Глава 5

Кто этот инспектор, я спрашивать не стал. Серебряников сказал бы сам, если бы считал нужным, тянуть из него имя было бесполезно, он ставил точки в конце фраз так, что за ними ничего не оставалось.

— Валерий Петрович, это не вовремя, — я переложил телефон к другому уху. — У меня в стационаре лысый зверь третьего уровня без хозяина. У меня реактив приходит в понедельник, и до понедельника я не могу назвать вам даже то, чем его отравили. У меня в лесу под Питером четыре тонны ферала спят на попечении одного молодого врача и одного егеря, и воскресенье мне нужно было бы провести там, а не с актом в приёмной.

— Я ничего не могу, — отрезал он. — У меня регламент. Два обращения, по регламенту проверка в течение суток. Я её назначил.

— Кто звонил?

Он ответил не сразу, и не на мой вопрос.

— Я бы сам приехал, Михаил Алексеевич, — в трубке у него скрипнул стул. — Но визит начальника надзора в пет-пункт в воскресенье утром будет выглядеть очень странно, а звонили мне такие люди, что всё должно выглядеть правдоподобно. По бумаге. С актом и подписями. Чтобы потом ни у кого не возникло вопросов к надзору.

— Я знаю, кто это устроил.

— Вы знаете, кто привёз зверя, — он произнёс это ровно. — Я говорю про тех, кто мне звонил.

Больше он к этому не вернулся, дальше спрашивать было нельзя. Он сказал мне ровно столько, сколько мог сказать по телефону человек на его должности, даже это было больше положенного.

— Инспектор новый, — продолжил он. — Регламент читает так, как написано. Ни в ту сторону, ни в другую. Вам от него нужно одно, чтобы всё, что он запишет, было правдой.

— Это я могу обеспечить, — пообещал я.

— Я на это и рассчитываю. До понедельника.

Он отключился. Я сидел на краю кушетки с телефоном в руке и прикидывал, что именно запишет завтра утром человек, читающий регламент как написано. У меня в журнале приёма стояла запись про зверя третьего уровня, которому в пет-пункте второго уровня ввели препарат. Запись была правдой, инспектор запишет её первой, а звонившим Серебряникову ничего другого от него и не требовалось.

Я встал и пошёл в стационар. Бокс стоял накрытый, покрывало лежало ровно, как его расправила Ксюша. Я приподнял край. Голый серо-розовый зверёк спал на боку в сене, подложив под голову переднюю лапу, бока у него ходили часто. Я опустил покрывало.

Саня сидел в приёмной за стойкой Любы, и жевал её пирог прямо из полотенца. Ночевал он опять здесь, его неделя без выходных ещё не кончилась, и он отбывал её честно, если не считать проспанного обхода.

— Мих, ты чего такой? — спросил он с набитым ртом. — Серебряников?

— Серебряников, — подтвердил я, садясь на стул для посетителей напротив стойки. — Завтра в восемь все здесь. Приём снимаем. Любови Степановне, Ксюше и Петровичу я позвоню сам.

— А чего завтра?

— Завтра у нас надзор. С утра новый инспектор.

Саня положил пирог обратно в полотенце и завернул, как было.

— В воскресенье? — переспросил он. — Они по воскресеньям вообще работают?

— Этот работает, — я хмыкнул, забрал у него полотенце с пирогом и отнёс на стойку, подальше.

Ксюша ответила после второго гудка. Я сказал ей то же самое, восемь утра, надзор, будем чистить зверя. Она ответила «поняла, Михаил Алексеевич, в восемь» и положила трубку. Люба выслушала, дважды переспросила про надзор и сказала, что записанных перенесёт сама, с утра. Петрович слушал молча, слышно было, как у него что-то тихо гудит за спиной, центрифуга или холодильник.

Смолиной я не звонил. У нее по графику стоял выходной, её подпись стояла в карте, и показывать инспектору врача, про которого репортёры уже спрашивали, я не собирался. Пусть читает подпись.

— Я с семи, — буркнул он. — Мне до восьми нужно прогнать пробу ещё раз.

***

В восемь утра в воскресенье дверь клиники была заперта, внутри собрались все. Люба пришла в семь сорок, раньше всех. На мой вопрос, зачем так рано, она ответила, что инспектор без администратора у стойки это посетитель, а не инспектор, и шо она себе потом скажет, если его встретит Саня с пирогом. Записанных на утро она обзвонила из дома, всех пятерых, двоих перенесла на понедельник, троим объяснила, что доктор уехал по срочному вызову, что было почти правдой.

Петрович сидел в лаборатории с семи. Когда я вошёл, он уже дважды прогнал пробу с пухом и теперь молча показал мне пробирку, на дне лежал тот же тяжёлый серый осадок, что и вчера.

— Теперь кожу, — распорядился я, взяв со стола две чистые пробирки.

Я сам взял зверька из бокса. Он проснулся, когда я снимал покрывало, сел, посмотрел на меня, и первым делом попытался почесать задней лапой бок, по привычке, которая осталась от шубы. Чесать было нечего. Тупой стороной скальпеля я снял соскоб с бока, где в пятницу блестело гуще всего, потом второй с загривка, и разложил их в две пробирки. Он терпел, только дёргал ухом.

«…холодно… чешет… ты… тёплый…»

— Сейчас будет тепло, — пообещал я. — Ещё час.

Центрифуга у Петровича отработала свои минуты. Он вынул обе пробирки, посмотрел на свет и поставил их рядом с третьей, вчерашней.

— Есть, — проговорил он, ставя пробирки на стол. — В обеих. На загривке больше.

Осадок на дне был тот же, серый и тяжёлый, он не взбалтывался от лёгкого встряхивания. Реагент сидел в корнях. Он погасил кристаллы, которые уже выросли, и теперь лежал в коже, в самом основании волосяных луковиц, откуда портит и новую шерсть.

В приёмной собрались все. Саня после ночи, с красными глазами и пирогом, Ксюша в сменном халате, Люба за стойкой, Петрович в дверях лаборатории с пробирками в руке. Пухлежуй лежал под стойкой, на своём месте у ног Любы, и шевелил ушами в такт её голосу.

— Три вещи, — я взял у Петровича одну пробирку и поднял её, чтобы все видели. — Первая. Реагент остался в коже, в корнях, и соскоб это подтверждает. Вторая. Если мы его там оставим, новая шерсть пойдёт серой и обычной, как сказала Смолина, и зверь на всю жизнь останется шиншиллой за восемь миллионов без единого кристалла. Третья. Если мы вычистим корни сегодня, пока луковицы пустые, шерсть пойдёт такой, какой была с рождения. Смолина сказала, что на выставку такой зверь никогда не поедет. Я хочу это слово отменить.

— А чем чистить? — Ксюша шагнула вперёд. — Его же мыть нельзя. Шиншилловых вообще нельзя мочить, у них мех не сохнет.

— Поэтому мыть мы не будем, — я поставил пробирку на стойку. — Чистить будем щёлочью. Сухой.

Петрович положил на стойку листок, на котором уже стояли цифры. Он считал концентрацию, пока я брал соскоб, кальцинированная сода, техническая, из его же лаборатории, два мешка он привёз утром в багажнике. Пыль нужна тёплая, тридцать шесть градусов, и мелкая, чтобы доставала до кожи между пустыми луковицами и вытягивала реагент. Он показал пальцем на цифру внизу.

— Концентрация такая, — пояснил он, постучав ногтем по цифре. — Выше нельзя, разъест кожу. Ниже бесполезно. Восемь минут за сеанс, иначе он надышится.

— Через час повторяем, — подхватил я. — Берём соскоб после каждого сеанса, и так, пока в пробирке не станет пусто. Саня, пиши.

Саня вытащил из-под стойки чистую тетрадь, закупленную ещё к комиссии, и начал писать, высунув кончик языка. Я продиктовал ему режим: восемь минут, перерыв час, соскоб после каждого, температура пыли тридцать шесть, щётка после каждого сеанса. Он записал и подчеркнул.

— Та погодите, — Люба подняла руку. — Во шо оно обойдётся? Я ж потом это всё считать буду.

— Сода оптом, два мешка, — я начал загибать пальцы. — Перчатки и костюмы со склада, те, что от прошлой дезинфекции. Воскресенье Ксюши по двойной. Сане тоже по двойной, его неделя тут ни при чём. Лаборатория Петровича. Два дня бокса.

— А выставлять кому? — Люба уже держала ручку над тетрадью. — Владельцу?

— Владельца нет, Любовь Степановна, — напомнил я.

— Ото ж. А шо мне в графе писать?

— На предъявителя, — я забрал у Сани тетрадь и проверил, что он записал. — Он найдётся.

Люба посмотрела на меня, потом записала что-то в тетрадь в клеёнчатой обложке, с нажимом, продавливая страницу. Сумму она назовёт мне сама, и спорить с ней будет бесполезно.

Денисов позвонил в половине девятого, по графику, с утренним замером. Коповник спал вторые сутки, пульсация не менялась, мох по краям оставался бурым и дальше не шёл. Матвей с ночи сидел у шлагбаума в пикапе и ждал Ричарда, который возвращался завтра.

— Скажи Матвею, чтобы он выспался, — велел я. — До понедельника ничего не случится. Ты тоже. По очереди.

— Понял, — он помолчал. — Михаил Алексеевич, а у вас?

— У нас надзор через два часа и зверь в соде. Расскажу в понедельник.

Я положил трубку и подумал, что лес сейчас для меня дальше, чем на самом деле. Четыре тонны ферала спали на попечении двух человек, один из которых всю ночь просидел в пикапе у шлагбаума, а я стоял в приёмной с листком про кальцинированную соду и собирался встречать человека с папкой. Разорваться я не мог. Пришлось делать то, что лежало ближе.

Феликс сидел на жерди в приёмной, под потолком, и слушал всё это не моргая, нахохлившись так, что голова ушла в плечи.

— Товарищ главврач, — объявил он сверху, когда я положил трубку. — Комендант докладывает: личный состав к мероприятию готов.

— Личный состав через полтора часа отправляется в укрытие, — распорядился я, убирая телефон в карман. — Как при прошлых проверках. До отбоя.

— Это нарушение Пакта, — отчеканил он.

— Это исполнение Пакта. В Пакте написано: тактическое отступление при появлении инспекции.

— В Пакте также написано про час выгула, — Феликс переступил на жерди. — Пакт подписан давно и до сих пор не исполнен ни по одному пункту.

— Внесу в повестку, — пообещал я. — После акта.

Он снялся с жерди и ушёл в подсобку сам, не дожидаясь, пока его понесут, и это у него тоже было формой протеста: дверь он задел крылом так, что она хлопнула. Паскаля я нашёл на стене процедурной, над умывальником, по тени: тень у него была, а сам он был цвета кафеля.

— Шеф, я слышал, — протянул он со стены, не проявляясь. — Я буду как мёртвый. Я умею как мёртвый.

— Ты будешь как кафель, — поправил я. — Пока в здании чужой, ни слова. Даже если он на тебя сядет.

— А если сядет?

— Терпи, — я выключил над умывальником лампу, чтобы тень его не выдала.

Ящик мы взяли из-под эфирографа. Он так и стоял в подсобке, фанерный, длиной в метр, с остатками упаковочной стружки по углам, Саня вытряс его во дворе и протёр изнутри. Петрович растёр соду в пыль по своему листку, прогрел её в сушильном шкафу до тридцати шести и высыпал в ящик ровным слоем толщиной в ладонь. Рядом с ящиком на табурет положили секундомер из операционной.

Саня и Ксюша надели белые костюмы со склада, которые остались от дезинфекции и были им обоим велики. Ксюша закатала рукава до локтей. Саня закатал штанины. На носу у каждого сидела бельевая прищепка, они нашлись у Любы, откуда, я не спрашивал. Пыль ничем не пахла, но стоило зверьку её коснуться, как от ящика пошёл запах аммиака, резкий, из носа в глаза, и у Ксюши сразу поползли слёзы.

— Это реагент, — объяснил я, подвинув ящик ближе к столу. — Он реагирует со щёлочью, и мы с вами нюхаем продукт реакции. Чем меньше его останется, тем слабее будет пахнуть. Нюхайте и запоминайте, это у нас второй прибор.

Я опустил зверька в ящик, поставил на все четыре лапы в тёплую пыль и отпустил. Мгновение он сидел неподвижно, растопырив лапы и не решаясь переступить. Потом он завалился на бок, подобрал лапы и покатился.

Он катался сам, как шиншиллы в вулканическом песке, с разворотом через спину и ударом хвоста о дно, пыль стояла над ящиком столбом и оседала на нас всех. Через ладонь, которую я держал у края ящика, дошло:

«…сухо… чешет… хорошо… ещё… ещё…»

— Пошёл отсчёт, — Саня нажал секундомер. — Минута.

Он вслух считал минуты, через прищепку, гундося. Ксюша стояла над ящиком, наклонившись, и следила за зверьком глазами, которые у неё слезились, и вытирала их рукавом костюма, оставляя на лице серые полосы. На седьмой минуте она не выдержала.

— Ему хватит, — выпалила она и полезла в ящик обеими руками. — Михаил Алексеевич, он же надышится, он же маленький…

Зверёк вывернулся у неё из ладоней, ушёл под локоть обратно в пыль и там снова закатился. Ксюша нырнула за ним. Из ящика она поднялась серая по брови, с запылёнными очками над прищепкой, и в руках у неё ничего не было.

— Восемь, — Саня остановил секундомер.

Я сам вынул зверька. Он не хотел вылезать, упирался всеми лапами, и когда я поднял его над ящиком, он отряхнулся так, что пыль полетела на лампу. Ксюша взяла его на колени и начала вычёсывать мягкой щёткой, которой мы чесали йорков, от загривка к хвосту, и с каждым движением на пол сыпалась серая пыль с чем-то более тёмным внутри.

Пухлежуй, который до этого лежал в дверях процедурной и смотрел, поднялся, подошёл к ящику и опустил в него голову. Язык у него уже был наготове.

— Нельзя, — буркнул я, отодвигая его голову ладонью от ящика.

Пухлежуй вздохнул, сел рядом с ящиком и остался караулить там, положив морду на край. Пыль ложилась ему на нос, и он чихал через каждые полминуты, но с места не сходил.

За дверью подсобки заскрипело.

— В учреждении пахнет, как в казарме после дезинфекции, — донеслось оттуда. — Комендант требует проветривания. Комендант также напоминает, что находится в укрытии добровольно и временно.

— Проветрим, — крикнул я через дверь.

— Шеф, — со стены проявился один глаз Паскаля. — А меня в этой пыли вообще видно не будет. Можно я в ящик? На минуту. Для науки.

— Нет, — я не оборачивался.

— А на полминуты?

— Паскаль. Кафель.

Глаз исчез.

Петрович двумя движениями взял соскоб, пока зверёк сидел у Ксюши на коленях, и ушёл в лабораторию. Он вернулся через несколько минут и поставил на стол две пробирки, утреннюю и свежую. Осадка в свежей было вдвое меньше. Он ничего не сказал, только поставил их так, чтобы свет из окна проходил через обе.

— Ещё четыре таких, — подытожил я, подняв свежую пробирку к окну. — И чисто.

Пока шёл перерыв, я сел за стол в ординаторской и переписал на отдельный лист всё, что через час понадобится, три цифры штангенциркуля по трём волосам, время укола с записи регистратора за пятницу, сорок три минуты от укола до того, как зверь взял сено. Инспектор прочтёт это в журнале и в карте, но карту вела Смолина, а Смолины сегодня не было, и я хотел, чтобы цифры лежали перед ним на одном листе, крупно, моим почерком.

Люба заглянула в ординаторскую, когда я дописывал последнюю.

— Михаил Алексеич, — проговорила она тихо. — Он здесь.

На крыльце стоял один человек, лет тридцати, худой, в тёмно-синей куртке надзора с нашивкой на рукаве и с папкой под мышкой. Машины у крыльца не было, на тротуаре за ним тоже никого, он пришёл пешком, от метро, по мокрому. Ботинки у него были в разводах до шнурков. Я посмотрел на него через стекло. Спина ровная, руки без перчаток, в карманы не спрятаны. Он не переминался и не заглядывал внутрь, стоял и ждал, когда ему откроют.

Люба открыла.

— Зыкин, — он переступил порог и остановился на коврике. — Иван Анатольевич. Городской ветеринарный надзор.