Глава 3

Я поднялся. Олеся осталась у лежанки, с ладонью на боку Рогалика, она смотрела в дверной проём, туда, где сидел человек в тёмном пальто. Плюшка подняла голову, проводила меня взглядом и снова легла.

Я остановился у его столика. Золотарёв кивнул на стул напротив себя и подвинул ко мне вторую чашку, которую я до этого не заметил.

— Садись, Миша, чай стынет, — он убрал локоть со спинки соседнего стула. — Я за тебя заплатил.

— Зачем вы напоили зверя, Вениамин Аристархович? — спросил я, не трогая чашку.

— Давно хотел посмотреть, как ты живёшь, — он отпил из чашки, подержал чай во рту и проглотил. — Клиника у тебя выглядит прилично. Вывеска новая, стекло мытое. А грелень славный. Лакал как родной, я ему второе блюдечко чуть не налил, да пожалел.

Это был ответ на другой вопрос, и он знал, что я это понял. Я стоял над ним и смотрел на него, размышляя с чего начать, что он скрывает и сколько у меня времени.

Пальто на нём было тёмное и дорогое, с таким ворсом, который не мнётся от спинки стула. Белого костюма-тройки, в котором он впервые вошёл в мою клинику, я не увидел, зато трость была та же, прислонённая к столу, с серебряной волчьей головой на набалдашнике, потёртой до тусклости там, где за неё брались. Загар был свежий, не питерский. Зубы, когда он усмехался, блестели золотом ровно так, как я помнил.

Он никуда не торопился, сидел развалившись, и за то время, что я стоял, он дважды посмотрел на телефон, лежавший на столе. Взгляд был короткий, экран оставался тёмным.

Он никуда не спешил и при этом ждал сообщения. Я это отметил и положил рядом с остальным.

— За отравление зверя в заведении полагается протокол, — сказал я. — Я его сейчас и составлю. Марина!

Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и остановилась у прилавка. Половник она с собой не взяла, и это, по-моему, был хороший знак для Золотарёва, но временный.

— Марина, этот человек напоил Рогалика спиртным, — я показал на него. — Налил в блюдечко и подождал, пока зверь выпьет. Рогалик лежит в каморке, отоспится, но это сделал он.

Марина посмотрела на Золотарёва, потом на блюдечко, на чашку с чаем, из которой он только что отпил.

— Вон из моего кафе, — отрезала она. — И чай ваш мне не нужен, заберите свои деньги. Тут не наливают. Тут зверям даже со стола не дают, а вы им спиртное.

Золотарёв не спорил. Он достал из внутреннего кармана купюру, положил её на стол поверх чека за оплаченный чай, разгладил ладонью и встал. Поднимался он легко, без опоры на трость, которую он взял уже стоя, как зонт.

— Миша, я пришел не прощаться, — он застегнул пальто на верхнюю пуговицу. — Здороваться. Видеться мы с тобой теперь будем чаще. Когда именно, ты поймешь сам.

— Что вам нужно? — спросил я в лоб.

— Пока ничего, — он усмехнулся, и золото снова блеснуло. — До встречи.

Он прошёл между столиками к выходу, ни на кого не глядя, посетители смотрели в свои чашки. У двери телефон у него в руке вздрогнул, я это увидел по тому, как дрогнули пальцы. Он посмотрел на экран, улыбнулся ему шире, чем улыбался мне, и вышел. Дверь за ним закрылась.

Я стоял посреди зала и считал. Он ушёл ровно тогда, когда в руке дрогнул телефон. Это настораживало сильнее всего, того, что он успел сказать, вместе взятого. Ему написали, когда уходить, и это означало, что работает он не один.

— Это кто? — Марина смотрела на дверь. — Михаил Алексеевич, это кто вообще такой? Вы его знаете?

— Знаю, — я взял со стола чашку, которую он мне подвинул, и отставил на соседний столик. — Старый знакомый. Марина, его сюда никто не звал. Если он придёт ещё раз, не сажайте его, скажите, что мест нет, он поймёт. Рогалика до вечера не беспокоить.

Она кивнула и ушла обратно на кухню, а я вернулся в каморку.

Олеся сидела на корточках в той же позе, с ладонью на боку Рогалика. Плюшка лежала рядом с ним, прижавшись, и дышала ему в шею. Рогалик смотрел в стену.

— Кто это? — тихо спросила Олеся.

— Старый клиент, — буркнул я. — Очень старый, ещё с тех времён, когда у меня была одна кушетка и я сам мыл полы. Потом расскажу, Олесь, сейчас дай мне на него посмотреть.

Она посмотрела на меня, и я видел, что ответ ей не нравится, но переспрашивать при Рогалике она не стала. Золотарёва она не узнала, в тот раз она видела его издалека и один раз. Я присел рядом, положил ладонь Рогалику на грудь, под переднюю лапу, и подержал. Ядро било ровно, в том же ритме, что полчаса назад. Зрачок на свет из двери сузился так же лениво.

— Воду оставь, лампу убери, до вечера его не трогать, — я поднялся. — Не кормить. Проснётся, выпьет миску, попросит ещё. К вечеру будет бегать. Если начнёт дрожать или его вырвет, сразу звони.

— Вечером, все расскажу Олесь, сейчас мне надо в клинику.

Я быстро прошел в клинику и у двери поймал себя на том, что оглянулся на кафе.

***

В эти полчаса шёл обычный пятничный приём. Смолина отпускала парня с клеткой, стоя у двери кабинета и договаривая ему про капли, Люба за стойкой переписывала его карту в журнал, Пухлежуй лежал под её стулом и во сне перебирал лапами. Феликс сидел на жерди у окна с закрытыми глазами.

Дверь распахнулась от толчка плечом, и в приёмную вошла женщина лет сорока с переноской в обеих руках. Она шла к стойке, плача и говоря на ходу, и ни одного из этих занятий не прерывала.

— Он умирает, — с порога заявила она. — Девушка, он умирает, вы понимаете, он стоит дороже всей вашей клиники вместе с вывеской, я ближе ничего не нашла, у меня навигатор показал вас. Инна Львовна. Где врач? Мне нужен врач, сейчас, не через пять минут.

Переноска была дорогая, с окошком из толстого стекла. За окошком сидел зверёк размером с кошку, и Люба, наклонившись к стеклу, прищурилась, шерсть у зверька была из кристаллов. Под лампой над стойкой она переливалась синим и зелёным, и от каждого вдоха по ней шла волна.

— Шо это такое? — вполголоса спросила Люба у переноски.

— Это императорский шиншилловый дракончик, — Инна Львовна бросила перчатки на стойку. — Третий уровень. Где врач?

— Здесь, — Смолина подошла к стойке, вытирая руки салфеткой. — Смолина, врач. Что с ним и давно ли?

— Он лежит. С утра лежит, не ест, живот у него, вот, потрогайте, он как барабан, и урчит, я слышу, как урчит. Я его в смотровую не понесу, — Инна Львовна выставила ладонь, когда Смолина потянулась к переноске. — Только здесь. При мне. Я его из рук не выпущу, я знаю, как это бывает, унесли за дверь, а потом «мы сделали всё, что могли».

Она достала из сумки телефон и подняла его перед собой. Смолина увидела на экране себя, стойку и Любу, потом Инна Львовна повела телефоном в сторону переноски и обратно.

— Снимайте, — Смолина пожала плечами. — Люба, открывайте.

Люба открыла дверцу. Зверёк не вышел. Смолина достала его сама, обеими руками, и положила на стойку, прямо на журнал, потому что ничего другого под рукой не было. Зверёк лёг на бок и остался лежать. Он был тёплый, тяжёлый для своего размера, кристаллы под пальцами Смолиной были гладкие, прохладные и держались, когда она прихватила их щепотью и потянула. Живот под кристаллами был круглый и тугой, и когда Смолина положила на него ладонь, под ладонью заурчало.

Она отвела кристаллы на боку и под лампой посмотрела на кожу, она была розовая и чистая, без грибка, корок и серого налёта, который даёт стрессовый сброс у эфирных грызунов. Зрачки на свет сузились как положено. Температура, насколько её можно было оценить ладонью, была в норме.

— Несварение, — заключила Смолина. — Живот вздут, кожа чистая, Ядро по ритму в норме. Его чем-то не тем накормили.

— Только фирменным кормом! — Инна Львовна крупно снимала её лицо. — Вы что. Он ест только фирменный, у меня коробка, я могу показать, восемь тысяч коробка. Я его пирожком не кормлю, если вы об этом.

— Я ни о чём, — Смолина спорить не стала. — Люба, из шкафа мне препарат от вздутия, второй ряд, синий колпачок, и шприц на два.

Люба принесла. Смолина набрала дозу по весу, прикинутому на руках, обтёрла место под передней лапой и ввела. Зверёк не дёрнулся. Инна Львовна поднесла телефон к самой игле и держала, пока Смолина не вытащила её и не прижала ватку.

— Всё, — Смолина выпрямилась. — Через час должно стать легче. Оставляйте под наблюдение до утра, я за ним посмотрю.

— Да, я его оставлю, — Инна Львовна убрала телефон и достала из сумки кошелёк. — Я заберу завтра. С утра. Сколько аванс?

Люба назвала. Инна Львовна отсчитала наличными и положила на стойку рядом с перчатками. Люба пересчитала, убрала в кассу и раскрыла журнал на чистой странице.

— Телефон ваш. И паспорт зверя, пожалуйста, — Люба приготовила ручку.

— Телефон пишите, — Инна Львовна продиктовала номер, Люба записала. — Паспорт у мужа. Муж завтра привезёт. У него чип, считайте чип, там всё есть.

— Ксюша, — позвала Люба.

Ксюша вышла из коридора, на ходу поднимая запястье с браслетом, и навела его на зверька. Над запястьем развернулось окно.

[Вид: Дракончик императорский шиншилловый | Класс: Пет | Ядро: Уровень 3 | Сила 3 / Ловкость 4 / Живучесть 5 / Энергия 6 | Владелец: — | Состояние: нестабильность пищеварения, Ядро в норме]

— Третий уровень, — прочла Ксюша. — Владелец… Инна Львовна, тут владелец не записан. Пустая графа.

— Муж оформлял, значит, не дооформил, — Инна Львовна забрала перчатки со стойки. — Завтра привезёт паспорт, впишете. Я поехала, у меня машина на тротуаре.

Она ушла так же, как вошла, толкнув дверь плечом, и Люба успела увидеть в окно, как она садится в машину, стоящую двумя колёсами на тротуаре, и машина трогается.

Дверь закрылась.

— Дракончик, — проскрипел Феликс с жерди, не открывая глаз.

Люба посмотрела на него. Смолина тоже. В учреждении, где за фальшстеной кладовки спал настоящий дракон, это слово, сказанное вслух совой, звучало как провокация, и Феликс это знал.

— А можно его потрогать? — Паскаль высунул голову из коридора, из-за косяка, куда его отправила Люба при первом же «он умирает». — Он блестит. Я маленько, одним пальцем.

— Нельзя, — отрезала Смолина. — Ксюша, переноску.

Она взяла зверька со стойки обеими руками, уложила обратно в переноску, закрыла дверцу и понесла в стационар. У двери кладовки, мимо которой лежал путь, она задержала взгляд на фальшстене дольше, чем нужно, чтобы просто пройти мимо, и вошла.

***

Люба встретила меня у двери, раньше, чем я успел её за собой закрыть.

— Михаил Алексеевич, тут такое было, — она всплеснула руками. — Дамочка влетела, в слезах, с переноской, зверёк у неё, говорит, умирает, и дороже всей клиники, и ещё шо-то, я половину не разобрала. Екатерина Андреевна его тут же, на стойке, посмотрела и укол сделала. Дамочка аванс оставила, наличными, я ей по прайсу назвала, она отсчитала и всё. Зверёк в стационаре. За миллионы зверёк, Михаил Алексеевич, я такого в жизни не видела, он блестит.

— Владелец в чипе не записан, — добавила Ксюша из-за стойки. — Я проверила. Третий уровень, пет, графа владельца пустая. Она сказала, муж не дооформил, паспорт у мужа, завтра привезёт.

Я пошёл в стационар, на ходу прикидывая, что из услышанного меня беспокоит сильнее, третий уровень, пустая графа или слово «умирает», сказанное про зверя, которого посмотрели на стойке и оставили на ночь.

В стационаре Смолина стояла у клетки на нижнем ярусе и писала в карту. Зверёк сидел в клетке. Он сидел столбиком, держа в передних лапах пучок сена, и грыз его громко, а кристаллы на нём переливались под лампой стационара синим и зелёным. Живот у него был круглый, но по-здоровому, и когда я открыл дверцу и положил на него ладонь, он был мягкий.

Для вздутия это было слишком быстро. Препарат от вздутия работает час, два, и зверь ещё полдня ходит вялый, а этот сидел и грыз сено через сорок минут после укола. Я посмотрел на часы, посмотрел на карту в руках Смолиной, где стояло время укола, и посчитал ещё раз. Сорок три минуты. Но вот же он сидит.

Я оставил ладонь на нём и приоткрылся.

«…тепло… не колет… шуба тяжёлая… чешется…»

Шуба тяжёлая. Зверёк весил как кошка, а шерсть у него была из камня, и камень при таком весе должен был тянуть. Я списал это на кристаллы и отложил. Чешется, с этим понятно, у него зудела кожа под кристаллами, он дважды за минуту прошёлся задней лапой по боку, и кристаллы при этом звякнули.

Я поднял запястье с браслетом и навёл на него.

Браслет показал третий уровень, пет и норму по всем графам, от пищеварения до Ядра. Императорский шиншилловый дракончик, вид я знал по справочнику и один раз видел живьём, на выставке, под стеклом и с охранником рядом. Зверёк размером с кошку, у которого кристаллы растут прямо из кожи, и сам растёт медленно и стоит дорого, а болеет редко. Ядро третьего уровня при таком размере тела держит кристаллы и ничего больше, боевой ценности в нём никакой нет, зато на выставках за него дерутся.

— Третий уровень, Екатерина Андреевна, — сказал я вслух. — По бумагам наш потолок второй. Резать выше второго нам нельзя, это я знаю точно, а держать третий уровень в стационаре ночь, при свидетеле с телефоном, об этом нас может спросить надзор. И мне нечего будет ответить, кроме того, что зверю было плохо.

— Я его не принимала, — Смолина не подняла головы от карты. — Я ему живот спасала. При свидетеле с телефоном. Если бы она его не снимала, я бы сделала то же самое.

— Расскажите про телефон, — попросил я.

— Снимала всё. Меня, стойку, Любу, зверька в переноске, укол крупно, иглу. Потом убрала и достала кошелёк, — Смолина закрыла карту. — Я не люблю, когда снимают. Но зверю от этого не хуже, а ей, видимо, спокойнее.

Я вышел из стационара и прошёл в ординаторскую, к регистратору. Камер в клинике четыре, на входах и в новом крыле, и ни одна из них не смотрит в стационар и в смотровую, это сделано нарочно. Та, что над входом, видит стойку целиком. Я отмотал на час назад и посмотрел, как в приёмную входит женщина с переноской, как Люба отбирает переноску, Смолина кладёт зверька на журнал, и как женщина всё это время держит перед собой телефон. Телефон она держала впереди себя, на вытянутой руке. Она снимала укол, Любу и стойку с бланками. На Смолину она навела телефон дважды.

Я не стал стирать запись. Если у неё есть видео, у меня должно быть своё, с другого угла.

В приёмной Люба ждала меня с журналом.

— Михаил Алексеевич, за ночь ей выписывать по верхней строке?

— По верхней, — кивнул я. — И наблюдение, препарат, и то, что она у нас полчаса кино снимала, тоже по верхней. Привезёт муж паспорт, тогда и поговорим про скидки.

Дверь хлопнула, вошёл Саня с сумкой через плечо, красный с улицы. Он бросил сумку на стул, протянул Любе бланк и спросил, не было ли без него чего интересного, Люба открыла рот, чтобы рассказать про дамочку, а я её опередил, потому что рассказать надо было другое и всем сразу.

— Так, бойцы. Слушайте сюда, — я встал к стойке. — В кафе напротив сидел Золотарёв. Сидел долго, пил чай. Напоил Рогалика спиртным из блюдечка, чтобы Олеся позвала меня, или просто так, я не знаю. Ушёл, когда ему пришло сообщение на телефон. Сказал, что здоровается и что видеться мы теперь будем чаще.

Ксюша за стойкой побледнела. Она видела его сама, когда он приходил сюда с тростью и с Климом, кнопка под стойкой, на которую она сейчас положила руку, не глядя, была привинчена после той истории.

— Та хто ж такой этот Золотарёв? — спросила Люба.

— Тот, с тростью? — Саня повернулся к ней, потом ко мне. — Любовь Степановна, он был до вас. Мих. Он же тогда баргеста нам подкинул. Своего бронированного. С подставой. Это он?

— Он. Тот самый, с тростью. Постарел не сильно.

Саня присвистнул. Баргеста он помнил лучше меня, это он тогда прятался от Золотарёва и потом неделю рассказывал об этом как о боевой операции.

— И он сидел у Марины? — Саня ткнул пальцем в окно. — Через дорогу? Чай пил?

— Чай пил, — повторил я. — Совпадений я не люблю. Но зверёк, которого привезли, здоров, а дамочка на Золотарёва ничем не похожа, кроме того, что оба пришли в пятницу. Пока это два события. Если это одно и то же, мы это скоро узнаем.

— Товарищ главврач, — Феликс открыл глаза на жерди. — Я бы ввёл усиленный режим. Комендантский. Посторонних в стационар не пускать, сову не трогать, двери запирать, бланки убрать со стойки, этот бардак с бланками я вижу третий день.

— Вводи, — разрешил я. — Только без построения личного состава в семь утра, мне потом Люба жалуется.

Бланки со стойки действительно стоило убрать, об этом я сам думал третий день, так что Феликс попал в точку.

Пухлежуй вылез из-под стула Любы, подошёл ко мне и старательно облизал ботинок, от носка до шнурков. Усиленный режим его не касался, он это знал.

***

Денисов сидел на камне в десяти метрах от зверя и смотрел, как тот дышит.

Коповник лежал у самой воды, на четырёх, с ладонью на земле, так, как лёг три часа назад. Сено на груди медленно поднималось и опускалось, раз в полминуты. Мох на ветвях костяка, там, где он просвечивал сквозь сено, подсыхал по краям и из зелёного становился бурым. Денисов это записал.

Часовой замер он сделал по листку Петровича, по порядку, температуру мха на груди, пульсацию ладонью, сколько раз в минуту, и цвет мха по шкале, которую сам же придумал утром, от «ярко-зелёный» до «бурый». Пульсация была та же, что час и два часа назад. Он записал цифру, спрятал листок в нагрудный карман и сунул руки под мышки, потому что пальцы после ладони на холодном сене переставали слушаться.

На том берегу квадроциклы стояли там, где заглохли. Люди на них сидели боком и курили, а старший, с ружьём на плече, ходил вдоль воды туда и обратно, глядя на зверя. Ружьё он не снимал.

Матвей стоял на этом берегу, у пикапа, с трубкой в руке. Трубка была толстая, с антенной в палец длиной, шнур от неё уходил в кабину, к чёрному ящику на сиденье. Спутниковый телефон Денисов видел второй раз в жизни, первый раз в академии, на стенде, и он знал, сколько стоит минута. Матвей, по-видимому, знал тоже, он полтора часа не включал ящик и набрал, только когда старший на том берегу снял ружьё с плеча и пошёл к воде.

— Ричард. Это Матвей. У брода, — сказал Матвей в трубку. — Зверь лёг. Люди из райцентра стоят на том берегу, четверо, с ружьём. Нет, не стреляли. Стоят. Да.

Он слушал. Потом он отвёл трубку от уха и, держа её на вытянутой руке, крикнул через воду:

— Эй! Старший! Хозяин с тобой говорить будет. Иди сюда.

Старший посмотрел на трубку, на зверя, потом на Матвея. Он повесил ружьё на плечо и пошёл через брод по камням, обходя зверя по самой кромке воды, и Денисов видел, что на зверя он смотрит всё время, пока идёт, и ни разу не оступился. У пикапа он взял трубку, приложил к уху и сказал:

— Слушаю.

Что говорил Ричард, Денисов не слышал. Говорил он недолго. Старший стоял, глядя в землю, и отвечал через паузы:

— Да. Понял. Да. Уходим.

Он вернул трубку Матвею, посмотрел на зверя ещё раз, с этого берега, вблизи, и пошёл обратно через брод. На том берегу он сказал что-то своим, квадроциклы завелись, один за другим, и ушли вверх по дороге, в сторону райцентра, шум их Денисов слышал ещё минуты две, пока они не скрылись за лесом.

Матвей снова прижал трубку к уху.

— Ушли, — доложил он. — Да, все. Понял. Есть никого.

Он положил трубку на сиденье, отключил ящик и закрыл дверь кабины. Потом он посмотрел на Денисова.

— В понедельник он будет сам, — сказал Матвей. — До понедельника чтобы в лесу никого. Это он так сказал. Три минуты, — он кивнул на ящик. — Три минуты, как за бензин на месяц.

Денисов достал свой телефон. Одна палочка держалась, он набрал Михаила Алексеевича, стоя на камне и подняв телефон выше головы, как делал весь день.

— Михаил Алексеевич, — заговорил Денисов. — Они ушли. Матвей позвонил Сенклеру по спутниковому, Сенклер поговорил со старшим, и они уехали. Зверь спит. Замер ровный, пульсация та же, что в два и в три, мох подсыхает по краям, я записал.

— Хорошо, — в трубке было слышно, как Михаил Алексеевич выдохнул. — Хорошо, Кирилл. В воскресенье я приеду, посмотрю сам. До воскресенья замеры по графику, ночью каждые два часа, днём каждый час. Спать между ними. Не забывай есть.

— Понял, — сказал Денисов — Михаил Алексеевич, а комиссия? Вы сказали «сдал», а они что? Про зверя, про то, что по телефону?

Пауза затянулась, и Денисов подумал, что связь пропала.

— Записали в протокол, — сказал я. — Как положительную характеристику.

Короткие гудки. Денисов опустил телефон и посмотрел на зверя. Тот дышал, сено на груди поднялось и опустилось.

— Доктор сдал, — сказал ему Денисов. — А нас с тобой записали в протокол.

Зверь дышал.

Матвей обошёл пикап, открыл дверь с другой стороны и достал из-за сиденья термос и два стакана. Поставив стаканы на капот, он открутил крышку.

***

Клиника закрывалась в восемь. Люба ушла первой, с пакетом, в котором, по её словам, был шоколад для «Праги», и я не стал спрашивать, зачем ей шоколад, если торт отложен до статуса. Ксюша задержалась у стойки, убирая бланки в ящик по приказу Феликса, и ушла, когда Феликс сказал, что принимает работу. Петрович вышел из лаборатории, запер её на ключ и молча ушёл, кивнув мне один раз.

Смолина постучала в дверь кабинета в десять минут девятого.

— Вы обещали вечером, — она села на стул напротив стола, не снимая халата. — Про Броды. С утра вы не звонили, я два раза смотрела телефон, потом вы пришли и сказали «сдал», потом приехала дамочка. Я до сих пор знаю только то, что вы сказали у двери, залез внутрь и уколол.

Я рассказал по порядку, начав с аудитории и четверых за столом. Первый звонок пришёлся между билетами, Денисов вышел на пустой покос, холма там не было, и я велел ему искать мох на стволах на высоте трёх метров. Второй звонок Дронов заставил меня принять на громкой связи, Денисов докладывал с берега на весь класс. Дальше были бедро, ветви костяка и прогал у земли, куда он полез со шприцем Жане, и связь, которая оборвалась на слове «потому что». Закончил я поездкой в такси на Литейном и звонком, зверь лёг, Денисов цел, весь в сене до волос.

Смолина слушала молча, не перебивая, и, когда я закончил, спросила:

— Доза?

— Сто пятьдесят миллилитров. Весь шприц.

— Куда? — она загибала пальцы.

— Под грудную ветвь, снизу вверх, в самое тёплое место. Это Ядро, оно там, я под ним лежал и знаю, где у него горячо.

Она дошла до вопроса, на который я весь день отвечал сам себе и ни разу не ответил так, чтобы себя устроить.

— Чем вы будете держать Ядро? — Смолина опустила руку. — Стабилизатора нет, вы его весь на медведя потратили, заказ не пришёл. Ударная доза седативного в гаснущее Ядро, Михаил Алексеевич. Он скоро проснётся, и дальше что?

— Нечем, — признал я. — Держать нечем. Стабилизатор не пришёл, и когда придёт, я не знаю. Через три дня Петрович разложит пробы по фракциям и покажет, что там связано с эфиром, и тогда мы хотя бы поймём, с чем воюем. До тех пор у меня есть Денисов с листком, замеры каждый час и моя голова. Это всё.

— Негусто, — Смолина помолчала. — Но честно.

Она не стала говорить, что это безнадёжно, я был ей за это благодарен. Она смотрела на стол, на мой блокнот, и я видел, что она прикидывает так же, как я прикидывал весь день, час, три, к вечеру, а вечер уже наступил, Денисов звонил в четыре, и зверь дышал.

— Екатерина Андреевна, — я закрыл блокнот. — Имя Золотарёв вам что-нибудь говорит?

— Нет, — она подняла глаза. — А должно?

— Саламандра, — начал я. — В самом начале этого года его саламандра попала ко мне, долго рассказывать, и в итоге он назначил мне за неё долг. Потом баргест, бронированный, с подставой, которую он сам же и устроил, чтобы меня взять за горло. Потом Комарова, инспекция, и это тоже было не без него. Я ему выплатил пятьдесят тысяч и думал, что мы в расчёте.

Смолина слушала так же, как слушала про Броды, не перебивая, и я видел, что имя она запомнила с первого раза и уже разложила по полкам, саламандру отдельно от баргеста, а Комарову отдельно от них обоих.

— И он сел пить чай напротив, — Смолина сказала это без вопроса.

— И напоил Рогалика из блюдечка, — подтвердил я. — И ушёл, когда ему написали.

— А дамочка?

— А дамочка привезла здорового зверя с чипом, в котором нет хозяина, и сняла на телефон, как мы его лечим. Может, это одно и то же, а может, два разных дела. Случились они в один день, этот день я запомню.

Смолина встала и одёрнула халат.

— По чипу можно найти заводчика, — она застегнулась. — Номер чипа в базе зарегистрирован на питомник, даже если владелец не вписан, иначе бы чип не читался. Завтра с утра я позвоню, у меня есть знакомые в двух питомниках, которые занимаются кристаллическими. Узнаем, кому продавали и когда.

— Звоните, — я тоже встал. — И спасибо.

— Пока не за что, — она открыла дверь. — Спокойной ночи, Михаил Алексеевич.

Дежурить оставался Саня. Он сидел в ординаторской на кушетке, с телефоном, и, когда я вошёл, поднял на меня глаза. До конца его срока оставалось четыре дня, и он их считал.

— Неделя без выходных, Мих, — напомнил он. — Третья ночь. Я не ною, я веду счёт.

— Веди. К зверьку в стационар заглядывать каждые два часа, записывать, сидит или лежит, ест или нет. Ничем не кормить, кроме сена. Ничем, Шестаков.

— А если он попросит?

— Он не говорящий, — отрезал я. — Если заговорит, звони мне, это будет важнее сена.

Саня хмыкнул и не разуваясь лёг на кушетку. Я погасил свет в кабинете, проверил стационар сам, зверёк сидел в углу клетки, грыз сено и переливался. Я закрыл дверь.

Дома пахло жареной картошкой. Олеся стояла у плиты, и, когда я вошёл, она не обернулась, а сказала в сковородку:

— Проснулся, — она сняла её с огня. — Выпил миску воды, целиком, потом залез под лежанку и сидел там, пока я лампу не выключила. На лампу он обиделся. На меня, по-моему, тоже, но меньше. Плюшка его всего вылизала и легла сверху. Он сейчас спит, с закрытыми глазами. Я проверяла.

— Хорошо, — отозвался я. — Под лежанкой это нормально, там темно и своё. Воду ему меняй два раза, пить он будет много, и не удивляйся, если завтра он будет тише обычного.

— Миш, — она обернулась. — Кто это был?

Я сел за стол. Шторм лежал на диване, на моём месте, и, когда Олеся прошла мимо с тарелками, он подвинулся, освобождая ей край, и снова растянулся, когда она села. Я сел с другой стороны и получил короткий разряд в бедро, как всегда. Он проделывал это каждый вечер, и каждый вечер я вздрагивал.

— Золотарёв, — выдохнул я. — Тот, что был в самом начале. Саламандра, долг, баргест, я тебе про него рассказывал.

— Не помню такого, — она поставила передо мной тарелку. — Ешь. И что он хотел?

— Значит, позже расскажу, — я взял вилку. — А хотел он пока ничего. Так и сказал, пока. И это слово мне нравится меньше всего, что он сегодня сказал.

Олеся посмотрела на меня, потом на Шторма и стала есть. Я ел картошку и думал про тяжёлую шубу. Зверёк размером с кошку, шерсть из камня, и это нормально, так и должно тянуть, вот только он сидел и грыз сено через сорок три минуты после укола от вздутия, и Смолина сказала «несварение» по всем признакам, они были правильные. Потом я думал про телефон Золотарёва, лежавший экраном вверх, и про сообщение, которое пришло к нему у двери, про то, что завтра суббота, и дамочка приедет за зверем с утра, с мужем и с паспортом или без них.

Я доел и понял, что засыпаю за столом. Олеся забрала тарелку и сказала, чтобы я шёл, она сама. Я дошёл до кровати, лёг и уснул раньше полуночи, в первый раз за неделю.

***

В субботу я открыл клинику без четверти девять. Саня спал на кушетке в ординаторской, в ботинках, с телефоном на груди, и проснулся от того, что я включил свет.

— В шесть заглядывал, — сообщил он, не открывая глаз. — Сидел. Грыз. В четыре тоже сидел. В два лежал, но сидя, ну ты понял. Записано, Мих, всё записано, на столе листок.

Листок лежал на столе, и на нём было четыре строчки его почерком, с временем. Я прочёл их, пока снимал куртку, и всё в них было хорошо.

Ксюша пришла сразу после меня, повесила пальто и пошла в стационар первой, как ходила каждое утро, здороваться со зверями до того, как включит компьютер. Я ещё держал куртку в руках, когда она позвала меня оттуда.

— Михаил Алексеевич!

Голос был тихий, я бросил куртку на пол и пошёл.

Зверёк сидел в углу клетки, в том же углу, где сидел вечером. Он был серый, не переливался и не блестел, кристаллов на нём не было, под лампой стационара сидел обычный серый зверёк размером с кошку, с короткой тусклой шерстью, и смотрел на меня.

На лежанке под ним лежала горсть мутного серого пуха. Пока я смотрел, зверёк поднял заднюю лапу, почесал бок, и с него посыпалась ещё одна горсть.