Глава 4

Куртка так и осталась лежать на полу ординаторской, за ней я не пошёл. Я открыл клетку и взял зверька на руки.

Вчера он сам жаловался на тяжёлую шубу, а я ещё думал, что шерсть из камня так и должна тянуть. Сейчас в ладонях у меня сидело существо размером с кошку и весом с кошку, тёплое, с частым дыханием под рёбрами. С него на халат сыпался мутный серый пух. Я прижал ладонь к его груди и приоткрылся.

«…холодно… голый… чешется… где шуба… где моя шуба…»

Он не понимал, что произошло, жаловался на сквозняк, которого в стационаре не было. Я навёл браслет с запястья. Над рукой развернулось окно.

[Вид: Дракончик императорский шиншилловый | Класс: Пет | Ядро: Уровень 3 | Сила 3 / Ловкость 4 / Живучесть 5 / Энергия 6 | Владелец: — | Состояние: стабильно]

Ядро третьего уровня, ровное, как вчера. Я свернул окно и прощупал живот: мягкий, без барабана, кишечник работал, зверёк при этом возмущённо дёрнул задней лапой и выдал мне в ладонь ещё горсть пуха. По всем признакам, какие я умел читать руками и браслетом, передо мной сидел здоровый зверь. У него только не было шерсти.

— Ксюш, лупу, — попросил я, не оборачиваясь.

Она подала лупу раньше, чем я договорил. Я снял с халата один волос, с бока, из длинных. Под стеклом он выглядел точно как в справочнике: прозрачный стержень, кристалл во всю длину, грани.

Целый он был только у кончика. От корня примерно до половины стержня шла муть, ровная, с чёткой границей, лежавшей поперёк волоса, как будто его макнули в молоко до половины и дали высохнуть.

Я снял второй волос, с загривка, и третий, с хвоста. Та же картина, та же полоса, граница точно на одной высоте.

Пока я смотрел, я молчал, слушая, как Ксюша рядом переступает с ноги на ногу. Она хотела спросить, но не спрашивала, за что я был ей благодарен: отвечать мне пока было нечего.

Снаружи так не покрасишь. Если бы его чем-то облили, муть шла бы с кончика, пятнами, по-разному на каждом волосе. Эта шла от кожи, изнутри, со скоростью, с какой растёт сам волос, остановившись на всех трёх в одном и том же месте.

— Так, — я опустил лупу. — Ксюш, слушай и запоминай, повторять не буду, некогда. Его не мыть. Руками не трогать, перчатки, и мне тоже перчатки, я уже нахватался. Отдельный бокс, тот, что у стены, лампу не ставить. Пух с лежанки собрать в пакет, весь, до последней ворсинки, и с пола тоже, и с моего халата, если успеешь раньше, чем я его сниму.

— Собрать, — повторила она тихо. — А лежанку?

— Лежанку в тот же пакет. И пакет завязать и подписать, время и дата.

Она кивнула и ушла за перчатками, а я остался со зверьком на руках и с тремя волосками на стекле лупы. Он перестал дрожать, пригрелся и начал тыкаться носом мне под мышку, искать, где теплее.

Телефон у меня был в кармане халата. Петрович ответил на четвёртом гудке. По голосу я понял, что он в постели.

— Петрович, это Михаил. Суббота, я помню. У меня зверь с погашенными кристаллами, за ночь облинял, прямо в стационаре, и мне нужно, чтобы вы на это посмотрели, я уже посмотрел и себе не верю.

— Еду, — буркнул он и положил трубку.

Он не спросил, что за зверь и какие кристаллы. Я отдельно отметил себе, что у этого человека надо учиться разговаривать по телефону.

Смолина ответила сразу, на фоне шёл уличный шум.

— Я в такси, Михаил Алексеевич, — сообщила она раньше, чем я успел открыть рот. — Я с семи звоню в питомники, в одном взяли трубку, заводчик будет после обеда, обещали перезвонить. Минут через двадцать буду. Что у вас?

— У меня он лысый.

Пауза в трубке была короткая.

— Полностью?

— Полностью. Здоровый, Ядро ровное, живот мягкий, и лысый. Муть на волосе от корня, Екатерина Андреевна. Полосой. Я вас жду.

— Ничего не мойте, — отрезала она и отключилась.

Я хотел ответить, что до этого додумался и сам, но говорить это было уже некому. Зверёк под мышкой зевнул.

В третий раз звонить не пришлось, позвонили мне. Денисов звонил с утренним замером. Голос у него после ночи осип.

— Пульсация та же, Михаил Алексеевич. Что в четыре, что в шесть, что сейчас. Спит. Мох по краям бурый, дальше не пошёл, я мерил линейкой по ветке, которую вчера отметил. Матвей с ночи здесь, у пикапа, с биноклем. На дороге тихо.

— Ел что-нибудь?

— Ел. Матвей привёз хлеб и сало.

— Я про зверя, Кирилл, — уточнил я.

— Нет, — он, судя по шороху, переложил телефон в другую руку. — Он не просыпался.

Я посмотрел на дракончика у себя под рукой, на три волоска на стекле, на дверь стационара, за которой Ксюша гремела коробкой с перчатками. Потом сказал то, что нужно было сказать.

— Кирилл, воскресенье под вопросом. У меня тут ночью случилось такое, что я не знаю, смогу ли завтра выехать. Я скажу вечером.

В трубке стало тихо. Он молчал, с его стороны слышно было, как шумит вода у брода.

— Справишься? — спросил я.

— Справлюсь, — ответил он после паузы. — Замеры каждый час. Если проснётся, звоню вам сразу.

— Если проснётся, отходишь на двадцать шагов и уже оттуда звонишь. Я серьёзно, Кирилл. Отойти, потом звонить, в таком порядке.

— Отхожу, потом звоню. Понял.

Я нажал отбой и постоял с телефоном в руке. Четыре тонны ферала в лесу, без стабилизатора, с одним молодым врачом и одним егерем, а я собирался сидеть с лысым зверем в городе. Думал я об этом ровно столько, сколько убирал телефон в карман. Потом пошёл к боксу.

Ксюша успела постелить в бокс чистую пелёнку. Я опустил зверька внутрь. Он сразу свернулся в самом тесном углу, дрожа мелко и часто. Холода в стационаре не было, он дрожал от обиды. Серым покрывалом с полки, какими мы накрываем клетки нервных пациентов, я накрыл бокс целиком, оставив щель для воздуха. Под покрывалом дрожь прекратилась почти сразу.

— А он не задохнётся? — Ксюша стояла рядом с пакетом в руках, перчатки на ней были на два размера больше.

— Там щель. Ему темно, тепло и никто не смотрит, для него сейчас это и есть лечение. Пакет?

— Собрала. С пола тоже. Там ещё под клеткой было, я фонариком светила.

— Умница. Подпиши и в лабораторию, на стол, Петровичу.

Из ординаторской вышел Саня, с отпечатком кушетки на щеке, в тех же ботинках и с телефоном в руке. Он заглянул в клетку, в пустую, посмотрел на накрытый бокс и на мой халат в пуху.

— Мих, — он почесал щёку с отпечатком. — Я в шесть заглядывал. Он блестел. Я тебе отвечаю, он блестел, как эта, как люстра в ресторане, я ещё подумал, зараза, дорогой какой.

— А в восемь?

— В восемь я это, — он потёр отпечаток на щеке. — Проспал я восемь, Мих. Я в шесть лёг на минуту.

— Я знаю, что в шесть он блестел, — я стянул халат через голову и аккуратно, пухом внутрь, свернул его в рулон. — В шесть он блестел, в девять он лысый, а между шестью и девятью к нему никто не подходил, это я тоже знаю. Иди умойся, Саня. У тебя кушетка на лице.

***

Четверо появились на крыльце в начале десятого. Любовь Степановна как раз несла из подсобки пирог в полотенце и до стойки не дошла.

За стеклом входной двери, на крыльце, стояли четверо. У двоих телефоны торчали на палках выше голов, третий держал на плече камеру с мохнатым микрофоном, четвёртая, в красной куртке, тянула к стеклу диктофон.

Снимали они всё подряд: стойку, журнал на стойке, вешалку, Пухлежуя, который вылез из-под стула посмотреть, кто пришёл, и Феликса на жерди у окна. Феликс при виде камеры медленно закрыл глаза и стал чучелом.

Люба положила пирог на стойку, подошла к двери, повернула защёлку и встала к стеклу спиной, во всю свою ширину. Снаружи заволновались, один из телефонов на палке поехал вверх, чтобы снимать поверх её головы. Люба подняла руку с полотенцем и завесила им стекло сверху.

Паскаль, сидевший на стене у шкафа, за эти секунды успел уйти в цвет обоев, в бежевый с мелкой полоской. Выдавал его только один глаз, не прикрытый вовремя.

Пухлежуй подошёл к стеклу вплотную, встал на задние лапы, упёрся передними в дверь рядом с Любиным боком и лизнул стекло снизу вверх, широко, оставив на нём мокрую дорожку. С той стороны на эту дорожку немедленно навели все четыре объектива.

— Это клиника Покровского? — крикнул через стекло тот, что с камерой. — Где погубили зверя за восемь миллионов? Вы администратор? Вы можете прокомментировать?

Люба не обернулась.

— Та шо вы тут колотите, — сказала она через плечо, громко и певуче, так, чтобы слышно было на всём крыльце. — У нас санитарный час. Приём с десяти. А зверей тут только лечат, и шо вы там себе напридумывали, то ваше дело, а не наше.

— Мы подождём! — крикнула красная куртка.

— Та ждите на здоровье. Крыльцо общее.

Ксюша выглянула из коридора, увидела спину Любы, четыре головы за стеклом и мокрую дорожку от Пухлежуя. В стационар она побежала, не снимая перчаток.

— Михаил Алексеевич, — выпалила она с порога. — У нас там такое.

— Что? — Я не поднял головы от стекла с волосками.

— Журналисты. На крыльце. Четверо. Люба их не пускает, а они снимают. Всё снимают. Стойку, Феликса. Пухлежуй им стекло облизал.

***

Я вышел в приёмную в чистом халате, застёгнутом на все пуговицы, и встал за стойку. Люба всё так же стояла спиной к двери, полотенце с её руки сползло, так что через стекло меня увидели сразу. Стучать стали громче, в четыре руки, телефоны на палках поднялись выше.

Четверо. Камера на плече, два телефона, диктофон. Я прикинул, сколько стоит такая камера, и вышло, что блогер с пустыря такую не купит, её выдаёт редакция. А редакция, отправившая человека с камерой к девяти утра в субботу, знала, зачем отправляет.

— Михаил Алексеевич, в полицию звонить? — Люба говорила тихо, одними губами, продолжая улыбаться стеклу. — Я ж не знаю, шо им можно, шо нельзя. Крыльцо общее.

— Не звонить. Полиция приедет через сорок минут и попросит их не шуметь, а они за эти сорок минут снимут, как к нам едет полиция.

— Я выйду, — Саня уже стоял у двери, умытый, с мокрой чёлкой. — Мих, я с ними поговорю. Я умею с такими, я их с барахолки знаю, таких.

— Куда ты. Ты им скажешь три слова, а они из них сделают десять, для газеты. Стой здесь. Я сам.

Я обошёл стойку, попросил Любу отойти, повернул защёлку и вышел на крыльцо, закрыв дверь за собой плотно, до щелчка.

Снаружи было холодно, по-октябрьски, с ветром с проспекта, в халате я это почувствовал сразу. Четверо стояли полукругом, камера смотрела мне в лицо с расстояния в метр. Я заговорил первым, раньше, чем кто-то из них набрал воздуха.

— Доброе утро. Что у вас здесь происходит?

Вопросы у них были заготовлены под мои оправдания, а на встречный вопрос заготовки не нашлось, поэтому начали они все разом.

— Правда ли, что вчера в ваш пет-пункт привезли выставочного зверя третьего уровня, а сегодня утром он лысый?

— Правда ли, что укол ему делала врач, которая раньше работала в структурах Синдиката?

— У вас лицензия до второго уровня. Зверь третьего. Вы это подтверждаете? — левый телефон на палке качнулся ко мне.

— Сколько он стоит, восемь миллионов или двенадцать? Нам назвали две цифры.

— Вы будете платить владельцу? Клиника застрахована? — правый не дал мне и секунды.

Я слушал, не перебивая, глядя на каждого, кто говорил. Камера спросила про лысого. Красная куртка спросила про Смолину, причём сказала точно, «в структурах Синдиката», с чужих слов на бегу так не скажешь. Левый телефон спросил про лицензию, правый про деньги, и правый же про страховку. Порядок я запомнил. Ничего в нём не торчало: зверь, врач, лицензия, цена, кто платит. В таком порядке пишут готовую заметку.

Когда они замолчали, ветер снова стал слышен.

— Клиника комментариев не даёт, — я сунул руки в карманы халата. — На крыльце не снимать. Приём с десяти.

Я повернулся и зашёл внутрь. Доводчик закрыл за мной дверь. Стук начался снова, но уже без азарта.

В приёмной я прислонился к стойке спиной и дал себе ровно одну минуту. Я считал по часам над дверью.

Они знали про зверя. Знали уровень. Знали, что укол делала Смолина, знали про Синдикат, а этого в интернете нет, Смолина о себе в сетях не пишет ничего. Знали про наш потолок по лицензии, второй уровень: это в реестре висит, но надо знать, где смотреть. Знали цену, две цифры, спрашивали, какая из них верная, как будто я должен был поправить. Всё это они знали с утра субботы, когда за зверем ещё никто не приехал.

Инна Львовна с паспортом и мужем пока не появлялась, Люба с девяти дважды набрала номер из журнала, дважды послушала гудки. А я ещё вчера за ужином думал, что приедет она с утра, как обещала.

Четверо на крыльце не могли узнать про лысого зверя раньше, чем его увидела Ксюша. Это означало одно. Историю им сложили вчера вечером, целиком, с лицензией и с ценой, когда зверёк ещё сидел в клетке, блестя на всю шубу. Сложивший её точно знал, что к утру блестеть он перестанет.

Я вспомнил статью про живодёрню, пустую приёмную после неё, Панкратыча с багровым лицом в дверях. Тогда мы выкрутились прямым эфиром с мангустом на столе, но тогда у меня хотя бы не было лысого зверя третьего уровня в стационаре с пустой графой «владелец» в чипе.

Минута кончилась. Я оттолкнулся от стойки.

— Михаил Алексеевич, — Люба подобрала с пола полотенце и теперь держала его в обеих руках, прижав к груди. — У них же на палках телефоны. Они и через стекло всё снимут, шо ни делай. И Феликса снимут, и Пухлежуя.

— Пусть снимают, — я оттолкнулся от стойки. — Нам скрывать нечего.

Смолина приехала в половине десятого, Петрович на пять минут позже. К десяти мы сидели в ординаторской втроём, а Люба за дверью принимала первых записанных, повторяя каждому, что крыльцо общее, а ругаться на нём не надо. Четверо с крыльца никуда не ушли. Люба докладывала об этом через каждые десять минут, приоткрывая дверь на ладонь.

Петрович раскладывал пух из пакета на предметном стекле, по щепотке, зубочисткой, отодвигая каждую от предыдущей на сантиметр. Ксюшин пакет он вскрыл ножницами по краю, не трогая узла. На столе перед ним лежали мои три волоска, к ним он пока не притронулся.

— Они одинаковые, — сказал он, глядя в лупу. — Пух с лежанки, пух с пола, пух с халата. Полоса на одной высоте. Чем бы это ни было, оно сработало по всей шкуре разом.

Смолина взяла у него лупу без спроса. Она смотрела на волос дольше, чем смотрел я, молча. Два раза она повернула стекло к окну, к свету, один раз поднесла к самым глазам, без лупы. Потом она положила лупу на стол и выпрямилась.

— Это не лекарство, — произнесла она. — Это закладка.

— Что такое закладка? — спросил я, хотя слово мне уже не нравилось.

— Реагент. Он сидит в кристалле, в самой решётке, и ничего не делает. Он спит. Можно кормить зверя, мыть его, возить на выставку, и ничего не будет, пока в кровь не придёт препарат. Стандартный. Любой препарат от вздутия, в этой группе их четыре, и все четыре его будят. Тогда он идёт по волосу от корня, с кровью, и гасит кристалл, слой за слоем, вот так, — она показала ногтем полосу на волосе. — Двое-трое суток зверь ходит и блестит, а когда муть доходит до середины стержня, кристалл отходит от корня, и шуба осыпается за одну ночь. Зверь здоров. Шерсть отрастёт месяца за три, обычная, серая, кристаллов на ней уже не будет. На выставку такой зверь не поедет никогда.

Петрович перестал раскладывать пух.

— Вы это видели, — проговорил он без вопроса в голосе.

— Видела, — Смолина не отвела глаз. — Два раза. Такое делали под выставки, конкурентам, за два дня до показа. Хозяин сам привозил зверя к своему врачу со вздутием, врач сам колол, и после этого хозяин не мог никому ничего предъявить, потому что укол был правильный. Подробностей я сказать не могу. У меня бумага.

— Какая бумага, Екатерина Андреевна?

— Бессрочная, Михаил Алексеевич. Вы же знаете.

Я знал. Про эту бумагу она сказала ещё на собеседовании. Я ни разу не спрашивал, что под ней, сейчас тоже не собирался. Сейчас мне нужно было другое.

— И доказать это нельзя, — сказал я. — Зверь здоров, укол стандартный, препарат из нашего же шкафа, у нас на него есть накладная, а у них есть видео, где ваша рука и наша игла.

— Можно.

Она сказала это так, как говорила «несварение» вчера: буднично, не поднимая голоса. Лишнее подтверждение тому, что она профи в своей области.

— Муть идёт от корня со скоростью роста волоса, не быстрее. Реагент не умеет расти, он едет на том, что растёт. Полоса на волосе, от корня до границы, это время. Часы с момента, когда закладка проснулась. Померить полосу, разделить на скорость роста для вида, получить срок. Если закладку поставили до нас, срок будет больше, чем прошло от укола. Если у нас, то меньше.

— Скорость роста у шиншилловых есть в справочнике?

— Есть. Я вчера смотрела, когда искала, чем кормить.

Я посмотрел на три волоска на стекле, на полосу, которая вчера вечером, пока я ел картошку и думал про Золотарёва, уже шла по ним вверх. Никто её тогда не видел: никто не вырывал у зверя шерсть, чтобы смотреть в лупу.

— Померить, — повторил я. — У нас есть штангенциркуль?

— У меня в машине есть, — Петрович снял очки и потёр переносицу. — Я его из лаборатории забрал, когда уходил, он там всё равно никому не был нужен. Ноль-ноль пять он даст, больше не надо.

— А это мысль, — признал я.

Я помолчал. Смолина ждала, Петрович надел очки обратно и снова взялся за зубочистку. За дверью Люба в третий раз сказала кому-то, что крыльцо общее. Четверо стояли на холоде второй час, уходить они, судя по всему, не собирались, пока не получат картинку. Картинку им обещали.

Если я закроюсь, выпущу Любу с «комментариев не даём» и буду ждать, пока они замёрзнут, картинкой станет закрытая дверь с мокрым стеклом да лысый зверь, снятый через щель. К вечеру под этой картинкой будет ровно та история, которую им сложили.

— Я не буду никому ничего объяснять, — сказал я. — Объясняться мне нечем: хозяйки нет, паспорта нет, и кто ей это посоветовал, я не знаю. Я сделаю наоборот. Любовь Степановна!

Дверь открылась сразу, Люба стояла за ней.

— С крыльца отберите пятерых, с камерой и с диктофоном, и пустите в приёмную. В стационар не пускать. В смотровую не пускать. К стойке, и всё.

— Их четверо, Михаил Алексеевич.

— Значит, четверых.

Ксюша, стоявшая у двери с пустым пакетом, посмотрела на меня так, как будто я предложил пустить в стационар Комарову.

— Вы их пустите? Сюда? Они же всё снимут. Они же Феликса снимут!

— Они сами пришли. Феликс у нас чучело, он с утра репетирует.

С жерди у окна в приёмной, через открытую дверь, донёсся скрип.

— Я протестую, товарищ главврач. Допуск враждебной прессы на территорию без санкции коменданта есть прямое нарушение.

— Протест принят, — отозвался я, не вставая. — Занесём в протокол. Сиди чучелом, Феликс, и не моргай, у них камера с хорошей оптикой.

Скрип повторился, уже тише, потом смолк.

— Саня, — я повернулся к нему. — Петрович, дайте ему ключи. Штангенциркуль из машины, бегом, и чтобы с крыльца его не снимали, обойди через двор.

Саня взял ключи, исчез в коридоре, через полминуты хлопнула дверь нового крыла.

Люба впустила их по одному, называя каждому вслух, где стоять. Четверо встали у стойки в ряд. Камера на плече, два телефона на палках, опущенных теперь до уровня стойки, диктофон в красной куртке. Пухлежуй вышел им навстречу из-под Любиного стула и обнюхал по очереди ботинки всех четверых, задержавшись на камере дольше других. Оператор отодвинул его ногой, не глядя. Пухлежуй воспринял это как приглашение.

Я сам вынес бокс из стационара, в перчатках, поставил его на стойку под объективы, снял покрывало. Дракончик сидел в углу, серый, смотрел на камеру, при каждом вдохе с него сыпалось. Один телефон на палке подъехал к боксу вплотную, зверёк отвернулся.

— Снимайте, — я снял перчатки и положил их рядом с боксом. — Я вас для этого и позвал. Сейчас я расскажу, что произошло, по порядку, как рассказываю на утренней планёрке, и вы это запишете, и запись сохраните. Вопросы потом.

Я говорил стоя, положив обе ладони на стойку, глядя в камеру: камера была одна, а телефонов два.

— Вчера днём в клинику поступил вот этот зверь, императорский шиншилловый дракончик, с жалобой на вздутие живота. Хозяйка привезла его сама, в переноске. Принял его наш врач. Диагноз на приёме: несварение, вздутие. Введён стандартный препарат из группы, которой при вздутии пользуется любая клиника в этом городе. Укол был сделан на этой стойке, при хозяйке, хозяйка снимала его на телефон у самой иглы, у неё есть своя запись. У нас есть своя.

Я кивнул Любе. Она развернула к ним монитор, на который мы с утра вывели запись с регистратора. Вчерашняя приёмная, стойка, Инна Львовна с телефоном у самой иглы, рука Смолиной, ватка. Цифры времени в углу кадра менялись каждую секунду. Оператор снял экран целиком, потом ещё раз, крупно, с цифрами.

— Через час зверь ел. Через сорок три минуты, если точно, у нас записано. Это быстрее, чем положено после этого препарата, и это я заметил вчера вечером. Утром шерсть осыпалась целиком, кристаллы на волосе погашены. Зверь при этом здоров: Ядро третьего уровня ровное, живот мягкий, и с утра он ест. Вот карточка браслета, можете снять. Теперь смотрите сюда.

Я взял пинцетом волос со стекла, поднял его к свету. Телефоны на палках съехались к нему с двух сторон.

— Волос. Кристалл цел у кончика и погашен от корня до вот этой границы. Муть идёт изнутри, от кожи, ровной полосой, и на всех волосах, что мы сняли со зверя, граница стоит на одной высоте. Такую полосу даёт реагент, который сидит в кристалле и спит, пока в кровь не придёт стандартный препарат от вздутия. Любой из группы. После укола реагент идёт по волосу от корня вверх со скоростью роста волоса и гасит кристалл. Это называется закладка. Полоса на волосе, от корня до границы, это время с момента, когда закладка проснулась. Петрович.

Петрович подошёл к стойке со штангенциркулем, который Саня принёс со двора и вытер о штаны, положил волос на белую карточку и зажал полосу между губками. Он делал это так, как делал всё: не торопясь и не глядя ни на кого.

— Четыре и двадцать пять, — прочитал он со шкалы. — Четыре целых двадцать пять сотых миллиметра. Второй, — он взял следующий волос. — Четыре и двадцать. Третий. Четыре и тридцать.

— Скорость роста остевого волоса у шиншилловых дракончиков по справочнику, — я назвал цифру вслух, с сотыми, и назвал страницу, Смолина стояла за моей спиной и не поправила. — Делим. Четыре с четвертью на эту скорость, получаем, с округлением, шестьдесят часов. Шестьдесят часов назад, от этой минуты, был вечер среды. Укол зверю у нас сделан вчера днём, около двадцати часов назад. Полоса втрое длиннее, чем могла бы вырасти с момента нашего укола.

Я положил пинцет.

— Это значит следующее. Реагент в кристаллах этого зверя проснулся за сорок часов до нашего укола. Разбудить его мог только препарат, значит, первый укол зверю сделали в среду вечером, и сделали не здесь. Зверя заминировали до нас, и заминировавший знал, что любой врач в любой клинике при вздутии сделает стандартный укол, потому что укол правильный. Нужно было только за сутки до того, как шуба осыплется, привезти зверя со вздутием к любому врачу и снять укол на телефон. К нам его привезли по навигатору, со слов хозяйки. Хозяйка обещала забрать его сегодня с утра и пока не приехала, по телефону, который она оставила, мы с девяти не дозвонились, паспорт зверя, по её словам, у мужа, муж не появился, в чипе графа «владелец» пустая. Вопросы.

Вопросов было сразу шесть, они перебивали друг друга. Я слушал, не отвечая, пока они не поняли, что ответа не будет, и не замолчали сами.

— Сколько стоит зверь? — успела в тишину красная куртка. — Вы подтверждаете восемь миллионов?

— Восемь, — подтвердил я. — Для этого вида и уровня это правильная цена, я её подтверждаю. На этом всё, больше я вам ничего не скажу, кроме одного. Вы всё записали. Запись сохраните, не режьте и приобщите, когда вас позовут. А вас позовут. Любовь Степановна, скопируйте вчерашнюю запись с регистратора на флешку, при них, и подпишите дату и время. Флешка остаётся у нас.

Люба вставила флешку в компьютер. Пока шло копирование, оператор перевёл камеру на её руки, на флешку, на часы над дверью. Глядя, как он снимает, я только тут заметил, что объектив у него мокрый. Пухлежуй стоял рядом с ним на задних лапах, положив передние ему на бедро, облизывая камеру снизу, широко, с удовольствием, как до того стекло. Оператор снимал, глядя в видоискатель, ничего не замечая. Я ему не сказал.

Со стены за моим правым плечом, с высоты моего уха, раздался шёпот, рассчитанный на одно моё ухо.

— Шеф. А можно я тоже скажу? Два слова. У меня есть, что добавить, я в разведке работал, я знаю, как такое делается.

— Нельзя, — ответил я, не поворачиваясь, тем же шёпотом, и телефон на палке, стоявший ближе всех, этого не записал, потому что в это время Люба громко объявляла, что копирование закончено.

Она подписала флешку маркером, показала надпись в камеру и убрала флешку в кассовый ящик. Четверо постояли ещё с полминуты, поняли, что на этом всё, пошли к двери. Камера вышла первой, за ней телефоны. Красная куртка задержалась на пороге, выключила диктофон, я видел, как погасла лампочка, потом обернулась.

— Доктор Покровский. А кто им вчера звонил, вы знаете?

— Кому?

— В редакцию. Вечером. Нам сказали, где и во сколько, и сказали, что будет лысый зверь за восемь миллионов. Я спросила, кто говорит, и мне не ответили.

— А кто? — спросил я.

— Он не представился. Мужской голос, спокойный, не торопился. Назвал адрес, время, девять утра, и сумму. Я думала, вы знаете.

***

Приём мы отработали с опозданием на час. За весь день никто из записанных не спросил про крыльцо. Люба объясняла каждому про санитарный час раньше, чем он успевал открыть рот, так что к обеду в это поверили даже свидетели утренней сцены на крыльце.

К вечеру Петрович перебрался в лабораторию и закрылся там с пакетом. Я зашёл к нему без десяти шесть, он сидел над центрифугой и на меня не обернулся.

— В пробе он есть, — сказал он стеклу. — Я его вижу по осадку, он тяжёлый, выпадает отдельно от кератина. Назвать я его смогу к понедельнику. Реактив для дробного осаждения, который я заказал на пробы из Бродов, подходит и сюда, одна и та же методика. Придёт в понедельник утром, к вечеру будет имя.

— Один реактив на оба дела.

— Так получилось, — он поправил пробирку в штативе на миллиметр. — Я бы и рад был не экономить.

В стационаре Ксюша сидела на полу перед открытым боксом, в перчатках, с пачкой сухих салфеток, чистя дракончика аккуратно, по шёрстке, которой не было. Зверёк лежал у неё на коленях спиной вверх, урчал негромко, ровно, с каждым движением салфетки на её халат сыпалось. Я приоткрылся к нему на секунду.

«…тёплая… чешет… хорошо… где шуба… пусть чешет…»

— Он уже не спрашивает про шубу так часто, — сказала Ксюша, не оборачиваясь. — Утром он только в угол смотрел и дрожал, а сейчас ему чешут спинку, и он про шубу забыл.

— Это у них общее с людьми. Корми его сеном, и к ночи накрой.

Смолина нашла меня в ординаторской, уже в пальто, с планшетом под мышкой.

— По чипу я дозвонилась до заводчика, Михаил Алексеевич. Питомник давно работает с кристаллическими. Зверёк их, по номеру чипа они его нашли сразу. Продан два месяца назад. Покупатель платил наличными, полную сумму, без рассрочки. Фамилии заводчик не записал, у них договор на бланке без паспортных данных, они так всем продают, кто платит сразу. В лицо он покупателя не помнит. Говорит, их в тот день приезжало трое, смотрели разных, и кто из троих увёз этого, он не скажет.

— Этого я и ждал, — я закрыл журнал. — Кто покупал, я узнаю не от заводчика. Спасибо, что дождались его звонка. Идите домой, вы с семи утра на ногах.

— Я с шести, — она застегнула верхнюю пуговицу. — В понедельник я с утра.

— В понедельник с утра у нас, судя по всему, будет интересно. Приходите.

Она ушла. В приёмной за дверью Люба считала кассу вслух, по-ростовски растягивая сотни. Инна Львовна за весь день так и не появилась, хотя обещала с утра. Телефон, который она продиктовала Любе вчера, не отвечал: гудки шли в пустоту, после четвёртого раза Люба перестала набирать, подчеркнув номер в журнале двумя чертами.

Денисову я позвонил сам, из стационара, глядя на накрытый бокс.

— Кирилл. Завтра я не приеду. У нас в клинике вторые сутки история, которая до понедельника никуда не денется, а к понедельнику обещает стать хуже. Броды до понедельника на тебе и на Матвее. Замеры по графику. Если проснётся, ты знаешь.

— Отхожу, потом звоню, — повторил он. — Михаил Алексеевич, у вас там что-то серьёзное?

— У меня там лысый зверь за восемь миллионов, Кирилл, и четыре репортёра, которые это сняли. Я тебе в понедельник расскажу, это долго.

Он помолчал.

— Понял. Мы справимся. Мох по краям не пошёл дальше, я мерил в шесть.

Без десяти семь Люба закрыла кассовый ящик на ключ. В ту же минуту у меня в кармане зазвонил телефон. Номер был городской, незнакомый, но я уже знал, кто это.

— Слушаю, — ответил я.

— Михаил Алексеевич. Серебряников, — голос был тот же, сухой, с точкой после каждого слова. — Что у вас за зверь на восемь миллионов? Мне сегодня два раза позвонили, и я хочу услышать это от вас.

Сев на край кушетки, на которой утром спал Саня, я рассказал ему всё по порядку, как в камеру, только короче: он не перебивал, переспрашивать ему было не нужно. Зверь поступил здоровым, со вздутием.

Укол стандартный, на записи, время в углу. Шерсть погасил реагент, заложенный в кристалл за сорок часов до нашего укола, полоса на волосе измерена штангенциркулем при четырёх репортёрах с камерой, все три цифры записаны на видео. Проба у Петровича, имя реагента к понедельнику. Хозяйка исчезла, телефон мёртвый, в чипе владельца нет, заводчик покупателя не помнит.

— Это подстава, Валерий Петрович, — закончил я. — И я знаю, чья.

Он молчал в трубку так долго, что я подумал: связь оборвалась.

— Я вас услышал, — произнёс он. — Два звонка, Михаил Алексеевич, были не от репортёров.

— От кого?

— Вот завтра и расскажете это всё новому инспектору. Он у вас будет с утра.