Глава 3

Надо же, как убивается. По выручке, которую мёртвый повар уже не принесёт. Я за собственную шкуру и то переживаю меньше.

Шарг вернулся в зал, едва свита скрылась за поворотом, и теперь метался между столами, задевая брюхом края столешниц. Опрокинутая скамья так и лежала у прохода. Угли в жаровнях догорали под серой коркой пепла, от брошенного ломтя ещё тянуло гарью. Лира в глубине зала молча составляла миски стопкой. У мойки поварята втроём отскребали котёл, не поднимая голов.

— Дурак! — Шарг грохнул лапой по столу, и щипцы на решётке подпрыгнули. — Повар у меня дурак! Знаешь, сколько принесёт мёртвый повар? Ни пластинки!

— Выручку ты и без меня посчитаешь, — ответил я, вытирая нож о передник. — А дураку хоть весело было. Видал, как надзиратель у жаровни зубами скрипел?

Бурк шмыгнул носом над котлом. Мочалка у него в лапе ходила кругами по одному и тому же месту.

— Лучше б Рамзи живой остался… — пробормотал он, ни к кому не обращаясь.

— Поддерживаю, Бурк. Обеими руками, — сказал я. — Только котёл до дыр не три, живому повару в нём ещё варить.

Шмыг хихикнул и тут же зажал рот мокрой ладонью.

— Весело ему! — Шарг развернулся ко мне всем брюхом. — Ты хоть понимаешь, с кем связался? Дагр у нас Столп!

Он выставил лапу и стукнул когтем по столешнице.

— Наверху владыка. Один, над всеми. — Тук. — Под ним четыре Столпа. На них город стоит, и над ними никого, кроме самого Лорда. Металл жилы в теле видал? Это их знак. Каждый назван по своей силе и держит свой кусок города именем владыки.

Коготь опустился снова. Рядом с первой отметиной на столешнице появилась вторая, светлая, с завитком стружки.

— Столп Песка. Твой Дагр. Провал, нижние выработки, всё, что под землёй. «Надзиратель» — это так, в записях пишут, для будней. Столп Кости водит войско. Полководец. Прежнего, Гхора, верховой высушил, теперь там новый сидит.

Быстро нашли замену. А я уж волновался, что войско осиротело.

Лицо я держал скучное. Мало ли кто кого высушил, у повара свои заботы.

— Столп Жилы держит кузни и металл, что из провала наверх уходит. Столп Пепла ведает ловчими и гончими. За их гончими земля чёрная остаётся.

Чёрные долины, пепел до горизонта, ни травинки. Ходил я по таким.

— Из четверых у стола владыки сидят двое. Кость и Песок.

Лира у стойки шепнула то же самое. Не приукрасила.

— Ниже Столпов сильные хозяева. Главы родов с верхних колец, владельцы забоев, которые металл по долям делят, хозяева больших дворов. — Шарг ударил себя кулаком в грудь, и брюхо колыхнулось. — Вот тут я! На ступень ниже Столпа! Под нами начальники шахт, эти перед Песком отчитываются. Потом старшины колец, управляющие помельче, учётчики. А на самом дне работники, носильщики, забойщики. И те, кто в долгу.

Он навис надо мной, обдав жаром и запахом огневика. Брюхо упёрлось мне в плечо, а коготь так и торчал в столешнице, в последней отметине.

— Я на ступень ниже, повар. И то перед Столпом голову гну. А ты его при всём зале на смех поднял. И за лапу схватил!

— Он первым полез в мой котелок.

— Ему можно! Хоть в котелок, хоть тебе в брюхо!

Шарг выдернул коготь вместе со щепкой и рухнул на скамью, та жалобно затрещала. Он заговорил хрипло.

— Я сам на пике третьей. Хоть весь двор со всеми тушами мне отдай, против Дагра не выйду. Сила у него песчаная, на крови замешана. На песке ему равных нет. — Он поднял на меня глаза. — А в ямах, повар, что под ногами?

— Песок, надо думать.

— Песок.

Хозяин двора, на моих глазах выпивший прежнего повара досуха, говорил о надзирателе шёпотом. Страх Шарга сказал о Дагре больше любой ступени.

— Знаешь, как он Столпом стал? — Шарг поскрёб когтем столешницу. — Был простым забойщиком. С даром, сильным даром, но забойщиком. Много лет назад вызвал прежнего Столпа Песка. В тех же ямах. Убил и по обычаю забрал всё. Дом на верхнем кольце, имущество, металл в когти и место у стола владыки.

— И Лорд не возразил?

— А с чего? Столпом становится тот, кто сильнее. — Шарг фыркнул. — С тех пор его никто не побеждал. А теперь ты вызвал. Поздравляю.

Всё. И место тоже.

Я положил нож на доску.

За столом у владыки два места, одно из них сейчас за Дагром. Победит повар, место перейдёт к повару. Столп Песка, над которым в этом городе только Лорд. Весь провал под рукой. Любой забой открыт, начальники шахт приходят с отчётами, стража у края слушает мой голос. А где забой, там и путь к полосам металла жилы для врат Грота.

А сейчас я повар у третьего подъёмника. Три стола, одиннадцать мест, кладовка на чужом дворе и лицо, которое тоже чужое.

Между поваром и Столпом — один бой.

Высоко забрался, ничего не скажешь. Снизу голова кружится. Зато сверху, наверное, вид отличный.

— Вот что, — Шарг подался ко мне и заговорил по-деловому. — Завтра с утра пойдём к надзирателю. Поклонишься. Принесём мешок лучшего мяса, долю зала предложим. Говорить буду я, ты молчи. Глядишь, жить оставит.

— Кланяюсь я только жаровне, Шарг, — сказал я. — А мясо пусть надзиратель приходит есть сам. За три пластинки, как все.

Шарг зарычал и вскочил. Скамья под ним крякнула, и на миг показалось, что сейчас в стену полетит и она, и я следом. Потом он махнул лапой.

— Сдохнешь, кто мне вложения вернёт? — бросил он уже от двери. — Пойду ставки посчитаю. Хоть на тебе заработаю.

— Ставь на повара, — сказал я ему в спину. — Двадцать к одному дают, сам слышал.

Створка хлопнула. Поварята переглянулись, Дрыг подтолкнул остальных, и все трое выскользнули следом, на двор.

Лира осталась за стойкой с мисками. Я сел к жаровне Лорда. Угли под пеплом ещё дышали.

Ладно. Чем его брать?

Дагр быстрый. Через зал он прошёл, а я даже движения не уловил. Песок сыплется у него с когтей и ползёт по полу против сквозняка. По силе давления он у самого порога четвёртой ступени. Половину этого давления снимает «Наживка Терпения», остальное я выдерживал, стиснув зубы. Все приёмы, которые выдают верхового, я исключил ещё за этим столом, и перебирать их заново незачем.

Что остаётся?

Тело. Под пологом оно крепче, чем выглядит, и хватка сильная. Только для захвата нужно, чтобы противник оказался рядом. А Дагр окажется рядом, когда сам захочет, и уйдёт раньше, чем пальцы сомкнутся.

Кухня. Если бросить огневик в глаза, он ослепит на миг; горячий жир обожжёт. Есть ещё нож, только им надзирателя разве что оцарапаешь. Дагр на пике третьей ступени, да ещё на своём песке, всё это переживёт и даже не обидится. Подспорье на один миг, не больше.

Сам Дагр. Заносчив, играет на зал, еду презирает. Вот и всё, что я о нём знаю. Мало.

Я снял с края решётки котелок. Соуса на дне оставалось на пару ложек.

Огневик.

Белая точка в очаге Пламени. Первый раз она вспыхнула в кладовке, когда я пробовал третью смесь. Потом ещё дважды за эту неделю, когда доводил до готовности очередной котелок соуса и пробовал его с мясом. Сердцевина белела на миг и гасла, а за дверью уже гремели гости, и заниматься ею было некогда.

Кроме меня, белую вспышку никто не видел. На фиолетовое Пламя верхового она не похожа ничем. А если выпустить наружу её? Огонь, который не выдаст.

Пока это только догадка. Искру ещё надо проверить, и откладывать дальше некуда.

Я сунул в котелок тряпицу с последними сухими стручками из-под стойки, кивнул Лире и вышел.

Рынок у третьего подъёмника спал под рогожами, над кольцом висела багровая мгла. Я спустился по кольцу к разделочному двору. Огни под навесом уже погасли, и до кладовки я дошёл почти на ощупь, по запаху туш.

Светильник я поставил на полку, рядом — котелок, а чистую ложку положил на его край. Маску снимать не стал. Сначала опыт.

Каждый раз белое держалось долю мгновения и само уходило обратно в фиолетовое. Я его ни разу не трогал, только смотрел. А если в тот самый миг отпустить огонь наружу?

Дверь скрипнула.

Лира вошла, прикрыла створку спиной и так у неё и осталась. От неё пахло мыльной водой и дымом зала.

— Зал я убрала, — сказала она.

— Спасибо. Как ты меня нашла?

— Я знаю, где ты спишь, повар.

Она оглядела светильник и котелок с ложкой.

— Ужинать собрался? Правильно. Последний раз надо поесть хорошо.

— И ты туда же. Меня сегодня все хоронят, одна выручка Шарга живее всех.

— Я видела, как он дерётся. — Лира не улыбнулась. — Гости Дома водили нас в ямы, им нравилось, когда рядом визжат. Песок его слушается. Течёт, как вода, куда он скажет. Никто из тех, кто его вызывал, с песка не ушёл. Ни один.

Она отлепилась от двери и шагнула ко мне. В каморке два на три шага это значило подойти вплотную.

— Он порвёт тебя пополам, Рамзи. А я знаю, как выйти из города ночью. Не спрашивай, откуда. Пойдём вдвоём, сейчас, пока Шарг ставки считает.

Звала она всерьёз. Обычно руки у Лиры лежали спокойно, а сейчас она мяла край рукава и сама этого не замечала.

— Не пойду, — сказал я. — Без повара зал развалится за три дня. Девушки вернутся к Матери, Шарг повесит на дверь замок. А ты со мной станешь беглянкой. Догонят, вернут в Дом, и долг твой никуда не денется. Только меня рядом уже не будет.

Лира открыла рот, закрыла.

— Спасибо, что позвала, — добавил я. — Правда.

— Дурак, — сказала она без злости. — Шарг прав.

— Шарг считает, что все вокруг дураки, кроме выручки. Сядь. Только не кричи, ладно? Стены тут тонкие, а под навесом спят чутко.

Она села на край топчана, поджав ноги. Я зачерпнул соус и отправил его в рот.

Огневик ударил в нёбо, следом жар покатился по горлу в грудь и дальше, куда еда обычно не доходит. Во Дворце Монарха пламя в очаге фигуры на троне вспухло. Фиолетовое сердце разгорелось и на долю мгновения побелело.

Сейчас.

Я не стал ждать, пока оно вернётся к прежнему цвету, и толкнул огонь наружу. По руке, к кончику указательного пальца.

Над когтем Рамзи встала свечка.

Белая. Без жёлтого у основания, без синевы по краю. Раскалённый металл в горне Броулстара я помнил хорошо: от его белого свечения слезились глаза, от жара гудел воздух. Здесь не было ни гула, ни рези. Огонёк размером с ноготь стоял над пальцем совершенно беззвучно, и вся кладовка стала белой: полки, топчан, котелок, лицо Лиры. Даже тени от светильника выцвели.

Ох ты ж…

Свечка продержалась один вдох и погасла.

А потом по каналам пошёл кипяток. От груди к плечу, от плеча к пальцам, и остывать не собирался. Я вцепился свободной рукой в край полки, и дерево скрипнуло под ладонью.

Морям хоть бы что, оба полные. Зародыш Пустоты кормит Систему и маску, как кормил. Полог не дрогнул. Жгло только там, где прошёл огонь.

Вышла. Белая, наружу, на моём собственном пальце.

Лира отпрянула и упёрлась спиной в стену. Глаза у неё широко распахнулись. В них ещё стоял белый отсвет.

— Белый, — выдохнула она. — У повара…

Потом она перевела взгляд на мой опустевший палец, и плечи у неё медленно опустились. Огонёк-то был крошечный. Вдох, и нет его. Лицо Лиры смягчилось: похоже, она узнала этот огонь. Изумление уходило, а на смену приходило что-то тихое и грустное.

— Ах вот оно что, — сказала она. — Бедный ты, повар.

— Что это за огонь? — Я всё ещё держался за полку. — И почему ты на меня так смотришь?

Лира уставилась на меня снова, теперь по-другому.

— Ты что, сам не знаешь, что в себе носишь? — Она покачала головой. — Откуда ты вообще такой взялся, Рамзи?

— С кухни, — сказал я. — Повару огонь по ремеслу положен. Мне выдали какой был, не глядя. Откуда я, потом расскажу, когда выживу. Сейчас про огонь.

Лира хмыкнула, но настаивать не стала. Подтянула колени к груди и заговорила тише. Она рассказывала привычно, будто повторяла давно знакомую историю. Такую явно не первый год пересказывали у огня.

— Огонь у нас обычное дело. Наш мир почти весь горит, оттуда мы и пришли. Огонь растят многие. Даже владыка огненный.

Огненный, значит.

При входе Варгота пламя в плошках присело и прижалось к фитилям. Угли под его аурой едва тлели, и раздуть их получилось только огневиком. Я решил тогда, что давит четвёртая ступень. Выходит, всё, что горело в зале, просто слушалось хозяина.

— Только огонь огню рознь, — продолжила Лира. — В самом низу тот, что просто жжёт. Силы в нём нет, такой у большинства. Повыше уже со своей силой: пепельный бывает, синий. Золотой у сильных.

— А выше?

— Зелёный, пламя Жизни. Лечит, может новую жизнь создать. Над ним белое, пламя Чистилища. Очищает. — Она помолчала. — А выше белого только фиолетовое. Пламя Хаоса, из легенд. Говорят, сжигает само время и пространство. Вживую его никто не видел.

Вживую не видел. А оно сидит у меня под кожей в очаге и прямо сейчас слушает, как о нём рассказывают сказки. Про время и пространство мне толковал ещё Броулстар. Только время я жечь не умею, да и пространство пока не по зубам. Легенда из меня так себе.

Лицо Рамзи осталось скучным.

— А белое?

— В нашем мире было девять императорских кланов. — Голос у Лиры стал совсем тихим. — Белый был самым малочисленным, зато повелевал. Белым пламенем владели только они. Говорят, их сила шла из мира чистилища, поэтому пламя так и зовут. По силе Белый клан не уступал даже Багровому.

— Багровому?

— Эти растят силу крови.

Багровый. Второе море у меня кровавое. Ладно, запомню и пока отложу.

Золото, сказала она. Золотой у сильных.

Отто Пимм когда-то называл родословную Винтерскаев сильнейшей под Небесами. Звездочёт показывал, что делали воины клана после той войны: вставали в круг над поверженными демонами и вырывали из них силу. Досуха. А родовой огонь, пока Бездна его не перекрасила, был рыжим золотом с белым сердцем.

Золото. Середина лестницы Лиры.

Белое сердце появилось потом. Когда Винтерскаи выпивали демонов Белого клана, одного за другим. Отсюда и «сильнейшая родословная». Ещё у телескопа я гадал, что огонь рода растили трофей за трофеем. Теперь известно, с кого их брали.

Выходит, мой род — род воров. Крали у демонов, у тех, кто шёл жечь людей, и всё-таки крали. Как у меня самого когда-то украли звёзды. Противно.

— Пламя Чистилища очищает что угодно. — Лира смотрела на мой палец. — Стирает любые чужие чары, хоть проклятие, хоть формацию. Когда упала звезда и открылся проход в мир людей, у людей оставалась последняя защита. Небесные формации. Их стёр Белый клан. Тогда Легион и прошёл.

Осколки небесной сети, которые падали, как звёзды, Звездочёт мне показывал. Дальше видение не пошло. Выходит, то, что ещё прикрывало людей после падения звезды, стирал уже Белый клан.

— Самые сильные из клана ушли с Легионом и там все остались. С тех пор Белый клан никто не слушает, плохие у них дни. — Лира пожала плечом. — В городе иногда рождаются отпрыски. Кровь разбавленная, огонёк у них маленький и слабый. Никто из здешних отпрысков так и не пробудил его настоящую силу.

Она подняла на меня глаза.

— Ты, видно, из таких. Родословная досталась, а силы нет. Свечкой на вдох Дагра не напугаешь, повар.

— Зато светло было, — сказал я.

Лира фыркнула, но глаза у неё остались грустными. Шансов у меня в её глазах не прибавилось. Скорее наоборот.

А мне свечка сказала куда больше.

Для демонов белый огонь — знак захиревшего клана. Его носитель для них свой. Значит, в яме этот огонь не выдаст верхового. Посмотрят, пожалеют, как Лира, и только.

И второе. Лира судит по разбавленной крови. А у меня белое сердце не разбавленное, его украли целиком. Может, свечка вышла маленькой только потому, что соуса была одна ложка. Огонёк-то с ноготь, а по каналам жар прошёл такой, будто огня было в разы больше.

Пламя Чистилища очищает всё без разбора. Стирает защитные формации людей, как стирал Белый клан, и злые чары тоже. Огню всё равно. Решает тот, кто его держит.

Как открыть эту силу, я пока не знаю. Научусь.

Лира встала, вынула у меня из пальцев ложку и сунула себе за пояс.

— Хватит на сегодня. Ты сейчас полку отломаешь.

— Ложку-то верни.

— Завтра. — Она толкнула дверь. — Спи, повар.

Лира ушла в сторону рынка, к заведению, где она теперь жила. Только когда её шаги стихли, я разжал пальцы, отпустил полку, запер дверь и снял маску.

Я заглянул в котелок. Соуса осталось на одну ложку, рядом тряпица с горстью сухих стручков. Одна ложка дала свечку на вдох. На бой нужно много больше.

Разбудил меня грохот котла за стенкой. Каналы ещё ныли после ночного кипятка, но руки слушались. Утреннюю кухню давно вели поварята, Бурк уже покрикивал у огня, и до вечера я был свободен. Я сунул котелок под топчан, надел маску и поднялся по кольцу на рынок.

Рынок уже знал. Торговка травами при виде меня бросила торговаться на полуслове. Мальчишка-разносчик проводил меня тем особым взглядом, каким здесь провожают тушу на крюке. У лотка с лепёшками двое Красных пихнули друг друга локтями.

— Вон он, повар Дагра, — отчётливо сказал один.

— Свой собственный, — бросил я на ходу. — Надзиратель пока только записался.

Второй подавился лепёшкой. Ходячий ужин, а огрызается.

Крайний лоток в конце торгового ряда стоял на прежнем месте. Торговец увидел меня издали и заранее развёл лапами.

— Огневик? Нету, повар. Южный обоз больше не приходил. Ту корзину ты сам у меня и выкупил, всю до стручка.

Смотрел он с опаской. А ну как помру прямо у его прилавка и распугаю покупателей?

— Не бойся, у тебя не помру, — сказал я. — Место не то. Где ещё взять?

— На нижнее кольцо жгучую траву таскает сборщик. — Торговец мотнул головой вниз. — Ищи у спуска к кузням. Лапы у него горелые, не спутаешь.

Не спутал. Сборщик сидел на куче мешков у спуска, сухой Красный с кончиками пальцев, обожжёнными до черноты, и перебирал какие-то колючие пучки. Поднял на меня глаза, прищурился. Потом пучок выпал у него из лап.

— Рамзи? Тот самый? — Он обвёл меня взглядом с головы до ног. — Тебе завтра с самим Дагром биться насмерть, а ты по кольцам за травой бегаешь?

— Бой боем, а на поминки положено накрыть хороший стол, — сказал я. — Не помоями же меня провожать.

Сборщик уставился на меня, потом захохотал. Хохотал долго, до кашля, хлопая себя горелой лапой по колену.

— Ну, повар, — выдохнул он наконец, утирая глаза. — Ну ты даёшь. Садись, раз пришёл.

Я сел на соседний мешок.

— Я Дагра видел, вот как тебя сейчас, — сказал сборщик уже тише. — Ходил когда-то внизу. Раз нижний забой обвалился, а там руда. Так он песок над головами держал. Стоял и держал, пока забойщики руду выносили, а свод висел, не сыпался. — Он поскрёб чёрным пальцем мешок. — А ещё раз забойщики спускаться отказались. Целым бараком. Дагр засыпал им вход песком. Говорят, песок их выпил. Досуха. С тех пор внизу никто не бунтует.

Песок, который держит своды. И песок, который пьёт.

Ладонь под пологом заныла, там, где вчера остались царапины с песчинками. Ямы засыпаны тем же самым. Весёлый у меня завтра будет пол.

— А огневик тебе зачем? — сборщик снова оживился. — Его мало. Сколько ни принеси, весь уходит на двор питомцев. Те берут по весу, и платят вперёд. — Он ухмыльнулся во все зубы. — Повар, выходит, ест то, чем зверей кормят?

— Звери у вас, выходит, в еде понимают больше хозяев, — ответил я.

Сборщик хрюкнул и махнул на меня лапой.

Так вот почему корзина три месяца лежала на рынке. Огневик здесь корм для зверей. Демонам подавай мясо, а жгучие стручки им ни к чему, разве что на спор. Торговец взял его в довесок и не знал, кому сбыть.

Двор питомцев, по словам сборщика, стоял на том же нижнем кольце, у самой стены карьера, за кузнями. Я пошёл туда и по дороге прикидывал, чем платить. Эти берут огневик по весу и платят вперёд. Моими пластинками их вряд ли проймёшь.

Двор я услышал раньше, чем увидел. Из-за каменной ограды, где кольцо упиралось в стену карьера, катился рёв, низкий, с хрипом на выдохе. Потянуло палёной шерстью, сажей и жжёным мясом. У ворот воздух стал горячее, чем у кузнечных горнов, мимо которых я только что прошёл.

Внутри стоял полумрак. Тянулись ряды клеток из металла жилы, закопчённых до черноты, а светильников почти не было. Двор освещали пасти. В каждой клетке ходила большая кошка ростом с телёнка, у кого один хвост, у кого три, и в каждой пасти тлел огонь. Звери принюхивались, тёрлись боками о прутья, и пламя у них за зубами разгоралось на вдохе и опадало на выдохе. Искры сыпались на солому. Работники в кожаных фартуках затаптывали их не глядя. Лапы у всех в ожогах, и ни один не вставал перед открытой пастью. Только сбоку, за прутьями.

Миски здесь стояли мытые, мясо лежало свежее, порезанное кусками в ладонь, один к одному. Иных работников в этом городе так не кормят. Здешний зверь ест лучше забойщика.

В дальней клетке трёххвостый лёг, обернув хвосты вокруг себя, и у меня внутри кольнуло. Рид в большой форме ложится точно так же. Кот сейчас в коконе, далеко за грядами, и связь приносит только слабое тепло, которое не гаснет и не растёт.

Держись, котяра.

Смотритель кормил как раз трёххвостого. Старый грузный Красный, лапы в старых ожогах до самых локтей. Он обвалял кусок мяса в красном порошке из миски, насадил на длинный крюк и просунул в кормушку. Зверь сглотнул, и огонь в его пасти поднялся на ладонь выше.

— Растёт, — сказал смотритель, обращаясь к зверю. На меня он даже не взглянул.

Ради этой ладони здесь и скупают огневик по весу.

Зверь в ближней клетке потянул носом в мою сторону и громко фыркнул. Искры брызнули сквозь прутья.

— Чем руки мазал? — спросил смотритель, всё так же глядя на трёххвостого.

— Огневиком. Соус варю.

— Повар. — Смотритель наконец повернул голову. — Тот, кому завтра с Дагром насмерть биться.

— Он самый. Скажи, а бывают звери с пятью хвостами? С семью?

Пятихвостого зверя Гхора съел мой кот. Вот бы знать, во что он после этого вырастет.

Смотритель оскалился.

— Про таких спрашивай архивариуса. К нему пускают тех, кто по положению выше повара.

— Значит, дослужусь и спрошу, — сказал я. — Ты только зверей до тех пор не растеряй.

Он хмыкнул. Я вытащил из-за пояса пластинки и выложил на край кормового ларя.

— Продай огневика. Хоть горсть.

— Самим мало. — Смотритель даже не посмотрел на пластинки. — Не продаётся. Ни за какие пластинки.

Ладно. Пластинками не вышло.

Я кивнул на миску с красным порошком.

— Холодный даёшь. Толчёный огневик отдаёт больше жара, если его прогреть.

У Лорда так и вышло. Угли под аурой четвёртой ступени едва тлели, а жир с огневиком вспыхнул столбом.

Смотритель промолчал. Возражать не стал, и то хорошо. У ворот стояла жаровня, на которой работники грели воду. Я взял из миски щепоть порошка, ссыпал на горячий край и разровнял пальцем. Порошок потемнел. Через десяток ударов сердца потянуло копчёным, сладким, в носу защипало.

Готово. Ещё немного, и пережёг бы.

— Вот теперь обваливай, — сказал я и сгрёб прогретый порошок в отдельную миску.

Смотритель покосился на миску, хмыкнул и взял кусок мяса, обвалял в прогретом порошке и сунул на крюке в кормушку.

Трёххвостый сглотнул.

Ф-ф-фух!

Пламя в пасти встало столбом, до самого верха клетки, и лизнуло закопчённые прутья. Зверь вскинул голову и заревел так, что задрожала солома. В соседней клетке однохвостый взвился на задние лапы и заорал в ответ. Работник у кормушки отскочил, стряхивая искры с фартука. Двое у дальнего ряда бросили вёдра и подошли поближе, не сводя глаз с трёххвостого.

Угадал. Холодный порошок действовал слабее, а прогретый раскрылся весь, до последней крупицы. Как специя на сухой сковороде. Здесь его, похоже, всегда сыпали холодным.

Приятно, чёрт возьми.

Пламя опало, но держалось теперь выше прежнего. Трёххвостый облизнулся и ткнулся мордой в кормушку, требуя ещё.

Смотритель не говорил ничего. Смотрел на зверя долго, дольше, чем на меня за всё утро. Потом взял из миски с холодным порошком щепоть и сам ссыпал её на край жаровни.

— Повар, — повторил он. Совсем другим голосом.

— Так где же его тогда найти? — спросил я. — Раз у вас самих мало.

Смотритель сперва разровнял порошок на жаровне, дождался копчёного запаха и только потом заговорил.

— Он растёт в воздухе. Над пропастью за городом. Корни висят прямо над пустотой. Наши зовут то место Пастью Безмолвия. — Он отряхнул лапы о фартук. — Туда не суются даже сильные. Отряды ловчих пропадали. Бойцы третьей ступени пропадали. Что их забрало, никто не видел. Сборщики берут только корни, которые ветром к кромке прибивает, а к самому краю не подходят. Лорд туда своих не посылает.

— Дорога туда есть?

— От верхних ворот на юг. Старой тропой. Полдня ходу на всю дорогу, туда и обратно. — Смотритель повернулся к трёххвостому. — Никому не советую. Тебе тем более. До ям не доживёшь.

— Спасибо, — сказал я. — За дорогу и за совет.

Я собрал пластинки с ларя и пошёл к воротам. За спиной смотритель пробормотал зверю:

— Повару, видно, всё равно, от чего помирать.

— Мне не всё равно, — сказал я, не оборачиваясь. — Завтра у меня занято.

По кольцам я поднимался вместе с потоком носильщиков и к полудню вышел к верхним воротам.

Отсюда город открывался целиком. Воронка уходила вниз ярус за ярусом, кольца лепились к стенам карьера, над нижними висел дым кузниц. На самом дне чернел провал разработок, тот самый, что держит Дагр. Сверху он казался узкой тёмной щелью, а шум кузниц доходил сюда глухим гулом, без единого перебоя.

Створки ворот, окованные металлом, стояли распахнутыми. Такую и вчетвером с места не сразу сдвинешь. Сбоку притулился пошлинный стол, за ним скучали двое стражников с копьями на коленях.

— Куда? — лениво спросил старший.

— На юг. К Пасти Безмолвия.

Стражники переглянулись. Старший ухмыльнулся и махнул лапой. Проходи, мол.

— Оттуда пошлину не берём, — пояснил второй. — Оттуда не возвращаются.

— Тогда и на обратном пути с меня не берите, — сказал я. — Договорились?

Старший хмыкнул мне в спину, но ничего не ответил.

За воротами начался камень. Бурый и растресканный, под слоем пыли до самого горизонта. Над ним висело багровое небо без единого облака, в нём далеко медленно поворачивался сине-серебряный смерч. Воздух был сухой и холодный, пустой после кузнечной гари. Гул города за спиной стихал с каждым шагом, пока не остался одним дрожанием под ногами.

Торные дороги расходились от ворот веером, на них темнели выжженные отпечатки гончих. Старая тропа уходила в сторону от всех. Ни следов отрядов, ни кострищ. Ни одной кости у обочины, хотя у торных дорог их валялось вдоволь. Падальщики, похоже, и те сюда не ходят.

Сначала пропали звери. У ворот между камнями шныряли мелкие ящерки, над скалами кружили какие-то крылатые твари. Через час вокруг не шевелилось ничего. Ни ящерки, ни крыла.

Потом стих ветер. Пыль, которую всю дорогу гнало мне под ноги, легла и больше не поднималась.

Потом начали тонуть звуки. Шлепки моих подошв о камень звучали глухо, будто доносились издалека. Камешек, задетый носком, скатился с тропы и упал беззвучно.

— Эй! — произнёс я вслух, нарочно, чтобы проверить.

Голос ушёл куда-то в сторону и пропал. Даже эха не вернулось.

— Пасть Безмолвия, — пробормотал я, и собственные слова прозвучали шёпотом. — Название не врёт.

Тропа обогнула скальный выступ, и земля впереди кончилась.

Каньон рассекал равнину от края до края, насколько хватало глаз. Противоположная стена стояла так далеко, что казалась бурой полосой у горизонта. Вниз отвесные скалы уходили в туман. Туман лежал в пропасти неподвижно, плотный и белёсый, и ни один сквозняк его не шевелил. Ни волны, ни завитка.

А над ним висел огневик.

Узловатые красные корни висели в пустоте над пропастью, каждый на тончайших, почти невидимых нитях, уходящих неизвестно куда. С них свисали гроздья стручков. Корни покачивались, медленно и плавно, хотя воздух вокруг стоял мёртвый. Красные пятна на белом тумане, десятки, сотни, до самой противоположной стены.

Глаз не оторвать. И мурашки по загривку, потому что так висеть ничто не должно.

У самой кромки было пусто на полтора шага. Ближние стручки были бледные, выгоревшие, а самые красные качались глубже, у кромки тумана. Чем краснее, тем жгучее, это я уже знал.

— Ну и чего все боятся? — хмыкнул я. — Висит себе, качается, только руку протяни. Сборщики у вас, выходит, просто ленивые.

Я шагнул ближе к краю.

Мимо уха пронеслась летучая мышь. Демоническая, с кожистыми крыльями в красной кайме, и даже её писк долетел до меня придушенным. Она нырнула к ближнему корню.

Из скалы под кромкой выстрелило щупальце.

Хлоп.

Мышь исчезла. Щупальце ушло вниз, в туман, и туман сомкнулся над ним, не дрогнув. Всё заняло меньше вдоха.

И снова тишина. Корни качаются. Туман лежит. Мыши как не бывало.

Откуда оно вышло, я не увидел. Ни трещины, ни движения в камне, просто было пусто, а потом мыши не стало. Как с Дагром в зале, только здесь ещё быстрее.

А следом из скал накатило давление. Короткое, на один удар сердца. То, что сидело в камне, на миг шевельнулось и снова затаилось. Колени налились тяжестью, в ушах тонко запело. «Наживка Терпения» сняла половину. И даже остаток давил сильнее, чем Дагр в зале. Намного.

Лезть туда — смерть.

— Вот, значит, куда девались ваши ловчие, — выдохнул я. Туман проглотил и это. — И бойцы третьей ступени заодно.

Я стоял в шаге от кромки. Ближний корень огневика покачивался в паре шагов над пустотой: рукой не достать, хотя совсем близко. Под ним в тумане ждало то, чего боятся даже сильные.

Ямы уже завтра. В котелке под топчаном горсть стручков. А единственная приправа, от которой горит белый огонь, растёт над пастью вот этого.

Как снять огневик отсюда и не отправиться в туман следом за мышью?