Глава 7

— В Броды тебе нельзя, — сказал я. — Там карантин, четыре тонны больного ферала и егерь с ружьём. Туда даже мне можно только по звонку.

«Я знаю, что там», — ответил Вэллор, не меняя позы. Он стоял посреди стационара, сложив крылья, и смотрел на меня сверху.

Я понизил голос ещё на тон. Саня спал в полутора метрах от драконьей задней лапы, и будить его мне пока не хотелось, разговор только начинался, а Саня в начале любого разговора поднимает столько шума, что суть приходится потом собирать по углам.

— Хорошо, ты знаешь. Тогда объясни, зачем.

«Мне нужно с ним поговорить. С этим великаном. Он нам дальше понадобится».

— Кому «нам»?

«Для общего дела».

Я подождал продолжения. Продолжения не последовало, и я вспомнил, что с этим зверем так было всегда, он выдавал ровно столько, сколько считал нужным, а на остальное у него имелся ответ «когда вырасту». Сейчас он вырос. Голова у него была выше моей, и ответ, похоже, остался прежним.

— Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — я кивнул на дверь в приёмную. — Дракон ростом с пони, без документов и чипа, с крыльями, которые занимают стационар от стены до стены. Я должен вывезти его из города, провезти по трассе, завести в лес, где в пятницу стояли люди из райцентра с ружьём, и подвести к зверю, который высосал всю дичь в окрестностях. Я не знаю, как это сделать. Я врач, а не фокусник.

«Для этого я тебя с собой и забрал», — сообщил Вэллор.

Это он сказал так же ровно, как всё остальное, и до меня дошло не сразу. Я стоял у фальшстены и смотрел на зверя, который только что одной фразой объяснил, зачем меня сюда забросило. Ему нужен был водитель до Бродов. Вот и вся причина.

— Польщён, — сказал я. — Но ответ прежний. Коповник болен. Ядро у него гаснет, он лежит третьи сутки и просыпается только на шум. К больному зверю я тебя не подпущу, тебя мне потом лечить негде.

«Меня такие болячки не берут».

— Откуда ты знаешь, какие у него болячки? — я скрестил руки на груди.

«Я не знаю, — согласился он. — Ты догадаешься. Я уверен».

— А если не догадаюсь? — хмыкнул я.

«Догадаешься. Поэтому вези меня к нему, — он чуть повернул голову, и ночник отразился у него в глазу. — Или я полечу сам. Двери меня не удержат».

Я посмотрел на дверь стационара, которая открывалась внутрь и держалась на двух петлях, которые Саня подтягивал в прошлом месяце. Дверь приёмной была стеклянная. Между ними стоял зверь, который за осень вырос до пони и расправил крылья от стены до стены, не задев при этом ни одного бокса. Про двери он не преувеличивал.

— Мих, — сказали сзади. — А чего это?

Саня тихо проснулся, один раз в жизни он уже упустил хамелеона и усвоил урок. Он открыл глаза, увидел перед собой драконью лапу размером с его собственную голову и перевёл взгляд выше, по лапе, по плечу, до морды. Тетрадь он при этом не выпустил.

— Это Вэллор, — ответил я. — Он вырос.

— Я вижу, что вырос, — Саня медленно встал, прижимаясь спиной к стене. — Я спрашиваю, чего он посреди стационара делает в одиннадцатом часу. Мы же договаривались, за стеной до особого.

«Особое наступило», — сказал Вэллор, и Саня дёрнулся, голос тоже пришёл ему в голову.

Пухлежуй выбрался из-под стула Сани, подошёл вплотную к дракону, понюхал лапу и ткнулся носом в чешую повыше колена. Бояться он вовсе не умел, места для этого в нём не нашлось. Вэллор на него не посмотрел.

Я коротко пересказал Сане разговор, за минуту. Саня слушал, глядя мимо меня на дракона, и к концу у него на лице появилось выражение, которое я знал, такое бывало перед тем, как он предлагал что-нибудь незаконное, но работающее.

— Фургон, — сказал он. — В аренду. У Левчика на барахолке через одного есть кто-нибудь с фургоном. Глухой, без окон, задние двери на всю ширину. Расстелить сена, он залезет, двери закрыть, и всё, лаборатория едет. Никто в кузов не заглянет, если на боку нарисовать что-нибудь ветеринарное.

— Нарисовать не успеем.

— Ну, бумажку приклеить.

Я пожал плечами. Идея была правильная, другой у меня не было, и это меня не радовало. Везти дракона в кузове за город можно. Вопрос был в другом.

— Допустим, довезём, — я повернулся к Вэллору. — Ты говоришь, тебя его болячки не берут. Какие именно не берут? Назови.

Он перечислял ровно, без пауз. Любые яды, кроме двух, которых в этом лесу нет. Холод до минус сорока его вообще не волнует. Инфекции кожи, паразиты, гниль чешуи. Переломы, они у него срастаются за неделю. Что-то, чего я не понял, из его прошлой жизни, где он дрался на одиннадцатом уровне. Голос у меня в голове не менялся ни на одном пункте.

— Хорошо, — сказал я, когда он закончил. — Теперь я. Что дракона берёт. Берёт всё, что бьёт по Ядру напрямую, а не по телу. Истощение Ядра, когда оно само себя не держит и выкачивает тело изнутри. Надрыв оболочки. И третье. Соседство с Ядром, которое гаснет и хватается за ближнего. Коповник четыре месяца вычерпывал всю живность в лесу, потом мангуста, потом медведя, который к нему сам пришёл греться. Он не выбирал, кого. Он тянул то, что ближе и теплее. Ты, Вэллор, с шестым уровнем от рождения, будешь для него самым тёплым, что он встречал за всю жизнь. Я не знаю, чем он болен. Но то, что он делает с соседями, я видел своими глазами, и это как раз из твоего списка «не берут» выпадает.

Вэллор долго молчал, по его меркам. Пухлежуй за это время успел лечь ему на лапу.

«Да, — сказал он. — Это может. Но от судьбы не уйти. Нам нужно туда ехать».

— Это не судьба, это пятый уровень с дырявым Ядром.

«Нам нужно туда ехать, — повторил он. — Или я полечу. Я уже говорил».

Саня смотрел на меня. Я смотрел на дракона и считал. Я ничем не мог удержать его в клинике, не было ни стены, ни двери, ни препарата, которого хватило бы на зверя с таким Ядром, а если бы препарат и нашёлся, вколоть его я бы не решился. Выпустить его в небо над городом было хуже всего, что я мог вообразить. Оставался третий вариант, самый дурной из разумных.

— Хрен с ним, — сказал я. — С твердолобым. Хочет туда лезть, пускай лезет. Раз его не остановить, пусть он хотя бы лезет под нашим присмотром, с врачом рядом и с набором на столе. Саня, ищи фургон. Вэллор, едем, когда будет машина. А пока будь добр за стену, до утра. Там Саня, дежурство и бокс с пациентом, которого нельзя пугать.

«Хорошо», — сказал Вэллор.

Он не сдвинулся с места.

— За стену, — повторил я.

«Я сказал „хорошо“ про Броды, — пояснил он. — За стену я не пойду. Там тесно. Я побуду здесь».

— Так дело не пойдёт, — отрезал я.

«Пойдёт. Завтра мы всё равно выезжаем».

— Мы ещё транспорт не нашли! — я повысил голос и сам же оглянулся на бокс.

«Вы найдёте, — он лёг сразу, целиком, подобрав лапы и уложив голову на пол посреди стационара, между боксами. Пухлежуй скатился с его лапы и тут же устроился заново. — За фальшстену я не пойду. Можете попробовать перенести».

Мы с Саней переглянулись. В Вэллоре было килограммов двести, если считать по корпусу и не считать крылья. Перенести его можно было вдвоём с подъёмным краном.

— Он чего, спать лёг? — спросил шёпотом Саня.

— Похоже.

Дракон дышал ровно и медленно, с той глубиной, с какой дышит зверь, который вправду засыпает, а не притворяется. Я знал эту глубину по сотне пациентов, так притвориться нельзя.

Я взял Саню за рукав и вывел в приёмную. Дверь стационара я закрыл за собой плотно, до щелчка.

— Транспорт нужен сегодня, — сказал я. — Сейчас. Утром здесь будут люди, в девять откроется запись, и первый же клиент, который заглянет в приоткрытую дверь, увидит этого мамонта на полу.

— Да понял я, — Саня уже листал телефон. — Левчик. Левчик не берёт. Так, кто у нас ещё. Костян с фургоном. Костян спит, у него жена, он после десяти телефон в коридор выносит. Пашка…

Он звонил минут пять. Трубку никто не взял, и я его понимал, в одиннадцатом часу вечера в воскресенье телефон у нормального человека лежит далеко.

— Значит, с утра, — сказал я. — С семи звони. К девяти машина должна стоять у заднего входа, или дверь в стационар держим закрытой на ключ. И никого туда не пускаем, пациентов смотрим в кабинете. Понял?

— Понял. Мих, а если он проснётся и опять крылья?

— Тогда он снесёт полку с пелёнками, и мы её повесим потом.

Я стоял у стойки и думал про утро и инспектора Зыкина, который ушёл и пообещал, что обращения не закроет. Вэллора из приёмной было бы видно даже через щель. Я прикидывал, чем завесить дверь, и ничего лучше простыни не придумал.

«Вы же в курсе, что я телепат и все слышу, что вы говорите?» — спросил Вэллор у нас обоих.

Саня закрыл рот. Я посмотрел на закрытую дверь стационара и ответить мне было нечего.

***

Феликс вышел из подсобки, когда щёлкнул замок на входной двери за Покровским, а Шестаков, оставшийся дежурить, уселся в приёмной за стойкой с телефоном и в стационар больше не заглядывал. Комендант обязан обходить объект после ухода личного состава, этот порядок он завёл сам и соблюдал даже в те ночи, когда объект обходить не хотелось.

Сегодня не хотелось.

Он прошёл по коридору пешком, крылья держал сложенными и к стационару подошёл со стороны кладовки, откуда дверной проём был виден целиком. Ночник горел. Посреди пола, между боксами, лежало то, что до вечера сидело за фальшстеной и стучало костяшкой, а теперь занимало весь проход и половину пути к процедурной. Дракон спал на боку, уложив голову на вытянутую лапу. Хвост доходил до стеллажа с пелёнками. Крылья лежали вдоль спины, сложенные, но и сложенные они поднимались выше любого бокса.

Феликс остановился на пороге и оценил обстановку с точки зрения коменданта. Обстановка не подлежала контролю.

— Здесь кто-нибудь есть? — спросила Нюша из своего бокса. Говорила она тихо, в самую стенку.

— Комендант на посту, — проскрипел Феликс, не входя. — Доложи обстановку.

— Он спит. Я боюсь, — прошептала Нюша.

— Это не доклад, — отчеканил Феликс. — Доклад, это факты.

— Факты такие, он спит, я боюсь, — Нюша высунула пятак между прутьями и втянула обратно. — Это два факта.

Кафель над умывальником пошёл пятнами, пятна собрались в хамелеона, и Паскаль, проступив целиком, зевнул во всю пасть.

— Да чего вы, — протянул он сверху, с удобством развалившись на кафеле. — Спит зверь. Мы ж с ним знакомые. Он нам в голову лазил, мы ему не возражали, он нам мозги вправлял по графику. Три сеанса. Я ж помню, как он меня про лабораторию спрашивал, вежливо, маленько даже ласково.

— Два сеанса, — поправил Феликс. — Третьей была Нюша. Твой повтор он тогда перенёс и к нему не вернулся.

— Вот это ты зря сейчас припомнил.

— Комендант помнит всё.

Паскаль закатил один глаз, второй оставил на драконе. Нюша снова высунула пятак.

— Он тогда был маленький, — сказала она. — С собаку. А теперь с лошадь.

— С пони, — уточнил Феликс, который пони не видел, но слово знал.

— Мне от этого не легче.

Феликс и сам не был уверен, что ему от этого легче. Он знал этого зверя с того дня, когда тот впервые вышел из-за стены и заговорил со звериным составом, и тогда он, первым признал в нём силу, достойную уважения, но силу он признавал в звере размером с крупную собаку. Нынешний экземпляр в его картину революционного порядка не умещался. Он занимал проход, который по уставу должен быть свободен.

Пухлежуй в этот момент решил, что ему холодно.

Он поднялся с места у драконьей лапы, подошёл к животу дракона и, потоптавшись, улёгся вплотную к чешуе спиной к зверю. Через минуту он встал и лёг носом к чешуе, потом поднялся опять, пролез между передней лапой и грудью и вытянулся там во весь рост, свесив лапы. Дракон не шевельнулся.

Все трое смотрели на это молча.

— Он его сейчас сбросит, — сказала Нюша. — Или придавит. Они же во сне двигаются.

— Он не двигается, — Паскаль спустился по кафелю на полметра, присматриваясь. — Вообще. Я за ним с вечера наблюдаю, он лёг и не шевельнулся. Дышит и всё. Я б так не смог.

— Ты бы и не лёг посреди стационара, — Феликс всё-таки вошёл в проём и занял позицию на верхней полке стеллажа, подальше от хвоста. — Ты бы лёг на потолке. Что скажешь о его намерениях?

— А чего намерения, — Паскаль дёрнул хвостом. — Спит он.

— Проснётся, — каркнул Феликс.

— И чего?

Феликс сразу не ответил. Он сам не знал, что «и чего», и признаваться в этом перед личным составом не собирался.

— Пролетариат должен быть готов ко всему, — объявил Феликс и подобрал под себя лапы. — Товарищи, я беру ситуацию под личный контроль. В случае пробуждения объекта комендант выходит на переговоры. Нюша остаётся в укрытии. Паскаль обеспечивает связь с внешним миром.

— Это как? — спросил Паскаль.

— Через окно, — отчеканил Феликс.

— Окно закрыто, — напомнил Паскаль.

— Тогда через щель. Ты же проходишь в щели.

Паскаль не ответил, и Феликс отметил это с удовлетворением, которого не показал. Пухлежуй под драконьей грудью вздохнул во сне, и этот вздох был единственным звуком в стационаре, не считая дыхания зверя. Дыхание было глубокое и редкое, Феликс считал, на один драконий выдох приходилось четыре его собственных.

— Я не боюсь, — сказала Нюша. — Я уточняю. Если он проснётся и будет голодный, он кого съест первого?

— Он никого из команды не ест, — отрезал Феликс. — Это установлено.

— Это установлено, когда он был с собаку, — заключила Нюша.

— Нюш, — Паскаль спустился ещё ниже, почти к полу, и голос у него стал тише, — он с нами говорил. Он знает, как нас зовут. Нельзя же есть того, кого знаешь, как зовут.

— Люди едят. Свиней едят. У свиней тоже имена бывают.

Феликс открыл клюв, чтобы вступиться за человечество, и закрыл его: формально Нюша была права.

— Тебя они есть не будут, — протянул Паскаль, но уверенности в голосе у него поубавилось.

— Пока, — сказала Нюша.

Феликс распушился на полке, собираясь объявить, что обсуждение закрыто, и не успел.

«Я даже когда сплю, вас слышу», — сказал Вэллор.

Голос пришёл всем троим одинаково, ровный, совсем не сонный, хотя дракон не открыл глаз и не сдвинул ни одной чешуйки. Паскаль на стене стал цвета кафеля и пропал из виду. Нюша втянула пятак и больше не высовывала. Феликс сидел на полке, не распушившись и не сложившись, в том положении, в каком его застали, и впервые за свою комендантскую службу не нашёл, что объявить.

***

Ксюша открыла мне дверь, когда я ещё только доставал ключ. Она стояла за стеклом и ждала, судя по лицу, минут двадцать.

— Михаил Алексеевич, — выпалила она, впуская меня и закрывая дверь на оба оборота. — Там у нас Вэллор. В стационаре. Посреди. Я вошла в восемь, свет включила, а он лежит, и Пухлежуй на нём, и я подумала, что это Саня чего-то навалил, покрывало какое-то, а оно вдохнуло…

— Ксюша, — попробовал я.

— …и я свет выключила обратно, не знаю зачем, и стояла в коридоре, и Феликс оттуда докладывает, что объект спит и что он, Феликс, ситуацию держит, а я…

— Ксюша, — я взял её за плечи и повернул к себе. — Я знаю. Он вышел вчера вечером, при мне. Он не сбежал, он лёг спать там, где захотел. Как он?

— Спит, — она выдохнула. — Так же лежит, как я пришла. Я боялась ближе подойти.

Это она сказала с таким видом, будто признавалась в прогуле. Ксюша зверей не боялась, на моей памяти ни разу, она голыми руками держала морду бьющейся мантикоры. Дракон, которому она меняла подстилку всю осень, стал первым, и для этого ему понадобилось всего лишь вырасти.

— А команда? — я повесил куртку на крюк.

— Команда перепуганная, — Ксюша надела очки обратно, и за стёклами глаза у неё были всё ещё круглые. — Нюша забилась в бокс и не разговаривает. Паскаль на стене, я его найти не могу, он цвета кафеля. Феликс на стеллаже сидит и докладывает каждые пять минут, что обстановка под контролем, и по голосу слышно, что ни под каким она не под контролем. Михаил Алексеевич, он их всех ночью напугал. Сказал им что-то такое.

— Он сказал, что слышит их даже во сне.

Ксюша открыла рот и закрыла. Я видел, как она это прикидывает на себя: ночь, стационар, голос в голове у каждого, кто остался.

— Откуда вы знаете? — спросила она тише.

— Нам с Саней он сказал то же самое. Через дверь, — я расстегнул манжеты и закатал рукава. — Ксюша, слушай. Он вырос, лежит в проходе, и это неудобно, но это Вэллор. Тот же, которому ты всю осень меняла подстилку. С командой я поговорю. Дверь в стационар сегодня держим закрытой, ключ у меня, пациентов смотрим в кабинете. Так до отъезда. Саня с утра ищет машину.

— Куда поедет? — выдохнула она.

— В лес, — сказал я и пошёл к стационару, чтобы не отвечать на следующее.

Она посмотрела на меня так, как смотрела в тот день, когда я сказал ей, что мы берём в клинику быка. Спрашивать она не стала, и я был ей за это благодарен: ответа у меня пока не было.

Любовь Степановна пришла без четверти девять, повесила пальто, прошла по коридору к стационару, потому что дверь была приоткрыта на ладонь и из неё падал свет ночника, заглянула и вернулась к стойке.

— Михаил Алексеич, — проговорила она, не повышая голоса. — Он там лежит.

— Лежит, Любовь Степановна, — подтвердил я.

— Поперёк.

— Поперёк, — согласился я.

Люба ничего не спросила про запись, Зыкина и то, что ещё вчера за этой же дверью было тихо. Она смотрела на меня и ждала, когда я сам скажу то, о чём она не спросила.

— Та я ж не против. Я ж просто сказать, шо он поперёк, — она достала из сумки сменные туфли и стала переобуваться. — Ото ж Екатерина Андреевна говорила, он к зиме вдвое вырастет. Зима, Михаил Алексеич, ещё не наступила. Это я вам как бухгалтер говорю, у меня календарь.

— Он вчера вырос, Любовь Степановна, — объяснил я.

— Вчера? — она посмотрела на меня поверх туфли.

— За осень. Вчера показал, — я развёл руками, показывая, насколько.

— Ну, раз показал, — Люба выпрямилась, оправила юбку и включила компьютер. — Запись у нас с девяти, двое до обеда. Я их в кабинет направлю, шоб не ходили куда не надо. А он кушать будет? Я могу в кафе сбегать, Марине сказать, шо нам на сегодня побольше гречки.

Я представил себе, как Люба объясняет Марине, зачем клинике ведро гречки, и сказал, что с едой разберёмся сами.

Смолина пришла ровно в девять, с сумкой через плечо и мокрыми от дождя волосами, я ждал её у двери стационара, чтобы сказать первым, пока она не увидела сама. Сказать не успел. Она посмотрела мне за спину, в приоткрытую дверь, и сумка у неё съехала с плеча на локоть.

— Он вышел, — сказала она.

— Вчера вечером.

— Целиком? Сам?

— Сам. Стучал, я открыл.

Она прошла мимо меня в стационар и остановилась в двух шагах от головы дракона. Я вошёл за ней. Вэллор лежал так же, как ночью, Пухлежуй под его грудью спал, уткнувшись носом в чешую, и на наше появление ни один из них не отреагировал.

— Екатерина Андреевна, он спит, — предупредил я.

— Я вижу, что спит, — Смолина присела на корточки, чтобы её глаза оказались вровень с закрытым глазом дракона. — Вэллор. Это Смолина. Вы меня помните, я вас смотрю раз в месяц, и каждый раз вы делаете вид, что меня нет. Сейчас вы лежите у меня перед носом, целиком, и я хочу спросить вас про крылья, про темп роста и про то, зачем вам понадобилось вылезать именно в воскресенье вечером, когда меня нет.

Дракон дышал. Больше ничего не происходило.

— Он от вас закрывался, — сказал я. — Каждый раз. Я это слышал отсюда.

— Знаю, — она не обернулась. — Поэтому и спрашиваю, пока он спит. Во сне он меня не выставит.

Она просидела так ещё с минуту, потом поднялась, отряхнула колени и посмотрела на дракона уже другими глазами, теми, которыми смотрит на стол перед операцией: сверху вниз, вдоль корпуса, от морды до хвоста.

— Крылья больше корпуса, — сказала она. — Намного. По размаху он уже не пони, он лошадь. Я хочу его измерить, когда проснётся, и хочу, чтобы вы при этом были рядом, Михаил Алексеевич, потому что он вас слушает, а меня нет.

— Это я вам могу обещать. Про остальное поговорим после приёма.

— После приёма, — она кивнула, подняла сумку на плечо и вышла в кабинет. В дверях я увидел, что она улыбается. Такое при мне с ней бывало редко.

Бокс с дракончиком стоял у стены, накрытый, в полуметре от драконьего хвоста. Я поднял покрывало. Зверёк не спал, он сидел в сене и жевал, и когда я откинул край, он поднял голову и посмотрел на меня, не прекращая жевать. Кожа у него была розовая, тёплая, без корок. На дне бокса, прижатая к стенке, лежала записка Петровича, на тетрадном листе, карандашом: «7.20. Соскоб. Осадка нет. Ест. В проходе дракон, обошёл. П.»

Я перечитал последнюю фразу дважды. Петрович в семь утра обошёл дракона, взял соскоб и ушёл в лабораторию, и всё, что он счёл нужным об этом сообщить, уместилось в три слова. Я протянул зверьку руку, он понюхал и вернулся к сену. Ксюша подошла и встала рядом.

— Можно? — спросила она.

— Можно.

Она протянула руку, и зверёк, не раздумывая, подставил ей бок. Это он делал только с ней, меня он всякий раз обнюхивал. Ксюша гладила его двумя пальцами, по голой кожице. Я смотрел на кожу под её пальцами, она была ровная и сухая, ни одного пятна.

— Динамика хорошая, — сказал я. — Пять сеансов, соскоб пустой, ест, тёплый. Если бы его завтра привезли ко мне первый раз, я бы сказал, что это здоровый зверь, которого зачем-то побрили.

— А владелец?

— А владельца нет.

— А кто тогда…

Она не договорила. Я опустил покрывало.

— Кто его подкинул, написал два обращения и позвонил в редакцию, — сказал я. — Это один вопрос, Ксюша, или три разных, я не знаю. Я знаю одно, это сделано всерьёз. Зверя третьего уровня не достают с барахолки, обращение в надзор от скуки не пишут, и в редакцию по ошибке не звонят. Кто-то потратил на это деньги и время, чтобы клиника оказалась там, где она сейчас, с актом, с лысым зверем без хозяина и со счётом, который некому выставить.

— Кто?

— Если бы я знал, я бы не стоял тут с покрывалом в руках.

Из приёмной в коридор вышел Саня, с тем же следом от прищепки на переносице, и лицо у него было цвета стационарного кафеля.

— Мих, — сказал он, прислоняясь к стене. — Есть фургон.

— Когда? — я повернулся к нему.

— Завтра. С утра. Костян даёт на день, вечером назад. Сегодня не может, у него сегодня перевозка, он до ночи. Я с семи звонил, я всех обзвонил, у Левчика вообще нет никого на сегодня, у Пашки машина сломана, он врёт, у Костяна правда перевозка, я проверил. Завтра, Мих. Раньше никак.

— Хорошо, — кивнул я.

— Чего хорошо? — Саня моргнул.

Я и сам не сразу понял, чего. Ехать сегодня означало грузить двести килограммов дракона в чужой фургон без сена, воды и набора, с Саней за рулём после бессонной ночи. Лишний день появился сам, из-за того, что нет машины, и я решил взять его, раз дают.

— Значит, есть день, чтобы подготовиться. Сено, вода, набор, брезент, дорогу продумать. Это лучше, чем ехать сегодня с тем, что есть, — я посмотрел на него внимательнее. — Ты спал?

— Не-а, — он помотал головой.

— Иди спать, — я кивнул на подсобку.

— Мих, а дракон… — Саня оглянулся на стационар.

— Дракон спит, и ты иди. В подсобке раскладушка. Через четыре часа подниму, будем грузить сено.

Он не стал спорить. Это был верный признак, Саня спорит всегда, кроме тех случаев, когда у него нет сил даже на это. Он протащился мимо меня в подсобку, а Пухлежуй, услышав его шаги, вылез из-под драконьей груди, зевнул и пошёл следом.

Когда я, выходил из стационара, у меня в кармане зазвонил телефон. Денисов.

— Михаил Алексеевич, доброе утро. Замер сделан, пульсация прежняя, мох по краям без изменений, — он докладывал по порядку, как по листку, и голос у него был другой, чем вчера, ниже и ровнее. — И ещё. Сенклер приехал. Ночью, на машине. Он сейчас с Матвеем у шлагбаума, они ходили к холму вместе, он смотрел.

— Как он? — спросил я.

— Он спокойный. Матвей при нём тоже спокойный. Честно говоря, мне самому как-то легче стало, когда он тут. Я, наверное, не должен так говорить про него, он всё-таки…

— Должен, — перебил я. — Ничего тут странного. Один врач в лесу с четырьмя тоннами ферала и егерём — это не штат. Теперь слушай. Завтра мы приедем.

— Кто мы? — не понял Денисов.

— Я и Вэллор.

В трубке стало тихо. Я слышал, как Денисов дышит и как где-то у него за спиной работает двигатель на холостых.

— Михаил Алексеевич, — произнёс он осторожно. — Я правильно понял?

— Правильно, — я отошёл подальше от стойки, чтобы Люба слышала поменьше. — Он вырос, вышел и требует везти его в Броды. Остановить его я не могу, объяснять почему, долго. Он поедет в фургоне, с нами. И вот что важно, Кирилл: о нём никто не должен знать. Ни Матвей, ни Сенклер, ни люди из деревни. Никто.

— Но как? — голос у него дрогнул на втором слове. — Он же… Они увидят. Матвей у шлагбаума сутками. Сенклер ходит к холму сам. Я не могу спрятать…

— Ты не будешь прятать. Ты расскажешь легенду.

— Какую? — он всё ещё не верил.

— Простую. Завтра приезжает Покровский с лабораторией на колёсах. Фургон, в нём аппаратура, пробы, реактивы, то, чего нельзя везти в багажнике. Ставим фургон у холма, работаем из него. К лесу в это время никому не подходить, потому что аппаратура чувствительная и потому что ферал. Сенклер установил это в пятницу сам, до понедельника в лесу никого. Пусть продлит до вторника. Матвей на шлагбауме. Всё.

Денисов молчал какое-то время.

— Это запросто, — сказал он совсем другим тоном. — Это я могу. Я скажу Сенклеру про аппаратуру, он сам предложит оцепить. Он любит, когда порядок. Матвею скажу, что к фургону подходить нельзя из-за эфирного фона, он поверит, он сам вчера спрашивал, не вредно ли подолгу стоять рядом с холмом.

— Вот и скажи, — я прислонился плечом к стене коридора.

— Михаил Алексеевич, — он замялся. — А он… дракон… он к Коповнику зачем?

— Говорит, поговорить, — я усмехнулся, хотя смешного в этом было мало.

— А Коповник ответит?

— Не знаю, Кирилл. Я даже не знаю, услышит ли он его. Завтра посмотрим.

Я положил трубку, запер стационар на ключ и постоял в коридоре. Из кабинета доносился голос Смолиной, она звонила кому-то по поводу поставки, из подсобки ничего, Саня уже спал. Люба за стойкой открывала запись. На часах было двадцать минут десятого, и первый клиент дня стоял за стеклянной дверью с переноской в руках.

***

Первым пациентом оказался кролик-переросток с ушами разной длины, которого хозяйка, студентка в красной куртке, принесла с жалобой на то, что он третий день не даёт себя гладить. Я смотрел его в кабинете, при закрытой двери, и за ту четверть часа, что я ощупывал ему спину, Ксюша дважды выходила в коридор проверить, заперт ли стационар. Он был заперт. Ключ лежал у меня в кармане халата, и я чувствовал его при каждом движении.

«…не трогай… больно спину… не трогай спину… и бок…»

У кролика оказался ушиб поясницы, он спрыгнул с дивана и приземлился на край коробки, хозяйка этого не видела, зато видела, что он потом полчаса не вылезал из-под кресла. Я показал ей, куда нельзя нажимать, выписал мазь и покой на неделю и взял восемьсот рублей за осмотр, что для кролика было дёшево, а для студентки в самый раз.

Вторым принесли ежа с отросшим когтем. Хозяин, пенсионер с военной выправкой, держал переноску на вытянутых руках, объяснил, что ёж живёт у него на балконе четвёртый год и до сих пор ни разу не болел, и всё время осмотра стоял по стойке «вольно», разглядывая плакат с анатомией Ядра. Коготь я подрезал за две минуты, ёж даже не свернулся.

Между ежом и следующим пациентом, которого не было, я выглянул в приёмную проверить, не изменилось ли что-нибудь. Люба печатала. Ксюша перекладывала карты. Смолина говорила по телефону с поставщиком о сроках, и по голосу было слышно, что поставщик проигрывает. Дверь стационара была закрыта. За ней, если прислушаться, можно было различить ровное редкое дыхание, но клиенты прислушиваться бы не стали, они не знали, что там есть к чему прислушиваться.

Я собрался вернуться в кабинет и дописать карту ежа. Стеклянная дверь открылась.

Он вошёл так же, как вчера: переступил порог, остановился на коврике и вытер ноги, не глядя под них. На нём была та же тёмно-синяя куртка надзора с нашивкой на рукаве, и под мышкой он держал ту же папку. Он не оглядывался по сторонам, он посмотрел на Любу, потом на меня и сделал шаг от коврика к стойке.

Ключ в кармане халата я почувствовал снова, теперь всем бедром.

Вэллор лежал в десяти метрах от этого человека, за дверью, которую инспектор надзора имел право открыть по любому пункту своего регламента. Вчера он стоял в процедурной с папкой в двух шагах от ящика с пылью, и за фальшстеной тогда было тихо. Сегодня за дверью лежал нелегальный дракона с крыльями, и спрятать их за полминуты я не мог ничем, кроме собственного тела в проходе.

— Иван Анатольевич, — сказал я, выходя из-за стойки, и голос у меня, кажется, не дрогнул. — Доброе утро. Какими судьбами? Акт вчера подписан, я думал, мы с вами до следующей проверки.

— Доброе утро, — ответил Зыкин. Он остановился в шаге от стойки и не стал протягивать руку, вчера он тоже её не протягивал. — Я ненадолго. Мне нужно вручить вам документ.

— Какой?

Он открыл папку, достал лист и развернул его ко мне, не выпуская из рук. Я видел шапку бланка, печать внизу и две подписи, одну я узнал. Читать с такого расстояния я не стал. Я смотрел на него.

— Предписание о приостановлении деятельности ветеринарного учреждения, — произнёс он ровно, тем же голосом, которым вчера читал мне раздел о содержании. — На основании акта от вчерашнего числа. Приём и лечение животного третьего уровня в учреждении с лицензией до второго уровня, с введением препарата. До решения комиссии по статусу учреждения приём животных приостанавливается с момента вручения.

Люба перестала печатать, а Ксюша замерла у шкафа с картами, держа одну карту на весу. Из приёмной Смолиной голос тоже пропал.

Я слышал, как в закрытом стационаре дышит дракон. Это было невозможно, с десяти метров через дверь, и всё равно я это слышал.

— Приостановить, — повторил я. — Вы вчера записали замечание по щёлочи и выход за лицензию. Вы сказали, что решение по статусу принимает не Серебряников и не вы. Прошли одни сутки.

— Прошли, — согласился Зыкин.

— За сутки комиссия не собирается.

— Комиссия не собиралась. Предписание выносится до комиссии, на период рассмотрения. Я вручаю.

Он держал лист перед собой, ровно, двумя пальцами за верхний край, и ждал, когда я его возьму. Я не брал.

— Серебряников знает? — спросил я.

— Знает, — сказал Зыкин.