер, с третьего раза, дважды промахнувшись мимо кнопки. Телефон у него был старый, с большими цифрами. Я сохранил номер просто под фамилией, без «профессор». Браслета на запястье не было, это мне понравилось больше всего.

— Позвоню на неделе, — сказал он. — Идите, по вашему лицу видно, что вас ждут в другом месте.

Я поблагодарил, попрощался и пошёл к лестнице. На площадке я ещё раз набрал Денисова.

Абонент был недоступен.

***

На улице было начало первого. От ЦФГ до клиники в пятницу днём минут двадцать пять, если без пробок, и сорок, если с ними. Я вызвал машину, стоя на крыльце, в метро телефон ловит хуже, чем в лесу за бродом, поэтому сразу отмёл этот вариант.

Такси подошло, я сел назад. В машине играло радио, я включил звук на телефоне, положил его на колено экраном вверх и смотрел на него до самого Литейного. Там он зазвонил сам.

— Михаил Алексеевич! — Денисов кричал, и за его голосом шумел ветер и, кажется, вода. — Михаил Алексеевич, всё хорошо! Всё получилось! Я вколол, всё, что было, под грудную ветвь, снизу вверх, как вы сказали, и он ничего, стоял, а через минуту медленно пошёл вниз, я почувствовал по ветвям, они пошли вниз, и я полез обратно, по тем же ветвям, вниз, в бедро, и вылез, пока он ещё садился. Он лёг! Он лежит, Михаил Алексеевич, на четырёх, ладонь на земле, и дышит, я видел, как сено на груди ходит. Он лежит и спит, по-моему...

— Ты цел? — перебил я.

— Я цел. Я весь в сене, даже в волосах, и руки, — он засмеялся, с хрипом, — руки трясутся, но я цел. Я вылез и отошёл, как вы сказали, и он лёг, на то же место, у брода, прямо у воды. Квадроциклисты как заглохли на том берегу, так и стоят, они видели, как он садится, теперь курят, а между ними и бродом Матвей с пикапом поперёк дороги. Матвей разбирается. Он мне сказал, чтобы я к ним не лез, что это дело егерское, зверь цел, и это главное, с людьми он разберётся сам.

— Матвей прав, — отрезал я. — Не лезь.

— Я не лезу. Я сижу на камне в десяти метрах от него и смотрю, как он дышит, — Денисов перевёл дух. — Михаил Алексеевич, он спит. Правда спит. Я трогал ладонь, она тёплая.

Я закрыл глаза и посидел так два квартала. Водитель посмотрел на меня в зеркало, ничего не спросил и переключил радио на другую станцию, где тоже пели. Зверь лежал у брода и дышал, мой врач сидел рядом на камне с сеном в волосах, и это было то, чего я хотел от сегодняшнего дня больше, чем бумаги с четырьмя подписями во внутреннем кармане.

А потом я открыл глаза. Денисов ждал на своём камне, и кое-что я ему ещё не сказал.

— Кирилл. Слушай внимательно. Он встал, прошёл триста метров на своих четырёх, стоял под шум и крик, его уложили ударной дозой седативного в Ядро. Для здорового зверя это стресс. Для зверя, у которого Ядро гаснет четвёртый месяц, это удар, которого Ядро может не выдержать. Не сейчас. Через час, три, к вечеру. Я не знаю, когда, потому что не знаю, что с ним. Мы до сих пор этого не знаем. Вода чистая, грунт тоже, а Ядро гаснет.

— Понял, — голос у Денисова стал собранным.

— Нужна динамика. Замеры по графику, чаще, каждый час, пока он спит. Температуру мха, пульсацию ладонью, сколько раз в минуту. Пробы с него повторно, кровь, если доберёшься до канала, и мох с груди, свежий, после укола. Всё в контейнеры с подписью, когда взято. Сравним со вторничными. Если пульсация пойдёт реже, чем во вторник, звонишь мне сразу, в любое время.

— Понял. Беру повторные, — он уже шёл, я слышал по дыханию. — Контейнеры у меня в коробке, в доме. Я сейчас схожу. Михаил Алексеевич, а вы? Как?

Я посмотрел в окно. Такси стояло на светофоре за два квартала от клиники, и за стеклом шёл обычный пятничный день.

— Сдал.

В трубке помолчали, потом Денисов сказал «ура» так тихо, что я едва разобрал, и ещё раз, громче, затем пошли короткие гудки, связь оборвалась. Такси тронулось, поехало дальше.

***

В приёмной никто не работал. Это я понял с порога, у стойки стояли все, Люба за стойкой, Ксюша перед стойкой с журналом, прижатым к груди, Саня у стены с пакетом, из которого торчал батон, Петрович у двери в лабораторию с кружкой, и даже Смолина вышла из кабинета и стояла у вешалки, сложив руки, с таким лицом, с каким она ждёт результат анализа.

Пациентов в приёмной было двое, женщина с переноской и дед с кроликом на руках, они тоже смотрели на дверь, потому что смотрели и все остальные. Феликс сидел на своей жерди у окна и делал вид, что спит.

Я снял куртку, повесил её и вытер ноги. Люба не выдержала первой.

— Ну шо? — она упёрлась обеими ладонями в стойку. — Михаил Алексеевич, та не тяните, шо там?

— Сдал.

Дальше произошло то, что я потом вспоминал по частям, целиком этого увидеть было невозможно. Люба всплеснула руками так, что со стойки слетел журнал записи, и сказала «ото ж», и ещё раз «ото ж я ж говорила», и ещё что-то по-ростовски, чего я не разобрал, потому что одновременно с ней Ксюша выпалила «я знала, я знала, я вчера карты раскладывала, там был король», уронила свой журнал, наклонилась за ним и снесла бедром стойку с бланками. Бланки поехали по полу. Петрович кивнул, поставил кружку на подоконник и ушёл в лабораторию, закрыв за собой дверь. Смолина сказала сухо, что иначе и быть не могло.

— Там был король, — повторяла Ксюша, собирая бланки с пола и роняя половину обратно, — король и десятка, десятка это дорога, а король это… это вы, Михаил Алексеевич, в очках, ну то есть без очков, но вы…

— Мельникова, — напомнил я, — бланки.

— Бланки, да, — выпалила она и уронила ещё два.

Пухлежуй вылез из-под стула Любы, подошёл ко мне, обнюхал ботинки и облизал руку, которую я ему не протягивал. Рука стала мокрой до запястья.

— Та отстань ты от человека, — Люба перегнулась через стойку, — он тебе шо, батон? Иди сюда, под стул.

А потом подбежал Саня. Он бросил пакет с батоном на стул, обхватил меня поперёк туловища, оторвал от пола и закружил по приёмной, между стойкой и вешалкой, так что у меня перед глазами прошли по кругу Люба, окно с Феликсом, дверь лаборатории, Смолина, дед с кроликом и снова Люба.

— Мих! Мих, ты сдал! Ты сдал, а я говорил! Я всем говорил, что он сдаст!

— Ну хватит, хватит, — я хлопнул его по спине, — поставь на место. Шестаков. На пол.

Он поставил. Я подождал, пока все успокоятся. Саня стоял передо мной, красный, со сбитой набок чёлкой, и улыбался так, что мне стало совестно за все наказания, которые я ему назначал. Потом совесть прошла, наказания он заработал честно.

Я стоял посреди приёмной с мокрой рукой, бланками под ногами, и смотрел на них. Нас тут набралось шестеро, не считая пациентов, зверей и батона на стуле. Год назад здесь были стойка, кушетка и я. Я подумал, что это хорошая клиника, и что эту мысль я никому не скажу, потому что она не прагматична.

— Торт, — объявила Люба. — Я испеку торт. Сегодня. Та шо там печь, у меня всё есть, «Прага», вы ж любите «Прагу», я вчера ещё шоколад купила, я знала.

— Подождите с тортом, Любовь Степановна, — остановил я её.

— Та шо ж ждать?

— Вот так. Я сдал экзамен. Это бумага. Статуса у клиники пока нет, его дают после рассмотрения, и до тех пор мы с вами пет-пункт, как и вчера, — я показал на бланки на полу. — Дошлём документы, получим статус, тогда и будем отмечать. Тортом, «Прагой», чем хотите. А пока, за работу. У нас в приёмной два пациента смотрят, как мы прыгаем.

Женщина с переноской улыбнулась. Дед сказал, что он не торопится, кролик тоже.

Все разошлись. Ксюша собрала бланки, а Саня, подняв Любин журнал, забрал батон и унёс его в стационар, и я так и не узнал, зачем он его принёс. Смолина у двери кабинета задержалась.

— Как Броды? — спросила она вполголоса. — Вы с утра не звонили, я два раза смотрела телефон.

— Зверь встал от шума и прошёл триста метров. Денисов его уложил. Залез внутрь и уколол в Ядро по инструкции с моих слов по телефону. Лежит, спит. Денисов берёт повторные анализы. Вечером расскажу.

— Залез внутрь, — повторила она без вопроса, и я видел, что она представила это так же, как я, в полный рост, с сеном. — Хорошо. Вечером.

Она ушла в кабинет, по-моему, она улыбнулась.

***

В ординаторской я сел за компьютер, достал из куртки аттестационный лист, разгладил сгиб ладонью и положил в сканер. Сканер у нас старый, он думает над каждой страницей, и за это время я успел открыть сайт надзора, войти по номеру заявления и увидеть то же, что видел в августе, в сентябре и на прошлой неделе: «на рассмотрении». Строчка не менялась два месяца. Я знал, почему, и теперь у меня в сканере лежало то, чего ей не хватало.

Форма досылки открылась с третьего раза. Я прикрепил файл, выбрал в выпадающем списке «документ об аттестации главного врача», проверил, что номер заявления тот, и нажал «отправить». Сайт подумал и выдал зелёную плашку, документ принят, приобщён к делу, дело на рассмотрении, о результате заявитель будет уведомлён. Ниже мелким шрифтом стояло, что за оригиналом документа явиться лично по вызову.

Я откинулся на спинку и посмотрел на зелёную плашку. Два месяца дело лежало без одного листа, теперь оно лежало с ним. Для сайта ничего не произошло. Я же только что отправил в надзор последнее, что у меня могли попросить, и дальше оставалось то, чего я не умел ещё с прошлой жизни, ждать.

В лабораторию я вошёл без стука, когда у Петровича работает центрифуга, он всё равно не слышит. Петрович сидел к ней спиной, за столом, и перед ним лежали листы, шесть в одной стопке и шесть в другой, и ещё один, отдельно, по чашкам посева.

— Готово? — спросил я.

— Со вчерашнего вечера, — он не обернулся, пока центрифуга не сбавила обороты. — Вы были заняты. Садитесь.

Я сел на табурет и взял листы. Шесть по воде, с каждого водопоя, против течения, не взмучивая дна, как он велел перед поездкой. Шесть по грунту, с глубины ладони. Второй прогон, по другой методике, той самой, которую он обещал, когда первый прогон ничего не дал.

Я читал по колонкам, сверху вниз, и в каждой колонке стояло то, что должно стоять в здоровом лесу, соли и органика в норме, тяжёлых металлов нет, эфирная активность фоновая, та, что есть в любой луже, тоже в норме. Посев на третьи сутки без роста. Шесть чашек, и во всех ничего.

— Всё в норме, — сказал я.

— Вот именно, что в норме, — Петрович взял у меня верхний лист и положил обратно на стол, ровно, краем к краю с остальными. — Вода и грунт в норме. Посев чистый, я его ещё четверо суток подержу, но на третьи он уже должен был показать хоть что-то, если там есть что показывать. А Ядро у зверя гаснет.

— Быть такого не может, — я снова взял лист по грунту, по пробе с самого холма, и прочёл его сверху вниз второй раз, медленнее. Цифры не изменились. — Зверь четыре тонны, лежит на одном месте четыре месяца, под ним теплая земля, вокруг него мор. Что-то должно быть. В воде, в земле, в чём-то. Он же из этого буквально состоит. Если его что-то вычерпывает, оно откуда-то берётся.

— Я тоже так думал, — Петрович снял очки и потёр переносицу. — Но этого нет. Я два раза прогнал по-разному и третий раз для себя, на той пробе, что с него самого. Там чистая земля. Лучше, чем у меня на даче.

Я положил лист. Центрифуга остановилась, в лаборатории стало слышно, как гудит холодильник. Три месяца шёл мор, а земля была чистая. Десятки находок с пустыми Ядрами, медведь, мангуст, зверь, у которого Ядро гасло у меня под ладонью, и всё это при чистой воде. Что-то мы меряли не то. Стандартный анализ ищет то, что в земле, соли, металлы, живое. То, что в земле связано, он не видит.

— Петрович, — сказал я. — А если глубже, по фракциям. Отдельно то, что в земле просто лежит, отдельно то, что в ней держится. Расширенный анализ, углублённый.

Он посмотрел на меня и помолчал. Потом посмотрел на лист из-под холма.

— Дробное осаждение, — проговорил он задумчиво, — с выделением связанной эфирной фракции. Отдельно свободную, отдельно ту, что в породе сидит. Я так делал один раз, давно, по другому поводу.

— Именно, — подтвердил я.

Он почесал затылок. Это у него означало, что он уже считает, сколько это займёт и чего ему не хватит.

— Можно, — решил он. — Реактивы есть, но не все, один придётся заказать, это дня три. Так увидим, что в ней связано с эфиром, а что просто лежит. Если зверь из неё что-то берёт или она из него, оно будет в связанной.

Я протянул ему папку со всеми листами, собрав их со стола в том порядке, в каком он их разложил.

— Действуйте. И закажите реактив сегодня.

— Уже, — он показал на экран за центрифугой, где висела открытая форма заказа, я прочёл сумму. Восемнадцать тысяч за литр. Я прикинул, из какой статьи это возьму, и утвердил.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Центрифуга за ней снова набрала обороты.

***

До стойки я дошёл с намерением взять следующего пациента и до вечера не думать про надзор и фракции. У Любы в журнале следующим стоял парень с клеткой, и я уже протянул руку за картой, когда в кармане зазвонил телефон. Олеся.

Она обычно не звонила мне на работу. Она писала, коротко, про ужин и про то, что купить, а звонила два раза за всё время, и оба раза это было не про ужин.

— Миш, — сказала она, и по голосу я понял, что стоит она не в зале. — Зайди. Сейчас, пожалуйста. Я не знаю, что с ним.

— С кем? — спросил я, уже обходя стойку.

— С Рогаликом. Он лежит. Миш, зайди.

— Иду, — выдохнул я.

Я положил карту обратно на стойку. Смолина выходила из кабинета с предыдущим пациентом, и я поймал её у двери.

— Екатерина Андреевна, мне надо отойти. Справитесь?

— Конечно, — она даже не спросила, куда и зачем, взяла со стойки карту парня с клеткой и назвала фамилию в зал.

Куртку я не надевал. Через дорогу было тридцать шагов, я прошёл их быстро, глядя под ноги, и успел подумать, что грелень первого уровня, здоровый, с нормальными анализами, на корме, который я сам расписал, лежать среди дня без причины не может. Причина была. Я её пока не знал.

В кафе было по-пятничному, половина столиков занята, Марина за прилавком отпускала кому-то чай и на меня не смотрела, ей было некогда. Столики у подсобки были заняты, я прошёл между ними, не глядя. Олеся ждала у двери в подсобку. Лицо у неё было ровное, она умеет держаться на людях, но руки она сцепила перед собой так, что побелели костяшки.

— Там, — сказала она и открыла дверь. — Он утром по залу бегал, Марине под ноги лез, она его половником гоняла. В двенадцать сидел на подоконнике, как всегда. А в час я его с подоконника сняла, он лежал там вялый, я подумала, спит, и унесла в каморку. Сейчас зашла корм давать, а он так же лежит. Позвала, он не повернулся. Я его подняла, он тёплый, дышит, мягкий весь, и глаза открытые. Я его положила обратно и позвонила тебе.

— Значит, между двенадцатью и часом, — уточнил я.

— Получается, да.

Каморка была та же, восемь метров, настил на ладонь от пола, две лежанки, миски, лампа. Плюшка сидела на своей лежанке, собранная, подобрав бок, и смотрела на меня, потом встала, тяжело пошла ко мне и ткнулась мордой мне в ладонь. Это она делала всегда. Рогалик лежал на второй лежанке на боку, вытянув лапы, и смотрел в стену. Глаза у него были открыты. Он не спал, смотрел мимо нас всех, в одну точку на стене, где ничего не было.

Час, самое большее, и этот час он провёл в зале, на подоконнике, на глазах у Марины и посетителей. За час здоровый грелень в зале кафе может съесть что-то с пола или сорвать Ядро, если его напугать до судорог. Падать там неоткуда, подоконник низкий. Оставалось Ядро и отравление.

Я опустился на колени рядом с настилом и положил ладонь на Рогалика. Тёплый. Грелень тёплый всегда, на то он и грелень, но этот был тёплый ровно, без жара, и под ладонью шло медленное, глубокое дыхание, без хрипа.

Я отвёл ему верхнее веко. Зрачок стоял широкий и на свет лампы сузился лениво, с опозданием. Второй зрачок вёл себя так же.

Я пощупал живот, он был мягкий, без напряжения и боли, зверь на нажим не дёрнулся и не повернул головы. Лапы тёплые, подушечки сухие, когти втянуты. Ладонь на грудь, под переднюю лапу, Ядро первого уровня, маленькое, било ровно, в своём ритме, без сбоев и провалов. Оболочка под пальцами была целая. Ядро я вычеркнул.

Оставалось странное отравление, без рвоты, судорог, и боли в животе, с одним тёплым спокойствием. Я согнул ему заднюю лапу в колене и отпустил, она легла обратно так, как упала, без тонуса.

«…тепло… кружится… пол едет… спать…»

Это дошло через ладонь, вяло и с паузами, и в этом не было боли и страха, одно тёплое кружение. Болезнь выглядит иначе. Так лежат после второго стакана.

Отравление без боли и рвоты, с тёплым кружением и широким зрачком, у человека называлось бы одним словом, и у зверя оно называлось так же, только я не верил, пока не проверил. Я наклонился к его морде и втянул воздух из приоткрытой пасти. Дыхание у греленя сладковатое, травяное, его ни с чем не спутаешь. Поверх травяного шёл второй запах, резкий и знакомый. Я закрыл глаза, чтобы убедиться, что мне не кажется. Не казалось.

— Ну точно, — сказал я и сел на пятки. — Алкоголь.

— Что? — переспросила Олеся.

— Он пьян, Олесь. Твой грелень пьян. Зрачки, тонус, дыхание, запах. Пьян в стельку, по-простому говоря, на свой вес ему хватило бы столовой ложки. Отоспится. Воды поставь рядом и лампу убери, ему от света хуже.

Плюшка, пока я говорил, перешла на лежанку Рогалика, обнюхала его от носа до хвоста, недовольно фыркнула и легла рядом, прижавшись боком к его боку. Греть. И я не стал ей мешать, от тепла ему точно не будет хуже.

Олеся смотрела на меня, не убирая ладони с его бока.

— Как? — она присела рядом, на корточки, и провела ладонью по его боку, рядом с моей. — Миш, как? У нас никто не мог. Марина не могла, она им со стола ничего не даёт, она за этим следит строже меня. Посетители их гладят, и всё, кормить им нельзя, у нас табличка висит. Всё строго по твоим предписаниям, корм по часам, вода, я сама меняю. Я проверила под подоконником, когда его сняла. Ничего.

— Непонятно, — согласился я. — И непонятно, как он это выпил. Случайно он не мог, грелени резких запахов не любят, он бы к рюмке не подошёл, он бы от неё отвернулся и ушёл в угол. Значит, кто-то дал. И дал так, чтобы он выпил.

— Кто? — прошептала она.

— Это я дал, — произнёс кто-то за нашими спинами.

Голос шёл из зала, через открытую дверь каморки. Мы оба обернулись.

За ближним к подсобке столиком, спиной к залу и лицом к нам, сидел человек в тёмном пальто, с чашкой чая, над которой ещё шёл пар. Он сидел удобно, положив локоть на спинку соседнего стула, и смотрел на меня с усмешкой, которую я хорошо помнил. С нашей последней встречи в этом лице ничего не изменилось.

Золотарёв.

Вениамин Аристархович сидел в кафе Марины, через дорогу от моей клиники, и пил чай. С ним у нас уже был конфликт в начале моей карьеры из-за Искорки, и не только.

— И то, что сам он не мог, это ты зря, — он усмехнулся шире, не меняя позы. — Плохо в зверях разбираешься, Миша. Я ему блюдечко поставил, а он лакал. Только шум стоял. Сам, — и он улыбнулся.