Глава 8

Зыкин подержал лист ещё секунд пять, потом опустил руку.

— Я обязан зафиксировать отказ от получения, — он открыл папку и убрал предписание под верхнюю закладку. — Акт об отказе составляется на месте, в присутствии работника учреждения. Любовь Степановна, вы работник?

— Конечно, — Люба положила ладони на стойку. — Шо вам ещё надо?

— Фамилию и должность, когда я дойду до этой графы, — он придвинул к себе её стул, сел и достал из папки чистый бланк. — Я скажу, когда дойду.

Он писал так же, как вчера, печатными буквами, не зачёркивая. Люба смотрела на его руку сверху вниз, поджав губы. Ксюша держала карту на весу и не убирала её в ящик. Из приемной Смолиной больше не доносилось ни слова. Я постоял у стойки ещё немного. Акт Зыкин дописал бы и без меня, а мне лучше было не стоять рядом с дверью стационара. Я пошёл в ординаторскую.

Ключ лежал в кармане халата, я проверил его рукой через ткань.

Ксюша догнала меня в коридоре и вошла следом, Смолина выглянула из приемной, посмотрела на нас обоих и тоже зашла, прикрыв за собой дверь. Через минуту дверь открылась снова, и в проём боком протиснулась Люба с чашкой, которую, по-моему, взяла со стойки просто так, чтобы не идти с пустыми руками.

— Так не бывает, — выпалила Ксюша, едва за Любой закрылась дверь. — Михаил Алексеевич, так же не бывает! Вчера он сам сказал, при мне сказал, что решение по статусу принимают не они. А сегодня приостановить? Он же сам записал, что зверь живой, что всё по протоколу. Он сам, своей рукой!

— Записал, — согласился я.

— Та шо вы её слушаете, — Люба поставила чашку на стол и тут же взяла обратно. — Я вам ото ж вчера говорила, тощий с папкой до добра не доведёт. Ходит, пишет. Пухлежуя гладил, зараза, а сам уже знал.

— Вчера он не знал, — возразил я. — Вчера он писал акт.

— А сегодня знает, — Люба отхлебнула из чашки и скривилась: чай в ней стоял со вчерашнего вечера.

Смолина стояла у двери, спиной к косяку, и ждала, когда они закончат. Она одна из троих не спрашивала, как же так, и этим помогла мне больше любого утешения.

— Что будете делать, — спросила она, когда Ксюша набрала воздуха для следующего вопроса.

Я сел на край кушетки. На столе перед регистратором лежал вчерашний журнал приёма, открытый на странице, где стояла та самая запись про зверя третьего уровня и препарат. Запись была правдой, вчера я ее сам показывал Зыкину.

Запись меня не занимала. В субботу вечером Серебряников ставил точки в конце фраз так, что за ними ничего не оставалось. Одну из этих точек я теперь слышал заново: два звонка были не от репортёров. Он сказал мне это сам, не дожидаясь вопроса. Если в субботу он предупредил меня о чужих звонках, то в понедельник он не подписал бы приостановку, не сняв трубку. Он бы позвонил. Он бы спросил «было такое?», а мне пришлось бы отвечать.

Вторая мысль была проще. Зыкин сказал «знает» ровно, как говорил всё остальное, и эта ровность стоила ему не больше, чем «это я обязан записать». Я сам учил Денисова: когда человек врёт голосом, в котором ничего нет, слушать надо не голос.

— Дай-ка я ему позвоню, — сказал я и достал телефон.

— Кому? — Ксюша положила карту на стол и накрыла ладонью.

— Серебряникову.

Люба перекрестилась чашкой. Смолина не пошевелилась, только посмотрела на часы над дверью: было без десяти десять, в надзоре рабочий день начался пятьдесят минут назад.

Он ответил на втором гудке.

— Серебряников.

— Валерий Петрович, это Покровский. Доброе утро. У меня в приёмной ваш инспектор Зыкин, он вручает мне предписание о приостановлении приёма. Основание: приём животного третьего уровня в учреждении с лицензией до второго, с введением препарата. Действует с момента вручения, до решения комиссии по статусу. Я не взял лист, он пишет акт об отказе. На вопрос, знаете ли вы, он ответил, что знаете.

Я выговорил это по порядку и замолчал. В трубке было тихо. Я слышал, как за его спиной кто-то печатает, потом печатать перестали.

— Было такое? — произнёс Серебряников.

— Не было, — ответил я. — С воскресенья никто не звонил, кроме него.

— Я не вам задал вопрос, — сказал он. — Михаил Алексеевич, не сочтите за труд. Дайте ему трубку.

Я встал. Ксюша распахнула передо мной дверь, и я прошёл по коридору с телефоном в руке, не прикрывая микрофона, так что Серебряников слышал мои шаги и Любу, которая шла за мной и дышала мне в спину.

Зыкин дописывал графу. Я положил телефон на стойку рядом с его бланком, экраном вверх, и сказал:

— Вас.

Он посмотрел на экран. Фамилия там стояла без имени-отчества, я так и сохранил её в субботу. Он прочитал её, не наклоняясь, взял трубку и поднёс к уху, подобрав ноги под стул.

— Зыкин, — произнёс он.

Дальше он ничего не говорил. Голос из трубки был слышен через всю приёмную, слов было не разобрать, тон был понятен и без слов. Я стоял в двух шагах и смотрел на его лицо: с него ушёл цвет, щёки и лоб стали одного тона с бланком под рукой, через полминуты цвет вернулся, с запасом, от воротника вверх.

Он слушал. Люба за стойкой перестала делать вид, что печатает, и сидела, подняв брови. Ксюша встала в дверях коридора, Смолина за её плечом. Пухлежуй, выбравшись из-под стойки, подошёл к Зыкину, как вчера, и ткнулся лбом ему в колено. Зыкин, не глядя, почесал его за ухом. Рука у него делала это сама.

— Так точно, — сказал в трубку Зыкин.

Он протянул мне телефон, держа его двумя пальцами за край, тем же движением, каким десять минут назад держал предписание.

— Валерий Петрович, — я прижал трубку к уху.

— Простите, Михаил Алексеевич, — голос у него был прежний, сухой, слова он ставил по одному. — Это наша накладка. Моя. Объясню, чтобы вы потом не гадали. Заявление на статус я подписал в тот же день, когда вы досылали пакет с аттестационным листом. Порядок у нас такой: по заявлению приходит электронная отбивка, мне её распечатывают, я подписываю, ставлю печати и отдаю секретарю, а секретарь одобряет на сайте. Подписал. Печати поставил. Секретарю не отдал. Лист лежит у меня на столе под папкой, я его сейчас вижу.

— Под папкой, — повторил я.

— Под папкой. Дата на нём стоит нужная. Вы клиника с того дня, как отправили запрос. Поздравляю.

Я сразу не ответил. Люба сзади, не дождавшись, спросила громким шёпотом «ну шо?», и я поднял ладонь, чтобы она подождала ещё минуту.

— Спасибо, — сказал я. — А Зыкин?

— Зыкин пусть идёт работать, — произнёс Серебряников. — Это не ваша забота. Секретарю я отдаю сейчас, на сайте будет к обеду. Всего доброго, Михаил Алексеевич.

Он отключился. Я подержал телефон у уха ещё секунду, слушая гудки, и опустил руку.

Зыкин складывал папку. Недописанный бланк акта он убрал под ту же закладку, что и предписание, закрыл папку, застегнул куртку до горла, одним движением, как вчера. Потом встал, задвинул стул Любы на место и пошёл к двери. Пухлежуй проводил его до порога и остановился, ничего не получив.

«Всего доброго» он на этот раз не сказал. Он вообще ничего не сказал. Дверь за ним закрылась, колокольчик над ней звякнул и затих.

— Даже не попрощался, — выдохнула Люба. — Ото ж воспитание.

Я повернулся к ним. Все трое стояли и ждали, и Пухлежуй у порога тоже ждал, по-своему: на всякий случай сел.

— Так, — я убрал телефон в карман. — Любовь Степановна, Ксюша, Екатерина Андреевна. Это была накладка надзора. Лист с нашим статусом подписан в пятницу, лежит у Серебряникова под папкой, к обеду будет на сайте. Мы клиника. С пятницы.

Секунду никто не двигался. Потом Ксюша взвизгнула, карта вылетела у неё из рук и раскрылась на полу веером, Люба всплеснула обеими руками и попала чашкой по стойке так, что чай пошёл через край, а Смолина у стены сказала «ну вот», тем голосом, каким говорят «дренаж стоит правильно».

— С пятницы! — Ксюша присела за картой и не стала её поднимать. — Михаил Алексеевич, с пятницы! Это же мы вчера его тут принимали, а мы уже были! Мы уже были, а он писал!

— Писал, — согласился я. — И акт его в силе. Только теперь этот акт о том, что клиника с лицензией до третьего уровня приняла зверя третьего уровня. Замечание по щёлочи остаётся, это по делу.

— Третий уровень закрывает и щёлочь, — уронила Смолина. — Препарат из списка клиники. Он вчера писал про пет-пункт.

— Торт, — вдруг сказала Люба. — Я вам обещала торт. Шо, не помните? Как статус, так торт. Я вам на экзамене обещала. Та я ж сама его испеку, я в Ростове…

— Любовь Степановна, вы на стойке, — перебил я. — Приём сегодня идёт, как шёл, в кабинете. Никто никуда не бежит. Ксюша, подними карту.

Она подняла карту, прижала к груди и так и стояла, пока из коридора, щурясь от света, не вышел Саня, в одном носке, с отпечатком раскладушки на щеке. Поднять его я собирался через четыре часа, он проспал меньше часа.

— Чего орём, — он зевнул во всю ширину. — Мих, чего случилось? Опять с папкой пришёл?

— Пришёл и ушёл, — ответил я. — Мы клиника, Саня. С пятницы.

Он посмотрел на меня, потом на Ксюшу с картой. Слово «клиника» дошло до него на втором круге, и тогда он, ничего не говоря, шагнул к Ксюше и обхватил её вместе с картой. Ксюша пискнула и не отстранилась.

Я смотрел на это секунды три. Двадцать минут назад Зыкин стоял у стойки с листом в двух пальцах. Ладно, Покровский. Считать будешь вечером.

— Я через дорогу, — я снял халат и повесил на стул. — На десять минут. Екатерина Андреевна, кабинет ваш.

***

Кафе через дорогу в десять утра жило по понедельничному графику: три столика заняты, у окна кто-то читал газету, которой я в этом городе не видел ни у кого моложе шестидесяти. Марина стояла у кассового аппарата и считала вслух, Олеся резала хлеб за прилавком, повернувшись ко мне спиной.

Из-под прилавка на меня вышел Рогалик. Он был кручёный, как всегда, и на этот раз с крошкой на носу. Обнюхав мой ботинок, он признал его знакомым и прислонился к нему боком всей своей шестёркой живучести.

— Миш? — Олеся обернулась с ножом в руке. — Ты чего с утра? У тебя же приём.

— У меня приём, — согласился я. — Я на минуту. С хорошей новостью.

Она отложила нож. Марина не обернулась, но считать перестала.

— Мы клиника. Официально. Серебряников подписал статус ещё в пятницу и забыл отдать секретарю. Сегодня утром приходил инспектор с приостановкой, я позвонил, выяснилось. К обеду будет на сайте.

Олеся дважды вытерла руки о полотенце, хотя они были сухие.

— С пятницы, — сказала она. — Ты в пятницу со мной ужинал и ничего не знал.

— Никто не знал. Лист лежал под папкой.

— Под папкой, — Олеся покачала головой. Потом посмотрела на меня внимательно. — А Люба что?

— Люба обещала торт.

— Нет. Она купит торт, — отрезала Олеся. — В магазине у метро, бисквитный, с розочками. Нет. Миш, нет. Я сама испеку. К вечеру, после смены. Марин, духовка после четырёх…

— После четырёх свободна, — Марина нажала клавишу на аппарате, и ящик с деньгами выехал ей в живот. — Мука твоя. Килограмм восемьдесят рублей, я в тетрадку запишу.

— Я с зарплаты, — Олеся даже не посмотрела в её сторону.

— Не надо ничего, — улыбнулась Марина и задвинула ящик.

Рогалик у моего ботинка решил, что разговор затянулся, и полез на прилавок по моей штанине. Олеся сняла его с полпути, посадила на пол и отодвинула полотенцем подальше от прилавка.

— Иди работай, — сказала она мне. — Клиника. У меня хлеб недорезан.

Она улыбнулась, уже отворачиваясь к доске, и я увидел эту улыбку сбоку, в полщеки. Этого мне хватило до вечера.

***

До обеда я принимал в приёмной Денисова. Люба пускала по одному, объявляя каждому с порога, что стационар на санитарной обработке. К третьему пациенту она сама в это поверила. Хозяйка хомяка с ушным клещом спросила, правда ли, что мы теперь клиника, ей сказали в очереди. Я ответил, что правда, и назвал цену за капли, ту же, что в пятницу. Она ждала другую.

Между хомяком и попугаем ко мне в кабинет заглянула Смолина с рулеткой.

— Вы обещали, — она не стала входить. — Когда проснётся. Он не спит, я слышу его через дверь, он там ворочается.

— Он вас слышит через две двери, — заметил я и встал из-за стола. — Пойдёмте, пока попугай в очереди. Крылья не трогайте, он этого не любит, он мне говорил.

— Я не собираюсь его трогать, — отрезала она. — Я собираюсь его измерить.

Дальше мы его мерили. Я держал конец рулетки у носа, Смолина вела её вдоль спины, Вэллор лежал и не открывал глаз. Она остановилась в коридоре с рулеткой в одной руке и тетрадью в другой. Лицо у неё было каменное.

— Два метра десять по корпусу, — произнесла она. — От носа до основания хвоста. Хвост ещё метр сорок. Размах я не мерила, он не дал.

— Я вас предупреждал.

— Крыльями он не отбивался, — Смолина посмотрела на тетрадь, — он мне сказал, в голове, что крылья у него не для рулетки и что я могу записать «больше корпуса», этого достаточно для любого протокола. Потом сказал, что я держу рулетку не за тот конец. Я держала за тот.

— Он всем так говорит.

— Он мне ещё кое-что сказал, — она закрыла тетрадь. — Что я зря хожу с таким лицом, у меня от него болит шея. Михаил Алексеевич, откуда дракон знает, что у меня болит шея?

Я мог бы ответить ей, что от неё самой, что у неё правое плечо выше левого с субботы, и что дракону для этого не нужно быть телепатом. Я не ответил. Она ушла в свой кабинет, я вернулся к попугаю, в клюве у которого застрял кусок пластиковой линейки. Через стену я слышал, как она села: стул под ней не скрипнул, хотя скрипел всегда.

После обеда я нашёл Саню в подсобке. Он сидел на раскладушке в ботинках и держал на коленях синий, тяжелый рулон, со следами скотча по краю.

— Тент, — объявил он, не дожидаясь вопроса. — Костяна. Он им ящики накрывает, когда дождь. Я ему сказал, что нам от дождя.

— Что ещё ты ему сказал?

— Что в шесть. Он будет в шесть, он мне должен за прошлый раз, — Саня развернул угол тента и показал, что тот целый. — Мих, двести кило. Как мы его грузим? Он же не кот, его в переноску не положишь.

Я сел на ящик напротив. Схема у меня была с ночи, и ночью она казалась проще.

— Он идёт сам, — начал я. — Это первое. Никто его не несёт, не тянет, не подсаживает. Второе: фургон задом вплотную к двери со двора, насколько влезет. От бортов до косяка натягиваем тент, чтобы между дверью клиники и дверью фургона не было щели сверху и сбоку. Получается коридор, два метра. Он проходит коридор и ложится. Ты закрываешь двери, снимаешь тент, сворачиваешь. Всё.

— А если он не пойдет в коридор?

— Пойдёт. Он слышал, как мы это обсуждали, ещё вчера, и не возражал. Если он чего-то не хочет, Саня, он говорит сразу.

— Это да, — Саня потёр затылок. — Он мне вчера сказал, что я храплю. Я не храплю, Мих.

— Храпишь.

Он обиженно засопел и стал сворачивать тент обратно. Я пошёл собирать набор.

Собирал я его в лаборатории, на свободном краю стола, пока Петрович сидел над центрифугой и меня не замечал. Сумка была та же, с которой я ездил в Броды в прошлый раз, я вытряхнул её на стол и укладывал заново. Две системы и четыре катетера, один из них запасной. Три стеклянные шприца Жане, со сменным поршнем, физраствор в двух пакетах. Длинные и обычные перчатки, две мембраны к браслету из последней партии. Потом я открыл сейф, достал из него коробку, которую не открывал со дня, как она сюда легла, и положил на стол.

Стимулятор Ядра. Четыре ампулы, прозрачных, с синей меткой, в гнёздах из пенопласта. Я вынул одну, посмотрел на свет: раствор был чистый, без хлопьев, срок годности на коробке стоял до весны. Стабилизатор держит Ядро, стимулятор заставляет его работать на пределе, и разница между ними такая же, как между подушкой под спину и ведром воды в лицо. На гаснущее Ядро стимулятор без стабилизатора не кладут. У меня стабилизатора не было, а Ядро гасло четвёртый месяц. Из всех ампул в клинике шанс его не добить был только у этих четырёх.

Я уложил коробку на самое дно, под системы.

— Хелат цинка, — произнёс Петрович, не оборачиваясь.

Я не сразу понял, что он говорит со мной.

— Что?

— Реагент в кристаллах, — он снял очки и повернулся ко мне вместе со стулом. — Эфирный хелат цинка. Выставочный, им мажут до блеска кристаллы, в разведении один к ста, продаётся в любом магазине для выставочников. В закладке он сидел один к пяти. Один к пяти от корня кристалл не держится, он его за сорок часов вытравливает.

— Один к пяти, — повторил я. — Такое не перепутаешь.

— Это рецепт, — согласился Петрович. — Я его сейчас напишу, с концентрацией и с пробой, и подпишу. Куда?

— В заключение, — ответил я. — От клиники. Не от пет-пункта. Сегодня можно.

Он надел очки и повернулся к столу. Я видел его затылок и то, как он двинул к себе бланк, и мне этого было достаточно.

Денисову я звонил из ординаторской, в четверть шестого, когда приём кончился и Люба считала кассу.

— Михаил Алексеевич, — он сразу ответил. — Он лежит. Замер в два и в пять, пульсация прежняя, мох по краям бурый, я его фотографировал, пришлю. Воду пьёт, я лил ему на ладонь из ведра, он не отвернулся.

— Хорошо. У нас новость: мы клиника, с пятницы. Серебряников подписал и забыл отдать секретарю.

— Ясно, — сказал он и помолчал. — Замер делать в восемь?

— Делай. Теперь слушай и записывай. Выезжаем в шесть утра, в усадьбе будем к девяти, оттуда сразу к броду, той дорогой, где стояли квадроциклы. Ты встречаешь у ручья с браслетом и с ведром. Сенклеру я всё скажу сам, Матвею тоже. Их обоих в лес сегодня и завтра не пускать, это главное.

— Понял. У ручья, после девяти. Михаил Алексеевич… — он помолчал. — А что мне говорить, если Сенклер спросит, что в фургоне? Он уже спрашивал, что за лаборатория на колёсах, я сказал, что приборы.

— Приборы, — подтвердил я. — Если спросит ещё раз, скажешь, что не разбираешься, тебе их не показывали. Остальное скажу я, когда приеду.

— А вы что ему скажете?

— Кирилл, — я посмотрел на часы над дверью. — Я ему скажу, что в фургоне лаборатория. Это правда, я собрал её сегодня в сумку. Про всё остальное он не спросит.

Он не возразил, и я положил трубку. Через стену Люба закончила считать и громко объявила круглую сумму, больше, чем в любой понедельник с лета. Я записал её в тетрадь и под ней поставил дату: пятница. Потом зачеркнул и поставил сегодняшнюю. Клиника у нас была с пятницы, зато касса сегодняшняя.

***

Клинику мы закрыли в семь. Стационар я запер сам, дважды проверив ручку. Феликс с верхней полки проводил меня замечанием, что охрана социалистической собственности возложена на него и дверь тут лишняя. Вэллор не отозвался. Он спал. Из-за двери я слышал его дыхание так же, как утром, когда не должен был слышать.

В кафе Марина сдвинула два стола у дальней стены, под окном, подальше от входа. Тарелки она выдавала, считая вслух: «шесть, семь, восемь, и две под торт». Стулья она пересчитывать не стала, их хватало. Олеся вынесла торт из кухни на разделочной доске, потому что блюда такого размера в кафе не было, и поставила его в центр. Торт был высокий, в три коржа, с белым верхом и с ягодами по кругу. Духовка после четырёх, судя по нему, была занята до самого закрытия.

Люба вошла последней, с коробкой в руках, и поставила её рядом.

— Шоб два было, — объяснила она, не глядя на Олесю. — Я обещала. Я своё слово держу. Бисквитный, с розочками.

— С розочками, — повторила Олеся таким голосом, что Саня, уже сидевший, привстал.

— Садитесь, — я отодвинул стул для Любы. — Оба торта на столе, оба будут съедены. Любовь Степановна, вы здесь, Олеся, рядом со мной. Это приказ главного врача клиники.

Слово я произнёс нарочно, и Люба на нём кивнула. Ксюша села и тут же подвинулась: из-под стола к ней вышла Плюшка, устроилась на её ногах всем своим весом. Ксюша посмотрела вниз и не стала её сгонять. Рогалик занял позицию под стулом Марины в ожидании крошек. Марина, не глядя, прошлась по полу половником, так что Рогалик переехал под Петровича. Пухлежуй, которого Саня привёл с собой на поводке, обошёл стол по кругу, оценил каждого и остановился у Петровича же. Петрович сидел с краю, с кружкой, и на зверей не смотрел.

— Ну, — я поднял чашку. Чай был с чабрецом, Олеся заварила его отдельно, в маленьком чайнике, и поставила передо мной. — За клинику. Она у нас с пятницы, но узнали мы сегодня, так что отмечаем сегодня. Спасибо всем. Отдельно спасибо Любови Степановне за то, что в субботу построила репортёров у стойки, и Петровичу за реагент.

— Та шо там, — Люба махнула рукой и тут же взяла чашку, чтобы рука не висела.

Выпили. Олеся резала торт, нож проходил через коржи, как через правильный, не пересушенный бисквит. Люба открыла коробку: розочки на её торте были розовые, фабричные, каждая на своём месте.

— Денисова жалко, — Ксюша взяла кусок и не стала есть. — Он же всё это тянул, весь пакет, сорок два листа. А он в лесу. Ему даже не позвонить, у него там одна палочка.

— Я ему позвонил, — напомнил я. — В четверть шестого. Он сказал «ясно» и спросил про замеры.

— Это он от радости, — Саня жевал. — Он когда рад, он про замеры. Мих, а давай ему кусок завернём. Я завтра довезу. В фольгу, и он с утра съест. На природе торт в два раза вкуснее.

— Два куска, — уронила Смолина. — По одному от каждого. Пусть сравнит и напишет заключение.

Люба посмотрела на неё, не поняв, шутка ли это, Смолина доела свой кусок с каменным лицом, и Люба решила, что не шутка. Саня уже тянулся за фольгой на прилавок, Марина выдала ему рулон с таким видом, будто фольга идёт в тетрадку отдельной строкой.

Петрович съел кусок Олесиного торта и кусок Любиного, молча, один за другим, вытер пальцы салфеткой, взял у Ксюши ручку и написал на той же салфетке одно слово. Салфетку он подвинул на середину стола. Слово было «первый». Какой торт он ел первым, все видели.

— Ну знаете, — сказала Люба.

— Я ела оба, — Олеся даже не улыбнулась. — Любовь Степановна, ваш правда вкусный. Для магазинного.

— Для магазинного, — повторила Люба, и я увидел, как она прячет улыбку в чашку.

— А на следующий статус я сама испеку, — добавила она, отставив чашку. — Шо вы думаете, я не умею? Я в Ростове на свадьбы пекла, по три яруса. Ото ж некогда было, сынок, у меня стойка.

— Следующего статуса не будет, Любовь Степановна, — заметил я. — Выше клиники только Фам-центр.

— Та и до него доживём, — отмахнулась она.

Пухлежуй у ног Петровича не получил ничего с обоих тортов и лёг на его ботинок: хоть так.

Я сидел с чаем и считал. Предписание в двух пальцах и акт об отказе шли в один столбик, воскресный надзор и субботние камеры у стойки во второй, а лысый зверь на восемь миллионов, который спал сейчас в сене под покрывалом, ни в один не помещался. Лист под папкой лежал с пятницы. Столько стоил статус, если считать то, что переводится в часы и рубли. Остальное за столом с тортом я считать не стал.

Саня завернул два куска в фольгу, плотно, прижав края, достал из кармана маркер и написал на фольге «Денисову», большими буквами, потом подумал и добавил «не вскрывать».

***

В шесть утра во дворе было темно, как в четыре. Фургон Костяна въехал под арку задом, с выключенными фарами, Саня шёл перед ним и махал рукой, пока задний борт не встал в двух метрах от двери со двора. Ближе не позволял водосток. Костян вылез, посмотрел на дверь, на Саню, на меня в халате поверх куртки, ничего не спросил и ушёл курить на улицу. Саня лез на борт с тентом, я держал ему край.

Коридор у нас получился минут за десять. Синий тент шёл от верхней кромки борта к дверному косяку, Саня прихватил его скотчем, с боков мы спустили полотнища до земли и придавили их ящиками из подсобки. Внутри стало темно и пахло скотчем. Два метра от порога до борта, полметра просвета над головой. Я прошёл его сам, туда и обратно, пригибаясь, и решил, что для того, у кого крылья больше корпуса, это проходимо, если крылья сложить.

Я открыл стационар своим ключом. Вэллор лежал на том же месте, где я его оставил вечером, головой к двери, и глаза у него были открыты.

«Ты ходил по коридору два раза, — пришло мне в голову. — Я слышал. Он держится».

— Держится, — подтвердил я. — Идёшь сам, крылья сложены, в фургоне сено, ложишься головой к кабине. Саня закрывает. Дорога три часа.

«Я знаю, сколько дорога».

С верхней полки стеллажа над ним Феликс, нахохленный, с опущенными веками, объявил на весь стационар, что проводы революционного элемента на выездное задание проводятся по форме и по ней он их проведёт. Форма состояла в том, что он спланировал на спинку кушетки, вытянулся во весь рост и произнёс:

— Товарищ дракон. Трудовой коллектив клиники провожает вас в поле. Возвращайтесь с победой или не возвращайтесь. Второе нежелательно, я лично отвечаю за учёт личного состава.

«Я вернусь, комендант. Сиди на полке».

Нюша из своего бокса не подняла головы. Паскаль проступил на кафеле над умывальником, посмотрел на дверь, на меня, на мою сумку и открыл было рот.

— Нет, — отрезал я. — Ты остаёшься. Эклер в субботу, как договорились.

Он снова стал цвета кафеля и пропал.

Вэллор тяжело встал: поднял голову, за ней передние лапы и уже на них, с видимым усилием, корпус. Двести килограммов, если считать по корпусу. Он прошёл мимо меня в дверь, в коридор, сложив крылья вдоль спины, и в тенте под пологом исчез целиком, только хвост ещё какое то время тянулся за ним по порогу. Фургон под его весом просел на рессорах. Саня, стоявший с той стороны у борта, выдохнул «ё-моё» шёпотом и захлопнул створку.

Тент мы снимали вдвоём, быстро, не сворачивая, Саня сунул его в кабину комом. Ключ от стационара я оставил на стойке для Смолиной, с запиской, что можно открывать. Костян докурил, сел за руль, довёз нас до поворота на набережную и там вылез, Саня пересел на его место, а Костян пошёл к метро, так и не спросив, что у него в кузове.

Через час, на трассе, когда за окном стало серо и Саня перестал ругать разметку, в голове у нас обоих прозвучало:

«Он ведёт так, будто сзади груз, который нельзя трясти, а впереди пост, который нельзя проехать быстро».

— Я нормально веду! — Саня дёрнул руль и тут же выровнял. — Мих, скажи ему!

— Он прав, — сказал я.

Саня замолчал на километров двадцать. Я воспользовался тишиной и ещё раз проговорил ему легенду: в фургоне лаборатория, приборы, Сенклеру и Матвею мы ничего не показываем, Саня из кабины не выходит, пока я не скажу, и не говорит ничего, что не касается дороги.

— А если он спросит, чего я такой зелёный?

— Скажешь, что укачало.

— Меня не укачивает.

«Укачивает», — отозвалось в голове, и Саня больше не спорил.

Усадьбу я узнал по шлагбауму, за которым в прошлый раз стояли джипы. Сейчас шлагбаум был поднят, у калитки стоял Сенклер, в куртке, без шапки, с руками в карманах, и смотрел, как к дому сворачивает фургон. Матвей стоял за ним, с ружьём за спиной. Я вылез первым.

— Ричард, — я протянул руку. — Доброе утро.

— Михаил, — он коротко кивнул. — Рассказывайте.

— Лаборатория, — я кивнул на фургон. — Я с ней к броду, к зверю, на весь день. Денисов там. У меня просьба, важная: в лес сегодня никого, включая Матвея. Я буду работать с Ядром, это тихая работа, и любой посторонний шум её сорвёт. Если что-то понадобится, я позвоню, связь у ручья есть, одна палочка.

Сенклер смотрел на фургон. Фургон был старый, с мятым крылом, с наполовину закрашенной надписью «Грузоперевозки» на борту, и ничем не выдавал лабораторию. Из кабины на Сенклера смотрел зелёный Саня и не выходил.

— Посмотрим, — произнёс Сенклер.

Потом перевёл взгляд на меня, помолчал и добавил:

— Матвей. Деревня и дорога. В лес не ходить, пока доктор не вернётся.

— Понял, — отозвался Матвей.

— Что в кузове? — спросил Сенклер уже спокойно.

— Приборы, — ответил я. — Тяжёлые. Вечером покажу, если будет время.

Он кивнул и больше не спрашивал. Я сел в кабину, и Саня тронулся, не дожидаясь команды, так аккуратно, что Сенклер у калитки, по-моему, в первый раз за это утро усмехнулся.

Дорога к броду шла лесом, по колее от квадроциклов, с двумя лужами, которые Саня переехал по краю. Минут через пятнадцать между стволами показалась вода и Денисов, на берегу, в куртке, с браслетом на руке и с ведром. Он поднял руку. За ним, у самой воды, лежал Коповник.

Он лежал так же, как лёг, на четырёх, с ладонью на земле, и сено на его груди медленно поднималось и опускалось. Мох на ладони был бурый до середины. Когда мы подъехали, ладонь оторвалась от земли сантиметров на десять, повисела и легла обратно.

Я вылез, не хлопая дверью. Денисов подошёл.

— Пульсация прежняя, — доложил он. — Семь утра, восемь тридцать. Воды выпил полведра. На шум вот так, ладонью, и всё.

— Хорошо, — я кивнул ему. — Саня, задом к берегу. Метров на десять от него, не ближе.

Саня сдал назад, остановился, заглушил мотор. Стало слышно ручей. Денисов смотрел на закрытые створки фургона, и я видел, что он всё понял ещё вчера по телефону и сейчас только ждал, когда я скажу.

— Открывайте двери, — сказал я.

Саня открыл обе створки и отошёл к кабине, не поворачиваясь к фургону спиной.

Вэллор вышел не сразу. Я слышал, как он поднимается в кузове, как под ним ходят рессоры. В проёме показалась голова, и он мягко спрыгнул на берег, на все четыре лапы. На траве он выглядел меньше, чем в стационаре. Маленьким, выходит, был стационар. Он расправил крылья. Денисов рядом со мной отступил на полшага и сдержался.

Коповник поднял голову.

Он поднимал её так же медленно, как в прошлый раз поднимал локоть на звук моторов: сено на макушке поползло назад, под ним открылись маленькие прищуренные глаза, направленные на дракона. Потом поднялся корпус. Ладонь оторвалась от земли, вторая рука подтянулась из-под кипрея. Встал целиком на четыре опоры, как стояли над бродом в пятницу, только теперь никто не кричал и не махал руками.

Я присел и положил ладонь на землю рядом с его пальцами, там, где трава была тёплой.

«…ты…» — прорычал коповник.

Одно слово дошло через полминуты, без продолжения, и я не сразу понял, что это слово. В прошлый раз я тянулся к нему и упирался в пустоту, волны от него вовсе не шло. Теперь он ответил. Я ждал второго. Второго не было, глаза смотрели мимо меня.

Вэллор подошёл на десять шагов и остановился. Крылья он держал полураскрытыми, низко, и голову держал ниже плеч. Рядом с ним он выглядел как игрушечный.

«Я по делу, — прозвучало в голове у всех троих, и я видел, как Саня у кабины вздрогнул. — Ты мне нужен».

Коповник смотрел на него несколько секунда, а потом происзнес:

«…А ты нет!…»

Он протянул руку. Сделал это так же, как в прошлый раз над медведем: ладонь шириной с кухонный стол пошла вперёд, остановилась в метре над драконом, и пальцы, с которых сыпалась сухая труха, зашевелились в воздухе, ощупывая его, не касаясь. Вэллор не двигался. Я тоже. Денисов держал поднятый браслет и дышал через раз.

Ладонь ушла вверх.

Я ещё не понял, что происходит, а она уже двинулась обратно. Она пошла вниз и вперёд, с размахом, собранная в кулак, и этот кулак, размером с нашу стойку регистрации, летел туда, где была голова дракона.