Глава 4

Повар полез бы за перцем руками. Рыбак сядет повыше и закинет удочку.

Хорошо, что я и то и другое.

Щупальце до мыши дотянулось легко, но выше кромки поднялось от силы на полтора роста. Не факт, что это его предел. Для начала заберусь повыше.

Шагов через двести обрыв вздыбился бурым горбом на добрый десяток ростов над кромкой. Я забрался по трещинам и свесил ноги над туманом. Камень холодил сквозь штаны, а у меня впервые с вечера у Лорда отпустило плечи. Шарг со ставками остался за скалами. Здесь были снасть и добыча.

— Ты за приправой пришёл или ногами болтать? — проворчал Вульфрам.

— Одно другому не мешает.

Удочка вышла из слота, из перстня я достал корзину из-под рыночного огневика.

Леска повисла отвесно: воздух над Пастью стоял мёртвый, хотя корни на подвесах качались. Я подвёл крючок к ближнему и подсёк. Почувствовал через рукоять короткий рывок: подвес лопнул, и корень повис на моей леске.

Я надломил бледно-рыжий стручок и понюхал. Дымок с горчинкой, а жар едва-едва. Для разминки сойдёт.

Сначала я перебрасывал крючок за корень, потом приноровился: бросать чуть слабее, чем кажется нужным, чтобы крючок падал на узел сверху. Корень за корнем ложился в корзину, и над пастью твари, которая сожрала невесть сколько бойцов третьей ступени, я сидел и улыбался.

Только самые красные висели глубже, в тумане. Я забросил туда наугад. Пусто. Правее. Тоже пусто.

Глазам туда хода нет. А Журчанию?

Я включил его и под белым туманом увидел толщу Пустоты, серую и стоячую, знакомую по Безмолвному Истоку. Видеть неподвижную Пустоту меня давно научила «Ладонь Тихой Заводи», и сил это не отнимало.

А в толще были окна. Ясные пятна с узловатым контуром внутри: в самих корнях огневика Пустоты не было, и на сером фоне они выделялись просветами.

Ага. Где просвет, там и корень.

Я положил крючок в середину просвета пошире и подсёк. Наверх пошёл первый корень с тёмно-красными стручками. Под тяжестью грозди удилище согнулось. Даже на уступ потянуло жгучим.

Толща под ним вздрогнула. Из тумана ударило бурое щупальце толщиной с моё бедро и сгребло корень прямо с крючка. Щупальце метнулось на пару ростов вверх, обвисло и ушло в белое вместе с добычей. Давление из скал налегло на колени даже сквозь «Наживку Терпения», а само щупальце до уступа далеко не достало.

— Э! — рявкнул я вниз. — Моё!

Голос упал с уступа и пропал на полпути.

Обидно было по-рыбацки: вёл, уже видел, а у самого берега сошла.

Следующий корень я вёл и смотрел на толщу под ним. По ней разошлись круги ряби. Так морщится вода, когда под поверхностью разворачивается щука.

Рука дёрнулась, как на поклёвку. Корень подпрыгнул, щупальце ударило в пустое место.

Вот так. Рябь у тебя вместо поклёвки, дружок.

Тем же манером я поднял ещё два корня с тугими тёмно-красными стручками.

— Брысь! — бросил я вниз, когда очередное щупальце промахнулось. — Ишь, повадился! Своё лови, а к чужому садку лапы не тяни.

Так гоняют с причала наглого кота, который примерился к улову.

— Оно тебя не слышит, — заметил Вульфрам.

— Зато мне полегчало.

На пятом забросе рябь пошла с двух сторон. Я увёл леску от левой, и второе щупальце сгребло корень на лету.

Я раскрыл «Счёт Капели», и внимание разошлось по толще целиком. Щупалец оказалось пять, каждое караулило свои просветы. Один крючок берёт одну добычу. От одного охотника уведу, другой возьмёт.

— Сдаёшься? — оживился Вульфрам. — Иди домой, у тебя завтра дело поважнее перца.

— Ещё чего. Я только разошёлся.

Значит, крючков нужно больше пяти. Нить я расщеплял и раньше. Я достал из перстня коробку с крючками и пустил в леску силу Первого моря. Чуть ниже вершинки Нить разошлась веером на восемь веток, и на каждую я посадил по акватариновому крючку. Лишней Пустоты снасть не брала: зародыш, как всегда, кормил только маску с Системой.

Восемь крючков легли в восемь просветов, и я следил одновременно за всеми крючками и пятью щупальцами. Рябь поднялась под тремя ветками. Там я подсекать не стал, и щупальца обвились вокруг веток Нити выше крючков. Остальные пять я подсёк разом, и пять корней пошли наверх. Два свободных щупальца дёрнулись следом, но их рябь я поймал раньше: ветки ушли в сторону, удары пришлись в туман. Я потянул три ветки без добычи вверх. Гладкая Нить проскользнула между витками щупалец, следом вышли и крючки.

Пять корней с одного заброса.

— Ха!

Звук утонул, ну и пусть. Твари внизу больше нечем было мне ответить.

Веер уходил вниз и возвращался с гроздьями. Я разбирал корни прямо на уступе: бледно-рыжие в левую сторону корзины, тёмно-красные в правую. Стручки, почерневшие у основания, я обрывал и складывал на отдельную тряпицу. Эти самые злые.

Один такой я надломил. Сок выступил тягучей каплей и пах копчёным, с кислинкой вяленой вишни. Следом в нос ударил жар, глаза заслезились. Я лизнул срез. Язык вспыхнул, тепло покатилось по нёбу вниз, и пламя в очаге качнулось навстречу.

Этот в соус. И этот. А бледные пойдут в зал, гостям для храбрости.

Внизу щупальца мазали и злились. Одно хлестнуло по туману так, что белое впервые за весь день пошло ленивой волной. Другое скрутилось узлом вокруг места, где только что висел крючок. Я поглядывал на них краем внимания. Плещет рыба у берега, и пусть себе плещет.

Ради удовольствия я попробовал похитрее. Двумя ветками подцепил тяжёлый корень с гроздью в полтора десятка стручков, а третьей, пустой, поводил перед ближним щупальцем рывками, с паузами. Оно кидалось за ней трижды. На третий раз я подпустил его вплотную и выдернул крючок, прежде чем щупальце успело обвиться вокруг Нити.

— Пять веков живу, — сказал Вульфрам, — а верхового, который удит перец над пастью твари, вижу впервые.

— А в Горне его как добывали?

— Покупали.

— Зря. Покупной вялый.

Старик фыркнул, но спорить не стал.

Корзина тяжелела. Я сидел над пропастью, болтая ногами. Снизу холодил камень, сбоку жгуче пахло из корзины, удилище пружинило в руке от каждой подсечки. Каждый веер отпивал из Первого моря по глотку. К концу оно заметно обмелело, но до дна было ещё далеко.

Где-то на десятом веере мысль пришла сама. Журчание я учил, чтобы видеть Пустоту. А оно помогает различать и предметы, в которых её нет. Они выделяются просветами в серой толще. По этим просветам я и находил корни сквозь туман.

Запомню.

Корзину пришлось подпереть коленом. Хватит. Остальное пусть дозревает до следующего раза.

Крючки я ссыпал в коробку, удочку отправил в слот и полез вниз с корзиной.

На тропе у кромки сухой Красный с сумкой через плечо осматривал камни. Пальцы обожжены до черноты: сборщик с нижнего кольца пришёл за корешками, которые ветром прибивает к краю. Из сумки у него торчали три бледных корешка длиной с ладонь.

Сборщик поднял голову и увидел меня. Потом корзину: тёмно-красные гроздья с верхом, а поверх тряпица с почти чёрными.

Пасть у него открылась и так и осталась.

— Ветром прибило, — сказал я. Туман съел половину звука, но сборщик расслышал. — Сегодня ветрено.

Пыль на камнях вокруг лежала не шелохнувшись.

Ответа я не дождался. На повороте тропы оглянулся. Стоит. Сумка висит, пасть открыта.

Через час за спиной шмыгнула первая ящерка, а потом в лицо дунул ветер. После Пасти даже он показался болтливым.

К воротам я вышел, когда багровое небо загустело к вечеру. Пошлину на обратном пути с меня так и не взяли.

Разделочный двор уже затих. Огни под навесом погасли, поварята разошлись. От плиты ещё шло сухое тепло, пахло жиром и дымом.

Я опрокинул корзину на разделочный стол.

Сначала разбор. Сам корень в соус не годится: деревянистый и горький. Нужны стручки. Я обрывал гроздья и раскладывал по кучкам. Бледные отложил на зал, тёмно-красные — для соуса. Почти чёрные у основания я ссыпал в отдельную миску. Вышло горсти три. Голые корни отправились в угол у плиты.

Потом огонь. Я раздул плиту и выложил тёмно-красные стручки на раскалённый край.

Ш-ш-ш.

Кожица пошла пузырями и чёрными пятнами, по кухне поплыл сладковатый дым. Я сгрёб стручки в миску и накрыл другой миской. Пусть отпотеют. Через сотню ударов сердца кожица сходила от одного движения ногтя. Самые жгучие перегородки я вычистил ножом: жара в свежих стручках хватит и без них, а их горечь потом перебьёт всё остальное.

Стручки с почти чёрным основанием я истолок в ступке и выложил получившуюся кашицу на сковороду. Утром на дворе питомцев я прогревал сухой огневик для зверей, теперь свежий — для себя. Кашица потемнела, и в носу защипало от копчёного и сладкого. Я снял сковороду с огня, пока огневик не начал горчить.

Южные коренья я запёк в углях до мягкости и размял. Массу из сладкого клубня уварил, пока она не начала тянуться за ложкой. Отлил кислой заправки, травы порвал руками. Всё это легло в большой котелок к очищенным стручкам. Последним я добавил прогретый толчёный огневик.

Огонь я убавил до шёпота.

Руки работали, голова отдыхала. Двор за стеной спал, а у плиты было тепло и пахло так, что хотелось сесть рядом и никуда не ходить. Хоть до утра.

Лира так и не вернула мою ложку, пришлось взять кухонную. Первая проба вышла злой: жар бежал впереди всего, коренья со сладостью за ним не поспевали. Я добавил клубня и дал соусу постоять. Во второй пробе вкус был уже как надо. Сначала коренья со сладостью и копчёная кислинка, а огонь приходил последним, долгий, до самого горла. Сердце очага на этой пробе мигнуло белым и сразу вернулось к фиолетовому. Я его не тронул. Рано.

Капля кислого. Ещё помешать.

Соус загустел и начал держаться на ложке. Сквозь копчёный запах отчётливее проступили фруктовые ноты, по тёмно-красной поверхности пошли ленивые пузыри. Вот здесь и снимать. Передержишь, и жгучесть полезет вперёд, забьёт всё остальное.

Снял.

С полки над мойкой я взял креманку. Глиняная мисочка на короткой ножке, шириной в ладонь, в таких Шмыг подаёт соус к мясу. Плеснул на донышко, прихватил ложку и ушёл в кладовку. Засов.

Каплю на язык.

Огневик ударил в нёбо, жар покатился в грудь. Во Дворце Монарха фиолетовое сердце разгорелось и побелело. Я толкнул огонь по руке к пальцу.

Над когтем Рамзи встала свечка. Белая и беззвучная, как вчера. Кладовка снова побелела до последней полки.

Секунда. Стоит.

Две. Три. Огонёк стоял столбиком, не дрогнув, и только на пятой секунде сник и погас.

Вчера ложка дала свечку на один вдох. Сегодня капля продержала её несколько секунд.

Ха!

Я так и сидел с поднятым пальцем и ухмылялся в пустую кладовку. Тот же огонь, тот же палец. Только перец свежий и прогрет вовремя. Вот что значат нормальные продукты.

Потом по каналам пошёл кипяток. Такой же, как вчера, от плеча до кончиков пальцев, и остывать он не торопился. Я переждал, держась за полку.

Вернулся на кухню и наполнил креманку доверху. Котелок накрыл крышкой и отставил на край плиты. Завтра зал тоже захочет «Поцелуя Бездны».

В кладовке я задвинул засов, поставил креманку на полку и сел напротив.

Сколько в ней огня? Капля держит свечку несколько секунд. А капель тут… Я начал прикидывать и бросил. Огонь по ложкам не разливается, это не суп. Может, креманки хватит на весь бой. Может, на те же секунды, только жарче. А каналы? Вчера от ложки они кипели до утра, сегодня от капли кипят снова. Что с ними сделает полная креманка?

Проверить можно одним способом. Выпить. И выйти завтра на песок с выжженными каналами.

Значит, креманка — один выстрел. Вслепую.

Я накрыл её тряпицей и снял маску.

Ладно. Что я знаю о Дагре?

По силе давления он у самого порога четвёртой ступени. В зале «Наживка Терпения» сняла половину, остальное я держал, стиснув зубы. Середина второй ступени против пика третьей. Разница ложится на плечи раньше первого удара.

Быстрый. Через зал прошёл, а глаз за ним не успел. Сам владыка при всех назвал его самым быстрым.

Песок на крови, и ямы засыпаны песком. Этим песком Дагр держал свод над забойщиками. Им же выпил целый барак досуха.

Ладонь заныла.

Я поднёс её к светильнику. Четыре царапины затянулись по краям, а в глубине темнели песчинки. Утром я промыл их и выковырял, что смог достать. Остальные сидели глубже. Я прокалил кончик ножа над огнём и попробовал снова. Одна вышла и легла на край полки. Три остались на месте.

И тянули. Слабо, едва заметно, если сидеть тихо и слушать ладонь.

Утром Пустоты в зародыше оказалось меньше, чем бывает после ночи без маски. Я тогда списал это на ночной опыт. А теперь я чувствовал слабый отток силы к песчинкам в ладони. Похоже, песок в царапинах пьёт меня. Забойщиков такой же песок выпил досуха, а меня тянет по крошке.

Вынутая песчинка темнела на краю полки. Ткнуть в неё белым? Лира говорила, что белое пламя стирает чужие чары. Если она права, должно справиться и с силой в песке. Только каналы после крошечной свечки до сих пор ноют. Проверить, возьмёт ли белое песок, можно, но ещё одна проба может испортить руку к бою. Тем более не стану жечь те три крупицы прямо в ране. Обойдусь.

А завтра этого песка будет целая яма.

Теперь — что есть у меня.

Приёмы верхового закрыты, это решено ещё за столом у жаровни. При Лорде любой из них меня выдаст.

Багровая сила Второго моря даст рывок. Против такой скорости её хватит на один уход, может, на два. Потом море опустеет, а Дагр останется таким же быстрым.

Пустота облегчит тело. Только она же держит полог, и маска пойдёт рябью на глазах у всего города.

Журчание над Пастью нашло корни по просветам и прочло удар по ряби. Но там был туман из Пустоты, а у Дагра песок на крови. Сработает ли оно на песке, не знаю.

И креманка. На один удар, а сколько продержится огонь — неизвестно.

— Негусто, — сказал Вульфрам.

— Зато всё своё.

— Не одного песка тебе надо бояться. — Старик помолчал. — Тебя убьёт твоя же рука. Увидишь щель и кинешься. Все кидаются. Опрокинешь креманку, ударишь, а он уже за спиной. Второй креманки у тебя нет.

— Знаю.

— Ты знаешь. А рука?

Вот оно. Огонь один, Дагр быстрее меня. Чтобы белое попало, надзиратель должен на миг оказаться рядом и открытым. Сам. И не успеть уйти.

Какой он?

Я перебирал вечер у Лорда кусок за куском. Мясо, которое хвалил владыка, Дагр швырнул в угли, а повара при всём зале назвал слабаком. От одной насмешки сорвался и полез смахнуть котелок. Убить меня он мог ещё тогда, а хотел другого: чтобы я согнулся у всех на виду.

И Столпом он стал в тех же ямах, на глазах у трибун.

— Быстро он меня убивать не станет, — сказал я. — Повар, которого весь город уже похоронил, ему сам по себе неинтересен. Ему нужно, чтобы трибуны насмотрелись. Будет гонять меня по песку и ронять. А перед концом захочет услышать, как я прошу пощады. Вот тогда и выпью. Креманку к тому времени уже достану и открою. Пусть думает, что повар перед смертью решил напоследок хлебнуть своего соуса. А когда подойдёт добивать — замахнётся. Во весь размах, чтобы с верхних рядов было видно.

— И откроет грудь, — медленно проговорил Вульфрам.

— И откроет грудь.

— А если не замахнётся? Если свернёт тебе шею с первого броска?

— Тогда я в нём ошибся. — Я пожал плечами. — Только в зале он себя уже показал. Мог убить, а полез за котелком.

Старик долго молчал.

— Уходить чем будешь? Море кончится на втором рывке.

— Ногами. Море на крайний случай. Пустоту сверх того, что берут маска с Системой, не трогаю. Полог должен стоять до конца.

Если песок истощит запас Пустоты раньше конца боя, одной экономии не хватит. Ещё одна причина не затягивать бой дольше, чем нужно.

— Больно будет. По-настоящему.

— Тем лучше. Сломанного проще играть, когда и правда ломает.

— А сколько после глотка у тебя будет времени? — спросил Вульфрам. — И выдержат ли каналы, пока он подойдёт?

— Вот этого не знаю. Потому и пить надо, когда он уже рядом. Пока ждёт, что я начну скулить.

— И второго удара не будет.

— Не будет.

— Ну хоть понимаешь, — проворчал Вульфрам. — Уже лучше, чем я думал.

Значит, так. Не нападать. Уходить и тянуть время, падать и подниматься всё медленнее. Креманку достать и открыть до последнего сближения. Пусть поверит, что повар сломан, пусть насладится. Когда остановится рядом, дожидаясь мольбы, — выпить. А на замахе уже ударить белым в открытую грудь. Не раньше: каналы второго раза могут не выдержать.

Остаётся мелочь. Снадобья на песок не пускают. В первую неделю я проходил мимо ям, когда страж у входа как раз вытряхивал на камни флакончики из чужой сумки.

Прятать креманку я не стану. Соус есть соус. Понесу как есть и на досмотре выложу сам. Захочет страж попробовать, пусть пробует. Владыка вон тоже попробовал.

Я задул светильник.

Утром кухня двора гремела без меня. Я только убавил жар под котлами у Бурка и поднялся по кольцу к третьему подъёмнику. В заведении с утра шли заказы, и я готовил почти машинально. Лира за всё утро не сказала мне ни слова, только перед полуднем молча поставила передо мной миску мяса и ушла за стойку. Я съел всё до крошки.

К вечеру я накрыл креманку тряпицей, закрепил её бечёвкой в два витка под ободком и завязал узел с вытяжной петлёй. Мисочку обернул толстым кухонным полотенцем и уложил в нагрудный карман передника, ножкой вниз, к самому телу. Петлю вывел из кармана наружу: один рывок, и узел распустится. Падать мне сегодня придётся много.

Я вышел.

Рёв трибун я услышал за три улицы. Говорят, весь город уже поставил против повара.

Надеюсь, Шарг всё-таки поставил на повара...