Глава 6

Он раскрыл удостоверение и подержал его перед Любой столько, сколько нужно, чтобы прочитать, потом перед мной. Потом он положил на стойку толстую распечатку регламента, скреплённую пружиной, с цветными закладками по правому краю, и выровнял её параллельно краю стойки.

— Я по двум обращениям, — продолжил он. — По чьим, сказать не вправе. Работать буду по порядку. Лицензия, журнал, животное, процедура. Прошу никого не отвлекать от работы, мне достаточно одного сопровождающего.

— Покровский, — представился я, выходя из-за стойки. — Главный врач. Сопровождать буду я.

Пухлежуй вылез из-под стойки и подошёл к нему первым. Он обнюхал ботинки, разводы на них, потом задрал голову и обнюхал папку, которую Зыкин держал на уровне его носа. Зыкин не отступил и не отдёрнул папку. Он опустил свободную руку и, не глядя, почесал Пухлежуя за ухом, одним пальцем, в правильном месте, где у пухлежуев под кожей проходит складка. Пухлежуй закрыл глаза.

Это было первое, что инспектор сделал в моей клинике, и я это отметил. Через эту дверь с папками входило много людей. Ни один из них не начал с того, чтобы почесать зверя за ухом.

Рамка с лицензией висела там же, справа от стойки, на уровне глаз. Зыкин подошёл к ней и прочитал вслух, ровно, без выражения, наименование, номер, срок действия, разрешённые виды деятельности. На пункте про второй уровень он остановился и прочитал его дважды.

— Журнал приёма, пожалуйста, — он повернулся к стойке. — И карту животного, о котором обращения.

Люба подала журнал обеими руками. Карту я принёс сам, из стационара, она лежала на крышке бокса, где её оставила Смолина. Зыкин раскрыл журнал на пятнице, нашёл запись о поступлении, рукой Любы, и пальцем провёл по ней до конца, до телефона Инны Львовны, подчёркнутого двумя чертами. Потом он открыл карту, где рукой Смолиной стояли вид, класс, третий уровень Ядра, жалоба на вздутие, препарат с дозой и временем и её подпись.

— Приём животного третьего уровня в учреждении с лицензией до второго уровня, — произнёс он, не поднимая глаз от карты. — С введением препарата. Это выход за пределы лицензии. Я обязан это записать.

— Записывайте, — кивнул я и положил ладонь на стойку рядом с журналом. — И рядом запишите, что животное поступило со вздутием, владелица заявляла об угрозе жизни и требовала помощи немедленно. Помощь оказана штатным врачом клиники стандартным препаратом в стандартной дозе. У нас есть видеозапись укола с временем в углу кадра, три цифры штангенциркуля по трём волосам с разных мест и соскобы кожи с осадком, который сейчас в лаборатории у вас за стеной.

Он дослушал до конца, не перебивая, и кивнул.

— Это я тоже запишу, — он раскрыл папку. — Регламент требует записать обе стороны.

Я положил перед ним свой лист с цифрами. Он прочитал его, сверил время укола с картой, и лист остался лежать рядом с журналом.

Дверь процедурной открылась у него за спиной, и из неё вышла Ксюша. Она была в белом костюме с подвёрнутыми рукавами, серая по брови, в прищепке под запылёнными очками, и несла на руках голого зверька, который сидел у неё на сгибе локтя и чихал.

— Михаил Алексеевич, второй сеанс через пять минут, — выпалила она через прищепку, не видя никого, кроме меня. — Пыль прогрелась. Его сажать или…

Она увидела куртку надзора и остановилась на полуслове.

Зыкин посмотрел на неё. Он смотрел долго, не меняясь в лице, с прищепки на зверька, со зверька на серые полосы на её щеках. Потом он посмотрел на меня.

— Покажите процедуру, — попросил он.

Я повёл его в процедурную. Аммиак стоял там плотно, у меня самого защипало в носу от порога, а Зыкин, не останавливаясь, достал из папки медицинскую маску в запаянном пакете, вскрыл и надел. Маска у него лежала в папке рядом с регламентом, запасённая заранее, до того как он узнал, куда идёт.

Саня стоял над ящиком с секундомером в руке и в прищепке. При виде куртки он выпрямился и попытался снять прищепку, не снял и так и остался стоять с рукой у носа. Ксюша прошла мимо нас и опустила зверька в пыль. Он завалился на бок и покатился, Саня нажал секундомер.

— Что это за процедура? — спросил Зыкин. Через маску голос у него стал глуше, но говорил он так же ровно. — И по какой статье лицензии она проводится?

— Гигиеническая ванна, — ответил я, встав так, чтобы ему было видно ящик. — Уход за кожей. Сухая, по типу купания шиншилловых, у которых мех нельзя мочить. Это не лечение, Иван Анатольевич. На это лицензии не нужно. Раздел про содержание и уход, там есть пункт про купание в сыпучих средах.

Он открыл регламент на жёлтой закладке, перелистнул две страницы и стал читать про себя, водя пальцем по абзацу. Саня за его спиной сказал «три минуты» и покосился на меня: продолжать ли считать вслух. Я кивнул. Зыкин дочитал.

— По разделу о содержании допустимо, — он закрыл регламент на пальце. — Купание в сыпучих средах, предусмотренных для вида. Про щёлочь в разделе ничего нет. Это я укажу как замечание.

— Указывайте, — согласился я.

Петрович вошёл из лаборатории с двумя пробирками в руке. Он поставил их перед инспектором на стол, рядом с его папкой, утреннюю и после первого сеанса, и отошёл к стене. Он не сказал ни слова. Зыкин взял пробирки по очереди, поднял каждую к окну и посмотрел на свет, осадок и разницу в его толщине. Потом он поставил их обратно.

— В обоих обращениях сказано, что о случае известно прессе, — он смотрел на ящик. — Кто сообщил в редакцию?

— Вы мне скажите, — я скрестил руки.

— Я не знаю. Мне дали два обращения. В одном написано, что животное погибло. В другом, что животное испорчено и утратило стоимость. — Он помолчал. — Оно сидит в пыли и живое. Это я тоже запишу.

Он достал из папки телефон и для акта начал снимать ящик с пылью, зверька, который как раз перевернулся через спину, Ксюшу в прищепке, застывшую с поднятой рукой. Рамку с лицензией он снял потом, в приёмной, вместе с журналом на пятничной странице, картой и моим листом. Снимал он методично, по одному кадру на предмет, без повторов.

Пухлежуй в это время добрался до его папки. Она лежала на столе в процедурной, где Зыкин её оставил, когда брал пробирки, и Пухлежуй, поднявшись на задние лапы, положил на неё морду и облизал угол. Зыкин обернулся на звук, посмотрел на мокрый угол, вытер его о рукав куртки и ничего не сказал. Пухлежуй сел на место, у ящика, и чихнул.

— Восемь, — объявил Саня.

Акт Зыкин писал в приёмной, за стойкой Любы, на её стуле, уступленном без слов. Люба стояла рядом и смотрела, как он пишет. Писал он от руки, разборчиво, печатными буквами, ни разу не зачеркнув. Когда закончил, он вслух прочитал акт, целиком, от шапки до места для подписи, выход за пределы лицензии, запись в журнале, карта с подписью врача, поступление со вздутием, заявление владелицы, стандартный препарат, видеозапись, замеры, соскобы, животное живое, в удовлетворительном состоянии, проводится гигиеническая процедура, замечание по применяемому средству. Люба слушала с открытым ртом, и когда он дошёл до слова «живое», она кивнула так, будто он сказал что-то умное.

— Ознакомьтесь и распишитесь, — он развернул акт ко мне.

Я прочитал. Там было всё, что он сказал, и ничего сверх того. Я расписался.

— Акт уйдёт Серебряникову сегодня, — он убрал листы в папку, мокрым углом вверх. — Решение по статусу принимает не он и не я. Обращения я не закрываю. Они останутся в деле, пока не найдётся владелец животного.

— Владелица обещала с утра, — напомнил я. — В пятницу.

— Это в акте есть, — он застегнул куртку до горла. — Всего доброго.

Он ушёл пешком, как и пришёл, по мокрому тротуару, с папкой под мышкой, и ни разу не обернулся. Люба стояла в дверях и смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол.

— Ну хоть этот зверей не боится, — вздохнула она.

***

До вечера было ещё три сеанса, и каждый шёл по тетради Сани, восемь минут в пыли, час перерыва, соскоб, щётка. Пыль Петрович менял после каждого второго сеанса и прогревал свежую в сушильном шкафу, таская горячий лоток через коридор на вытянутых руках.

Саня и Ксюша стояли над ящиком вдвоём с девяти утра, а до того Саня стоял ночь. К третьему сеансу Саня разговорился и рассказывал зверьку в пыли, как ему правильно кататься, через прищепку, гундося. К четвёртому Ксюша перестала отвечать и только считала вместе с секундомером, шевеля губами. К пятому они делили секундомер и щётку без слов, он протягивал, она брала, кивала, он нажимал.

Пухлежуй отсидел у ящика все пять сеансов, с перерывами на миску. К вечеру на носу у него лежал слой соды, который он слизывал, стоило отвернуться, а потом набирал снова. Паскаль после ухода инспектора проявился на стене с претензией, его продержали кафелем два часа сверх договорённости, он требует компенсацию. Я спросил, какую. Он сказал, эклер. Я напомнил ему про правило. Он сказал, что помнит, и всё равно должен был попробовать.

Аммиак слабел. После третьего сеанса я уже стоял в процедурной без слёз, после четвёртого Ксюша сняла прищепку и забыла надеть обратно. Петрович вошёл в процедурную после пятого, ещё до того как взял соскоб, потянул носом над ящиком и сказал:

— Там пусто.

Он взял соскоб, ушёл и вернулся через несколько минут с пустой пробиркой. На дне ничего не было, он покрутил её на свету, чтобы я убедился.

— Осадка нет, — он повернул пробирку донышком ко мне. — Повторить завтра для верности. Утром.

Зверёк сидел у Ксюши на коленях, вычесанный, и дремал. Я включил лампу над столом и наклонился к его спине, кожа была ровная, сухая, серо-розовая, без единого блеска. Я провёл по ней пальцем против роста, нащупал пустые луковицы и больше ничего.

— Блестеть не будет ещё дней десять, — я выключил лампу и сказал это для Ксюши в первую очередь. — Пока корень не вытолкнет новый волос. Чуда к понедельнику не ждите, в понедельник он будет таким же лысым. Если через десять дней на загривке появится блеск, значит, мы сегодня не зря дышали аммиаком. Если не появится, значит, Смолина была права.

— Появится, — отрезала Ксюша и накрыла зверька ладонью.

Люба подбила счёт к шести. Она разложила передо мной на стойке тетрадь и бланк, на бланке стояло всё по пунктам, сода, перчатки и костюмы со склада, по закупочной, воскресенье Ксюши и Сани по двойной ставке, лаборатория, два дня бокса с кормлением. Итог она вывела красной ручкой внизу, сорок шесть тысяч восемьсот рублей. Графа «плательщик» стояла пустая.

— Ото ж, — вздохнула она, подвигая ко мне бланк. — Расписывайтесь, Михаил Алексеич. Хоть кто-то должен тут расписаться.

Я расписался. Бланк я положил в кассовый ящик, под лоток с мелочью, рядом с флешкой, которую Люба убрала туда вчера. Два документа на одного зверя без хозяина. Ящик я запер на ключ.

В половине восьмого я пришел в кафе. Свет горел, Олеся сидела за столиком у окна с тетрадью, в которой у неё с пятницы лежал незаполненный расчёт по коту. Когда я вошел она подняла голову, и постучала ручкой по тетради.

— Как и обещал, — объявил я, садясь напротив, и забрал у неё ручку.

— Ты обещал в пятницу, Миш, — она отняла ручку обратно.

— В пятницу у меня была аттестация. В субботу зверь на восемь миллионов. Сегодня надзор. Давай тетрадь.

Я начал со столов. Один кот в зале занимает одно место, которое не продашь, и это место стоит столько, сколько Марина берёт за чай с пирожком, умноженное на число посадок за день. Корм для кота в зале, где его будут все подкармливать, кто садится, обойдётся дешевле, чем кажется, а лекарства от последствий этого подкармливания дороже, чем хочется. Ветосмотр раз в квартал. Страховка на кота в общественном месте, потому что он когда-нибудь кого-нибудь поцарапает, и этот человек окажется юристом.

— А если он никого не поцарапает? — Олеся подпёрла щёку.

— Тогда страховка будет самой выгодной статьёй в этой тетради, — я записал её последней.

Марина слушала всё это из-за стойки, не подходя, пересчитывая стопку блюдец. Когда я дошёл до страховки, она перестала считать.

— К весне окупится, — бросила она оттуда. — Если три женщины за два часа выпьют по два чайника. Они выпьют.

— Вы уже решили, — сказал я.

— Я решила в четверг, — она снова взялась за блюдца. — Мне нужно было, чтобы кто-то посчитал.

Рогалик вышел из каморки под лестницей, пока мы считали. Он был здоров, шёл ровно, не покачиваясь, с опущенным носом, и у стола возле подсобки, у того самого, где в пятницу сидел Золотарёв, он взял в сторону, обошёл стол по дуге, не поворачивая к нему головы, и прошёл через весь зал к дальнему окну. Там он забрался на подоконник, лёг и повернулся к столу спиной.

— Второй день так, — заметила Олеся, проводив его взглядом. — К тому столу не подходит. Раньше под ним спал, там батарея.

Я ничего не ответил. Зверь, который обходит стол, помнит, что с ним за этим столом случилось, и мне нечего было к этому добавить.

Марина принесла мне тарелку, не спрашивая, что я буду, котлеты с гречкой и огурец. Я ел и не разговаривал. Это была первая еда за день, с утра я выпил два стакана чаю и стоя съел кусок пирога, теперь желудок напоминал об этом каждые две минуты.

Дверь открылась. Вошли Саня и Ксюша, умытые, в куртках поверх свежих футболок, у Сани на переносице остался розовый след от прищепки, у Ксюши в бровях сидела пыль, которую не удалось смыть. Они остановились у двери.

— Мих, вы не против? — спросил Саня, не снимая куртки.

— Конечно нет, — я подвинул стул. — Садитесь.

Марина, не дожидаясь просьбы, принесла ещё два прибора и поставила перед ними, потом принесла две тарелки с тем же, что ел я. Олеся подвинула тетрадь к окну, освобождая стол. Саня сел, тут же развернулся к Олесе и начал рассказывать про прищепки, что без них нельзя, от аммиака текут глаза, у него теперь нос как у клоуна, и показал ей след на переносице, задрав голову.

— А чего прищепки, маски нет? — удивилась Олеся.

— Маски кончились после дезинфекции, — Саня потрогал след на носу. — А прищепки были у Любы в сумке. Я не спрашивал, откуда.

Ксюша ела молча, низко наклонившись к тарелке, с восьми утра она стояла на ногах и вспомнила об этом только с первой ложкой. Когда Саня дошёл до клоунского носа, она подняла глаза от тарелки и улыбнулась. Первый раз за день. Я это заметил, потому что весь день смотрел на её лицо и ждал, когда оно перестанет быть каменным.

Плюшка вышла из каморки вслед за Рогаликом, посмотрела на нас, выбрала Ксюшу и улеглась ей на ноги, под столом, всем своим весом. Ксюша посмотрела под стол и не стала её сгонять.

Мы сидели вчетвером за одним столом через дорогу от клиники, с тарелками, тетрадью и греленем под столом. Про зверя на восемь миллионов никто не сказал ни слова, акт и Серебряникова тоже никто не вспомнил, и я был им за это благодарен. Я ел гречку, слушал, как Саня врёт Олесе про размер секундомера, и думал, что в это кафе я теперь буду приходить не только из-за Олеси.

Без четверти десять я вернулся в клинику проверить бокс.

В стационаре горел ночник. Саня дежурил, он сидел на стуле у стены, привалившись к ней затылком, и спал с открытым ртом, в куртке, с тетрадью на коленях.

Я не стал его трогать. Решил посмотреть когда же он все-таки проснется. Бокс стоял накрытый, я приподнял край, зверёк спал в сене, на боку, голый и тёплый, дышал ровно. Я опустил покрывало, выключил ночник и вышел в приёмную.

Стук я услышал уже у стойки. Два удара, с паузой, глухие, изнутри стены, оттуда, где стояла фальшстена. Я остановился. Стук повторился, такой же, два и пауза.

Я вернулся.

«Выпусти», — сказал Вэллор. Голос пришёл в голову сразу, без вступления, как всегда, только тише, чем я помнил, и ниже.

Я прошёл к фальшстене и открыл.

Он долго выходил в стационар, показалась голова, за ней плечо, следом он протиснулся целиком и остановился посреди стационара, между боксами и спящим Саней. Здесь он расправил крылья.

Крылья заняли стационар от стены до стены. Левым он задел полку с пелёнками, полка качнулась, пелёнки съехали. Он держал крылья раскрытыми, подрагивая кончиками, и из-под них на пол сыпалась штукатурка, которую он принёс на спине с той стороны стены.

«Всё затекло, — сообщил он. — Там нельзя повернуться».

Он потянулся, долго, по-кошачьи, передними лапами, выгнув спину дугой, затем задними, по очереди, с хрустом, который я слышал ушами, а не в голове. Я стоял у фальшстены и смотрел на это со стороны. В прошлый раз, на столе в холле, он был немногим больше крупной собаки. Сейчас, стоя на четырёх лапах, он доставал мне головой до груди, а когда поднял шею, его голова оказалась выше моей. Ростом с пони. Может, чуть меньше пони, если считать по корпусу, но крылья в этот расчёт не входили.

Саня спал у стены.

«Ну вот и настало время действовать», — сказал Вэллор, складывая крылья.

Я приподнял бровь.

— Это как ты собрался действовать? — спросил я вполголоса, чтобы не разбудить Саню.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и в полутьме стационара я увидел, как он медленно скалится, во всю пасть, с зубами, которых тоже стало больше.

«Мне нужно попасть в Броды».