Глава 5

Пока весь город делал ставки на надзирателя и повара. Владыка Варгот с раннего утра раз за разом ломал небо...

— Раздуть печь. До предела.

Мастер у верхнего желоба застыл с ковшом в руках.

— Господин, плавка не сошла. Ещё четверть...

— До предела, — повторил Варгот, не повышая голоса.

Жар шёл снизу слишком медленно. Варгот стоял на старой площадке, вырубленной в стене провала выше всех городских колец, и чувствовал тепло только у колен. Плавильня могла ждать сколько угодно. Он ждать не собирался.

Под площадкой в скалу был врублен зев главной плавильни. Он дышал в такт подмастерьям: вдох мехов, выдох белого воздуха. По желобам ползли светящиеся полосы металла жилы, каждая тускнела к хвосту. Подмастерья висели на рычагах, и мехи поднимались над ними в полтора роста. Ниже по уступу ловчие держали на цепях гончих. По чёрным гривам бегали искры, камень под лапами темнел пятнами.

Столп Жилы подошёл сбоку и остановился на два шага дальше, чем встал бы любой другой из Столпов.

— Господин. Заберёте огонь сейчас, металл застынет в желобах. Это полосы на награды и на выдачу родам. Выбивать потом молотами, кучу времени убьём и треть потеряем.

— Металл подождёт, — сказал Варгот.

Столп Жилы наклонил голову и отступил.

Последним привёл свору Столп Пепла. Шесть лучших гончих города, каждая со своим жаром.

— Их жар тоже понадобится, господин?

— Весь.

Пепел оглянулся на зверей и добавил с усмешкой:

— Я поставил на Дагра сорок пластинок. Повара размажут по песку раньше, чем рассядутся трибуны.

Варгот не ответил. Повар его не занимал.

Загоны теперь стояли пустыми. Круг из тел и кровь в бороздах поднимали рябь на печати: так старшие уходили наверх, пока дыра не стала просить больше, чем провал мог ей дать. В прошлом году он вылил в борозды вдвое против обычного и отдал последних пленных. Рябь поднялась и легла.

Кровью эту крышку больше не поднять.

Варгот прошёл к самому краю площадки, откуда когда-то уходили наверх, и поднял ладонь к пустому небу над провалом.

Внизу разворачивался город: кольца уступов, огни на каждом, рыжая муть мастерских, чернота разработок на самом дне. Над плавильней стоял дым. Над всем этим, на старом уступе, стоял он сам, в плаще из тёмной шкуры, с поднятой рукой, а за ним замерли Столпы и подмастерья.

Воздух над уступом вздрогнул.

В небе проступили бледные линии толщиной в волос, как иней по стеклу, и сразу погасли. Печать стояла на месте. Пустой ладонью её было не взять.

Варгот опустил руку. Кровь доводила его только до двери, а открыть её больше не удавалось.

Значит, весь жар, какой есть, в один удар.

— Качайте, — сказал он и снова поднял ладонь.

Мехи взревели. Зев печи побелел, и жар пошёл вверх видимым маревом. Марево сворачивалось в жилы, жилы тянулись к площадке, к поднятой ладони. Свет в желобах погас. Металл потемнел и встал. Факелы на тропе съёжились и потухли один за другим.

Гончие заскулили. Чёрные гривы теряли искры, шерсть на загривках выцветала до серого пепла.

На ладони Варгота встал огонь без света. Тёмный язык с багровой каймой, и вокруг него темнело: свет проваливался в этот язык и назад не выходил. Камень под сапогами налился красным.

Подмастерья бросили рычаги и попятились к стене, не смея повернуться к хозяину спиной. Ловчие опустились на колени рядом с посеревшими зверями и держали цепи, хотя камень жёг им ноги, и кожа шипела. Столп Пепла стоял и смотрел, как гаснут его лучшие гончие.

Варгот толкнул руку вверх.

Из ладони в небо ударил столб чёрного пламени. Свет по его краям гнулся и затягивался внутрь, и воздух шёл за ним следом, с рёвом, который не кончался. Там, где столб упёрся в пустоту, небо вспыхнуло белыми жилами. Жилы разбежались, сцепились в узор, и узор накрыл всё небо над провалом. Внизу, на кольцах, демоны задирали головы, а кто-то уже упал на колени посреди улицы.

Чёрное расползлось по узору, как чернила по льду. Белые нити под ним чернели, вспухали и лопались одна за другой, с треском весеннего ледохода.

Узор разошёлся.

В прорехе открылась багровая щель, и из неё потянуло холодом. Запах был чужой: дождь и снег. Варгот вдохнул его и задержал дыхание. За щелью на миг стал виден кусок неба, которого в провале не бывает. Чистого и голубого.

Мир людей.

Потом узор вокруг чёрного пятна налился ярким светом. Знаки на его линиях провернулись, тяжело и слитно, как ключи в замке. По всему небу ударил гул.

Щель захлопнулась.

Чёрный столб переломился и пошёл обратно вниз. Варгот отдёрнул руку, но удар уже дошёл до площадки: камень лопнул от края до стены, уступ просел на ладонь, подмастерьев швырнуло на колени. Полоса металла жилы на щеке Варгота задымилась, и запахло его собственной палёной кожей.

Ловчие уткнулись лбами в раскалённый камень. Одна гончая осталась лежать на боку и больше не поднялась. Варгот переступил через неё.

Узор погас. Небо снова было пустое и багровое.

Сверху медленно падала снежинка. Она легла на красный камень у его ног и с шипением исчезла.

Печь молчала, металл встал в желобах. Печать стояла.

— Господин, — сказал Столп Пепла в камень под собой. — Ловчие прошли восточные гряды дважды. Верхового не нашли.

Варгот смотрел в пустое небо.

Из родного мира к нему приходила лишь мелочь. Воздух рвался, в прорехе крутилась воронка с багровыми жилками. Старшие уходили наверх так же, только разрывом во всё небо.

Чёрная воронка, по ней багровые жилки, прямо вокруг зубьев копья. Так докладывал Урм.

Багряный Разлом и есть разрыв, маленький, на одного. Тот, кто умеет рвать на ширину груди, сумеет порвать и шире. И этот ключ от клетки ходил где-то по провалу на двух ногах.

Варгот сжал пальцы. Жар с них ещё не сошёл.

Верховой разорвёт ему проход. Потом станет в этом проходе первой кровью, как только перестанет быть нужен. А наверху, прямо над печатью, стоит человеческий город. Варгот выйдет из прорехи первым, обведёт его загонами и будет держать дыру открытой кровью целого города, пока не поднимется выше, туда, где стояли старшие. Собственный город Варгот оставит внизу либо погонит перед собой.

Ловчие давно вели поиски, раз за разом находя пустые пещеры. Оставить поиски одним ловчим значило ждать дальше. Объявить награду всему провалу значило получить верхового быстро, но, может статься, с переломанным хребтом.

— Пепел.

— Господин.

— Награда за верхового с копьём о пяти зубьях. Поднять. Объявить сегодня, на всех кольцах и на всех дворах. Брать живым.

Столп Пепла поднял голову.

— Живым, господин?

— Живым и целым, — сказал Варгот. — Хаша и Урма держи при себе. Они его видели и укажут.

Размера награды и кары он не назвал. Пепел разнесёт их по провалу сам, и выйдет страшнее, чем сказал бы Варгот.

Столп Жилы кашлянул над треснувшим желобом.

— Господин будет вечером в ямах?

Варгот посмотрел на остывшие желоба.

— Буду, — сказал он. — Мне нужно посмотреть, как кого-нибудь раздавят.

***

— Гляди, ужин сам пришёл на бойню!

— Ужин подаётся на стол, — сказал я, не сбавляя шага. — А ты, судя по всему, завтрак. Тебя-то кто сюда принёс?

Хохот, поднявшийся было надо мной, свернул на крикуна и накрыл его с головой. Крикун набрал воздуха, посмотрел по сторонам и сдулся, как воздушный шарик.

Я поднял глаза и про него забыл.

Малую яму нижнего кольца я видел: круг земли, костяной барьер по пояс, два десятка орущих рож над ним. Эта начиналась там, где кончалась улица, и уходила вниз исполинской воронкой. Ряд за рядом, кольцо за кольцом, камень, срезанный уступами, и на уступах уже сидели. Внизу, на дне воронки, лежал круг песка, и песок светился рыжим от огней в корзинах. От песка до первого ряда поднималась стена в три роста, а поверх неё шла решётка из металла жилы.

У входа ревели ездовые твари. Двухвостые, в костяных пластинах на лбу, под расписными попонами с гербами родов. Служки держали их за морды и разводили подальше друг от друга.

— Двадцать к одному против повара! — орал учётчик ям поверх давки у стойки. — Двадцать к одному! Кто на повара? На повара ставьте, не стесняйтесь, кормить он уже никого не будет!

Давка у стойки шла в три слоя. Я встал в хвост и начал продвигаться.

Шарг стоял у самой стойки, выложив брюхо поперёк очереди, и при виде меня быстро убрал за спину свежую бирку.

— Рамзи! — обрадовался он слишком громко. — А я тут... стою.

— Вижу. Что на бирке?

— Пластинка на тебя, — сказал Шарг с достоинством. — На память. И десяток на Дагра. Чтоб не разориться.

Пластинка на память. Трогательно.

Я вытряхнул кошель в ладонь и перебрал пластинки. Двести семьдесят. Всё, что принёс мне зал у третьего подъёмника, от первого вечера до вчерашнего.

Двадцать к одному. Двести семьдесят превращались в пять тысяч четыреста.

На себя я ставил впервые в двух жизнях, и второго такого вечера мне никто не устроит. Пять тысяч за собственную жизнь выглядели жидко. Тысяча давала двадцать тысяч.

Не хватало семисот тридцати.

— Шарг. Дай в долг семьсот тридцать.

Шарг перестал улыбаться.

— Ты вообще в своём уме? — Он наклонился ко мне, и от него пахнуло вчерашним потом. — Ты сегодня умрёшь. Знаешь, сколько принесёт мне мёртвый повар? Ни пластинки! Я уже повара теряю, а ты хочешь, чтобы я вдобавок семь сотен в песок высыпал?

Значит, в победу он не верит ни на пластинку. Уговаривать его бесполезно, Шарг считает только свою выгоду.

— Верну вдвое, — сказал я. — Тысячу четыреста шестьдесят. Из двадцати тысяч.

— Из каких двадцати тысяч?!

— Из тех, что лежат в кассе и ждут моей победы.

Очередь развернулась к нам целиком.

— Дай ему, брюхо! — крикнули сзади. — Он тебе с того света вернёт!

— Повар, займи у Дагра! Он всё равно вечером всё твоё заберёт, пусть вперёд отдаст!

— Хорошая мысль, — согласился я. — Заодно и посуду ему вручу, раз он вечером в хозяева метит.

Очередь загоготала. Вот только Шарг не гоготал. Он сопел, и под сопением шла работа его мозгов.

— Мёртвый не платит, — выговорил он наконец. — Ни вдвое, ни втрое. Ни пластинки не дам, хоть на колени тут встань.

Вот оно. Обещания ему мало: вдвое бывает только с живого. Ему нужно получить своё и с мёртвого.

— Тогда возьми залог, — сказал я. — Рецепт «Поцелуя Бездны». Весь, от сырья до последней капли кислого. Не верну долг — он твой.

Шарг открыл рот.

Соус, который он мне запретил продавать на сторону. Соус, за которым к нему ходит рудничный со спутником и добавки которого потребовал владыка. Он держал его в своём зале только потому, что держал меня.

— Так ты... — начал Шарг.

— Плашку! — рявкнул учётчик, не дожидаясь ответа Шарга. — Руку сюда.

На стойку шлёпнулась плашка. Тёмная, с мою ладонь, гладкая, как речной камень на отмели. Перед нами с такой же возился забойщик: брал ставку в долг под какое-то своё добро, прижимал ладонь и жмурился от усердия.

Я положил ладонь сверху.

— Струйку силы, — буркнул учётчик. — Ровно. И держи в голове то, что пишешь. Отвлечёшься — запишется и то, на что отвлёкся.

Я пустил в плашку тонкую нить из Первого моря и провёл по ней в памяти весь соус, от корня над туманом Пасти до той минуты, когда снял котелок с огня.

По плашке от края к краю медленно поползла мелкая рябь.

Силу приходилось подавать тонкой непрерывной струйкой в такт дыханию. Практик первой ступени такую не удержит: у него сила идёт толчками. Значит, пишут этим со второй, не раньше.

А если так пишут долг забойщика у ворот ям, то техники пишут этим и подавно. Вот куда делись свитки. Месяц я ходил по рынкам Красных, не встретил ни одного свитка и списывал это на бедность. Над свитком рука дрогнет, чернила расплывутся. Прочтёт его любой грамотный. Тёмная плашка хранит образ таким, каким его вложили, а открывается только тому, кто пустит в неё силу.

Запомню. И куплю себе такую, как только будет на что.

Рябь дошла до дальнего края и погасла. Зеваки тянули шеи. Смотреть было не на что: лежала гладкая тёмная плашка.

Учётчик сунул плашку в кожаный конверт, затянул шнур, прижал к узлу печать ям и убрал конверт под стойку.

— Вскроем, если повар не выйдет с песка. Или если выйдет и не вернёт долг. — Он глянул на Шарга. — Сыпь.

Шарг высыпал семьсот тридцать, и каждую пластинку отдирал от себя с кряхтением. Я высыпал рядом свои двести семьдесят.

Тысяча на повара.

Учётчик вырезал на костяной бирке сумму, пробил метку кассы и толкнул мне через стойку.

— Двадцать тысяч, — сказал он. — Если выйдешь.

Очередь взвыла от восторга.

— Повар купил себе похороны получше!

— С музыкой!

— С музыкой и с девочками, — согласился я. — Вы приходите, место будет.

Шарг смотрел на свою бирку, потом на стойку, под которой лежал конверт, и до него доходило.

— Я ведь даже не знаю, что в нём, — сказал он тоскливо.

— Узнаешь. Над моим телом. — Я спрятал бирку в нагрудный карман передника, рядом с креманкой. — Так что не торопись.

Шарг посопел и впервые за всё знакомство сказал мне то, чего я от него не ждал:

— Ты это... выходи.

Очередь сзади зашевелилась, и в неё, толкаясь, протиснулись трое. Долговязый Дрыг. Круглый Бурк. За ними, прижимаясь к стойке боком, Шмыг. Все трое красные до затылков, глаза в пол. Шмыг что-то сжимал в кулаке.

Шарг обрадовался.

— О! Правильно, ребята! Ставьте на надзирателя! Хоть кто-то с кухни заработает!

Учётчик уже тянулся к строке Дагра.

Зла на них у меня не было. Полпластинки для поварёнка — это день у котла и ночь в бараке на двенадцать коек.

— Ставьте на Дагра, — сказал я. — Серьёзно. На меня двадцать к одному ставят только дураки, а на Дагра — верняк.

Шмыг разжал кулак и выложил на стойку три половинки пластинок, одну к другой, рядком. И сказал в пол:

— На повара.

— На повара, — повторил Бурк громче.

Учётчик занёс палец над табличкой и не опустил.

— Из Пасти никто не возвращается, — выговорил Дрыг медленно, как он всё выговаривает. — А он оттуда корзину перца приволок. Такого песком не засыпать.

— И котёл он мне до дыр так и не дотёр, — добавил Бурк, глядя куда-то мимо меня. — Значит, живому повару в нём ещё варить.

Я открыл рот и тут же закрыл.

Учётчик хмыкнул, сгрёб три половинки в ящик и вырезал на бирке «повар». Бирку он сунул Шмыгу, и тот вцепился в неё обеими руками.

Слов у меня так и не нашлось. Я положил ладонь Бурку на плечо и кивнул Шмыгу. Шмыг наконец поднял глаза от пола, а Дрыг вытер нос рукавом и отвернулся.

Шарг уткнулся в свою бирку. Учётчик на этот раз не засмеялся.

Лира стояла в двух шагах, скрестив руки, в своём мороке стройной Красной красотки. С той ночи в кладовке она не сказала мне ни слова: ни вечером, ни утром, когда молча поставила передо мной миску мяса.

Теперь заговорила. Тихо, так, чтобы слышал только я.

— Тысяча. — Она смотрела не на меня, а на стойку. — На что ты поставил тысячу, Рамзи? На свечку на один вдох?

— Свечка подросла, — сказал я.

— Насколько?

— Увидишь с трибуны.

Она ничего больше не спросила и ставить не пошла, ни на меня, ни на Дагра.

Учётчик уже отвернулся к следующему и бросил мне через плечо, не оборачиваясь:

— И это. Правило ям. Найдут у бойца на досмотре снадобье — бой проигран, все ставки на него уходят в кассу. Попусту не носи.

Про запрет я знал. Флакончики у входа я уже видел.

Только теперь креманка в кармане передника весила тысячу пластинок, заложенный Шаргу рецепт и три поварские половинки, которые Шмыг нёс сюда в кулаке.

Внизу, на дне воронки, ударил гонг. Глухо и длинно, и трибуны отозвались сверху вниз, волной.

— Бойцов к спуску! — заорали от решёток.

Я тронул петлю узла на креманке и пошёл.

Проход под трибунами был низкий и тесный, в два плеча шириной. Сверху, через камень, катился рёв, оттуда же сыпалась пыль. Внизу проход кончался решёткой, а за решёткой лежал освещённый круг песка.

Здесь не орал никто. Бойцы стояли вдоль стены и ждали досмотра молча.

Страж у спуска вытряхнул на камни сумку того, кто шёл передо мной. Выкатились четыре флакончика. Страж поднёс каждый к носу, обнюхал и поставил в рядок у ноги, а потом накрыл рядок лапой и надавил. Хрустнуло. Из-под лапы потекло тёмное, запахло травяной горечью.

Боец ничего не сказал и ушёл в боковой проход, к выходу. Его бой закончился, не начавшись.

Я посмотрел на арену поверх плеча стража. Снизу яма была совсем другая. Трибуны уходили вверх, и свет шёл оттуда, а не отсюда. Песок за прутьями жил сам по себе: вспухал мелкими гребнями, вёл их шага на два и ронял.

На меня этот песок сегодня ляжет целиком.

— Карман, — сказал страж.

Он был шире Шарга и выше меня на полторы головы, и под лапой у него ещё хрустело стекло, когда он потянул когти к моему переднику.

Креманку я достал раньше, чем когти дошли до кармана. Размотал полотенце, дёрнул петлю, бечёвка сошла двумя витками, тряпица откинулась. Я поставил мисочку на камень между нами, донышком вниз, открытой.

— Соус, — сказал я. — К мясу.

Страж взял креманку в два когтя, поднял к морде и втянул воздух. Морда у него собралась складками.

— Снадобье. На песок нельзя.

Лапа легла поперёк прохода, между мной и песком.

Найдут у бойца на досмотре снадобье — бой проигран, все ставки на него уходят в кассу.

Тысяча пластинок, заложенный рецепт и три половинки Шмыга. Всё это сейчас висело в двух когтях стража.

Ну конечно. Тёмное, густое, в мисочке, пахнет резко. По его опыту такое нюхают и давят.

Словами тут ничего не докажешь. Такое доказывают на вкус.

— Это огневик, южные коренья и уваренный клубень, — сказал я. — Жжётся сильно, к силе отношения не имеет. Попробуй.

— Чего?

— Попробуй, — повторил я спокойно. — Коготь макни. Если это снадобье, ты это поймёшь сразу. А если еда, вернёшь мисочку и уберёшь лапу.

Страж посмотрел на меня, на креманку, на бойцов у стены. Бойцы смотрели на него.

Он макнул коготь и облизал его.

Секунды полторы ничего не происходило. Потом страж распахнул пасть, втянул воздух, и его согнуло.

Кашлял он долго и с чувством. Из глаз текло, он мотал головой и хватал ртом воздух, а креманку при этом держал на отлёте и не расплескал ни капли.

— Огневик, — подтвердил я.

— Еда, — просипел страж, утирая морду. — Еда это. Забирай.

Он сунул мне креманку и убрал лапу от прохода.

У решётки заржали. Кто-то посоветовал ему допить, чтоб жару в бою хватило.

Я стянул тряпицу бечёвкой в два витка, завязал узел с вытяжной петлёй, вывел петлю наружу, обернул креманку полотенцем и уложил обратно в карман передника, ножкой вниз.

От верхнего края спуска донеслось:

— Ешь, повар. Последний ужин разрешаю.

Дагр стоял у входа для второго бойца, в плаще, с широким поясом, и песок с его когтей тонкой струйкой полз вверх по склону, против сквозняка.

— Я тебя в переднике и похороню, — добавил он. — Чтоб узнавали.

— Распоряжаться моим ужином и моими похоронами ты сможешь после победы, — сказал я ему наверх. — А до победы у тебя сегодня, Дагр, целый бой.

Трибуны над спуском взвыли, и рёв покатился по воронке.

А потом трибуны смолкли.

Сверху, с высоты, пошли трубы. Низкие, в три голоса, и огни в корзинах у решёток присели к самым углям, сами, без ветра.

Через верхнее кольцо на высокое место въезжал Варгот.

Зверь под ним был вдвое выше любого демона в холке. Шкура как застывший шлак: чёрная корка, а в трещинах тлело багровое. Факел на столбе лизнул его бок, когда он прошёл мимо, и на корке не осталось даже отметины. Голова у него была тяжёлая, низко посаженная, глаза горели углями. Шесть хвостов волочились за ним плетями, и костяные гребни на них оставляли в камне шесть борозд.

Слуга с ковром не успел отступить. Один хвост мазнул его по боку, и демона швырнуло о стену высокого места с коротким мокрым стуком. Ковёр развернулся и съехал по ступеням.

Варгот не обернулся. Он сошёл со зверя и сел, а слугу со ступеней никто не убрал, и ковёр остался лежать развёрнутым.

Запомнил.

Ящер улёгся у его ног, положил морду на передние лапы и приоткрыл пасть. Язык пошёл наружу, медленно, и повёл по воздуху из стороны в сторону, потом ниже, к решётке. Морда поворачивалась к кругу песка и задерживалась на каждом гребне.

Я стоял в проходе и держался подальше от прутьев.

Варгот шевельнул пальцами.

Вперёд, к краю высокого места, вышел глашатай, и за ним поднялась свита ловчих. Однохвостые гончие натягивали поводки и роняли с грив искры. Двухвостый ящер выпустил раздвоенный язык и попробовал воздух, как тот, что лежал у ног владыки. Трёххвостая крылатая тварь сложила крылья и переступила с лапы на лапу. У старшего ловчего за плечом стоял пятихвостый, в костяных пластинах от морды до хребта, и не двигался вовсе.

— Волей владыки! — покатилось сверху. — За верхового, человека с копьём о пяти зубьях! Пять тысяч пластинок! Дом на верхнем кольце! И полоса металла жилы в тело!

Трибуны ахнули разом, все кольца сразу.

— Пять тысяч! — охнул кто-то над проходом. — За одного?

— Только за живого! Только за целого! Кто убьёт его или покалечит, пойдёт в провал на корм вместе со всей своей роднёй!

Я нашёл Лиру на трибуне, над третьим кольцом. Она стояла, как все, но не ахала и не орала. Губы у неё шевелились. Считала что-то.

Ну да. Пять тысяч и дом на верхнем кольце. Таких денег здесь почти никто в руках не держал, и теперь половина воронки будет месяц спать с мыслями о верховом.

А за решёткой, в двадцати шагах, лежал песок, который пьёт Пустоту.

Всего три крупицы в моей ладони за одну ночь заметно убавили запас Пустоты. А тут песка целая яма, и хозяин этой ямы будет гонять его по мне весь бой. Пустота у меня идёт на маску и Систему, и запас в зародыше не бездонный. Если полог поплывёт здесь, под взглядом владыки, ловчих и зверя, который уже облизывает воздух над этим песком, то яма увидит в поваре не повара...