Глава 6

За мою голову обещают пять тысяч. У меня в кармане бирка на двадцать тысяч. Вчетверо дороже, и сойдутся они сегодня в одном круге песка.

Посмеяться над этим было некогда.

Ночью в кладовке я решил падать, подниматься всё медленнее и ждать, пока Дагр замахнётся для последнего удара. Хорошее решение. Для одинокой кладовки.

А Шмыг нёс свои три половинки сюда в кулаке.

Падать перед этим песком я не буду. Выйду и буду драться как есть, всерьёз, с первого движения. Креманка останется при мне на тот миг, когда Дагр окажется рядом и открыт.

— Бой до смерти! — объявил ведущий на дне воронки. — Победитель забирает всё, что было у проигравшего! И место Столпа Песка!

Рёв сверху пошёл такой, что из-под трибун посыпалась пыль.

— Дагр, Столп Песка! Пик третьей ступени! На этом песке остался Столп Песка, что стоял до него! И все, кто вызывал Дагра после!

Трибуны поднялись. Все кольца, одно за другим, снизу вверх.

— И Рамзи! Повар! Середина второй ступени!

Хохот сошёл сверху лавиной, и я дождался, пока он осядет.

— Победителя определит бой, — сказал я в воронку. — А не ведущий.

Дагр у спуска скинул плащ и расстегнул пояс. Из-под трибун к нему вышел широкоплечий Красный, принял плащ, перекинул через локоть и ухмыльнулся мне через яму.

Я развязал передник.

Переднику место на кухне, а на песке ему делать нечего. Отдать его было некому, так что я сам повесил его на крюк у решётки, а креманку, обёрнутую полотенцем, переложил за пояс, петлёй наружу. Бирка на двадцать тысяч ушла туда же.

Дагр сошёл на песок.

Я спустился следом.

Дагр смотрел на трибуны.

Я смотрел на Дагра.

Стены со дна казались выше, чем из прохода: три роста вылизанного камня, и зацепиться на них ногой негде. Поверху шла решётка из металла жилы, прутья толщиной с мою руку. Над решёткой начиналась воронка трибун и уходила вверх кольцами морд, а на высоком месте сидел владыка, и у его ног лежал ящер и водил языком по воздуху.

Песок был тёмно-красный и мелкий. Сапог уходил в него по щиколотку, а в двух шагах правее, у стены, я провалился до середины голени и вытащил ногу с усилием.

— Повар! — объявил Дагр верхним рядам, разводя руки. — Он кормит торговцев жареным мясом. У него есть зал, три стола и тряпка на поясе. Отнимите у него кухню, и что останется?

Трибуны подсказали, что останется, и подсказали дружно.

Давление легло мне на плечи, как в зале у жаровен, только здесь Дагр не сдерживался. Горло сжало, во рту стало сухо и горько от пыли. «Наживка Терпения» сняла ровно половину тяжести, как в тот вечер.

Вторая половина осталась и гнула меня к песку.

Середина второй ступени против пика третьей. Полторы ступени разницы, и они уже стоят у меня на плечах, а бой ещё не начался.

Значит, начинать надо не с боя.

— Дагр, — сказал я.

Он договаривал что-то про тряпку и не обернулся.

— Дагр! — Я добавил голоса, и крик хорошо раскатился под решёткой. — Ты посмотри на себя. Пик третьей ступени. Четыре Столпа в городе, и ты один из них. И ты собрал весь город, чтобы при всех убить того, кто младше тебя на полторы ступени.

Трибуны притихали кольцо за кольцом.

— Нашёл чем хвастаться, — сказал я. — Повар. Середина второй.

Дагр повернулся. Усмешка у него осталась, но из неё ушла вся лень.

— Чтобы прихлопнуть такую муху, — сказал он негромко, но услышали все, — мне хватит десятой доли силы.

Ну наконец-то.

Я засмеялся. Громко, от души, и мой смех над песком услышали тоже.

— Да? И кого ты тут обманываешь? — Я обвёл воронку рукой. — Вот эти десять тысяч? Ты меня раздавишь полной силой, а потом скажешь, что вложил десятую. Кто здесь проверит? Кто у тебя тут проверяльщик, Дагр? Песок?

Тишина пошла вверх по кольцам.

Дагр молчал. Взгляд его ушёл от меня к рядам, к высокому месту и вернулся ко мне. Где-то наверху в этой тишине отчётливо хмыкнули.

— Проверяльщик, — сказал Дагр.

Он поднял руку, и над его ладонью воздух разошёлся. Из ничего в ладонь легла полоса металла жилы, в локоть длиной, тёмная, тяжёлая. На большом пальце у него тускло блеснуло кольцо.

Перстень-хранилище. Отметил и забыл.

Всего полос было девять. Выходя одна за другой, они ложились ему на предплечье. По каждой тянулся ряд рун, знак к знаку: десять штук, демоническое письмо, каждая величиной с ноготь.

— Девять полос, — объявил Дагр на всю яму. — На каждой десять рун. Одна руна забирает сотую часть моей силы. Одна полоса — десятую. Девять полос запрут девять десятых. Со мной останется одна.

Он опустил первую полосу на запястье, и металл сам пошёл по руке, обвился и защёлкнулся браслетом. Десять рун на нём вспыхнули разом, тускло-золотым.

Давление на мои плечи дрогнуло и ослабло.

Второй браслет. Третий. Руны вспыхивали десятками, браслет за браслетом, от кисти к локтю, и металл сам полз по его рукам, виток за витком.

На четвёртом пламя в корзинах у решётки выпрямилось и перестало приседать.

На шестом я вдохнул полной грудью, впервые с того момента, как сошёл на песок.

На девятом Дагр свёл руки, и все девяносто рун загорелись разом и больше не мигали. Горели они жадно, фитилём, дотянувшимся до масла.

Воронка взорвалась.

Трибуны орали и топали по камню так, что в корзинах подпрыгивали угли, и сквозь рёв пробивалось:

— Сам на себя надел! Сам!

— Девять десятых ради повара с тряпкой!

Пусть орут.

Где-то в верхних кольцах уже спорили о раскладах, и сквозь рёв пробивалось «двадцать к одному» и «брюхо, беги меняй». Касса ям, конечно, никому ничего менять не станет: ставки закрыты гонгом.

А Дагр стоял в двух шагах от решётки и ждал, пока воронка его дохвалит. Он получил своё: весь город видел, что Столп Песка слова на ветер не бросает.

И весь город видел, как он надел на себя девять браслетов, потому что повар задал ему вопрос.

Девять десятых. Плечам легко, дыхание своё, и против меня теперь одна десятая от пика третьей ступени.

С одной десятой уже можно драться.

Быстрее меня он остался и на десятой, и песок под ногами по-прежнему его. А у меня Первое море на хлысты, Второе на крайний случай и больше ни одного приёма, который можно показать при владыке. Начнём с того, что есть.

Я вытянул из ладони Нить.

Она пошла серебряным волосом, и я её тут же придержал.

Серебро. Людская сила, в лапе Красного, на глазах у владыки и его ловчих. Огонь, песок, кровь здесь растят сколько угодно. Серебра я в этом городе не видел ни разу.

Кровь, значит.

Только багровой силы во Втором море на рывок, от силы на два. Хлыст на ней не продержится. А серебро форму держит, но выдаёт.

Масло с водой не смешиваются, пока не вобьёшь одно в другое тонкой струйкой.

Тонкой непрерывной струйкой в такт дыханию. Как у стойки, над плашкой.

Я пустил из Второго моря самую малость и повёл по Нити снаружи. Багровое легло на серебро плёнкой, как глазурь на нож. Из ладони вышел жгут толщиной с палец и длиной шагов в шесть. Только не тёмно-красный, как песок Дагра, а бледный, розоватый: серебро просвечивало сквозь тонкую кровь.

Получилось. Некрасиво, зато работало.

Пламя я держал в узде, глубоко, и жгут вышел чистым: ни фиолетовой прожилки, ни жара рядом с кожей. Первое море отдало первый глоток, Второе — каплю.

С ближних рядов заржали.

— Гляди, кровь-то у повара! Розовая!

— Жидкая, как помои! Такую и песок пить побрезгует!

— Труп, — уверенно сказал кто-то над самой решёткой. — Со светлой кровью на Столпа не выходят.

Пусть. Чем жиже моя кровь в их глазах, тем дольше никто не станет присматриваться, что у неё внутри.

Хлыст свистнул и пошёл Дагру поперёк груди.

Дагр качнул корпусом, пропуская жгут мимо, и тут я повёл кончик волей. Хлыст изогнулся в полёте, нырнул под его руку и зашёл с другого угла, в рёбра.

Дагр отклонился ещё на палец, и жгут прошёл впустую.

— Кровяной хлыст, — сказал он с интересом. — Жиденький, повар.

Он посмеялся и поднялся в воздух.

Просто поднялся и встал в двух ростах над песком. Под стопами пустота, руки опущены вдоль тела, и песок под ним даже не шевельнулся.

Я вытянул из второй ладони второй жгут и расщепил его у основания на два.

Три хлыста разошлись и ударили с трёх сторон сразу: два понизу, по ногам, третий сверху, по дуге.

Дагр ушёл от всех трёх. Уходил он высотой: падал на локоть, поднимался на два, скользил в сторону, и жгуты сходились там, где его уже не было. И смеялся.

— Ниже, повар, — посоветовал он сверху. — Ещё ниже.

Я гонял все три, менял углы и закручивал петли. Свист шёл над ямой без перерыва, жгуты хлестали воздух в пальце от его плеча, и каждый раз он оказывался на ладонь дальше. От работы заныло плечо и сбилось дыхание. Первое море ощутимо мелело.

Трибуны хохотали, встречая каждый мой промах рёвом в честь Дагра.

На высоком месте Варгот сидел неподвижно и смотрел на нас без всякого выражения. Ящер у его ног водил языком над ямой.

Девяносто рун на Дагре горели, и ни одна не мигнула.

А он ни разу не ударил в ответ.

Почему?

Я перенёс вес на левую ногу.

Стопа ушла вниз.

Песок потёк в мой след со всех сторон сразу, тонкими струями, и затянул ногу выше щиколотки. Я рванул вверх, и песок пошёл за мной, обжал голень и потянул обратно, вниз.

Песок его слушается и течёт, как вода, куда он скажет. Лира предупреждала.

Он бил в ответ с самого начала. Только не по мне, а мне под ноги.

Я ударил хлыстом в песок и получил облако пыли. Со второй ноги опора уходила тоже. До стены было четыре шага, а ногами я до неё теперь не доберусь.

И через стопу, оттуда, где песок обжал голень, пошла тяга. Слабая, едва слышная. Такая же, как от трёх крупиц в ладони, только здесь крупиц была тонна.

Один из трёх хлыстов, прошедший мимо Дагра, уходил в этот момент к стене. Я довернул его кончик волей, и он захлестнулся вокруг прута решётки.

Хватаю. Другого под рукой нет.

Рывок. Я стянул жгут волей, укоротил его в два приёма и вышел из зыбуна с хлопком. Песок схлопнулся там, где я стоял, и осел воронкой. Два свободных жгута я отпустил, и они растаяли в воздухе розоватой пылью: тратить на них силу я больше не мог.

Я висел у прутьев, упираясь сапогами в гладкую стену, и дышал.

Первое море просело на треть, если не больше. Руку тянуло от кисти до шеи, и правая кисть начинала подрагивать на хвате.

Пара таких рывков, и держать хлыст станет нечем.

Сверху катился хохот, но сквозь него, с третьего кольца, пробивалось другое:

— Рам-зи! Рам-зи!

Медленный бас Дрыга и два голоса, которые за ним не поспевали.

Я успел усмехнуться.

Потом песок побежал по стенам.

Он взбежал по камню с сухим шорохом, вверх, наперекор собственному весу, и собрался по обе стороны от меня под решёткой. Два вала, каждый выше меня. Они выгнулись, вытянули вперёд гребни, и гребни пошли зубьями. С зубьев сыпалось, и по стене побежали струйки обратно вниз.

Две челюсти. И я между ними, на прутьях, с которых мне некуда деться. Сапоги скользили по вылизанному камню, упереться было не во что, а держался я на единственном жгуте, захлестнувшемся за прут.

Челюсти пошли на смыкание. От них пахнуло сухим жаром и пылью, песок заскрипел о металл решётки.

Я расщепил хлыст.

Жгут разошёлся веером на шесть ветвей, и Первое море просело разом, до самого донного слоя. Второе ушло на кровь поверх ветвей, всё, до последней капли. Три ветви ушли вдоль решётки и захлестнулись за дальние прутья, за четыре шага от меня, и я дёрнул себя к ним, пока зубья ещё шли.

Челюсти сомкнулись у меня за спиной с глухим хрустом. Край левой челюсти достал: по плечу и наискось по спине прошло горячо, рубаха разъехалась, и под неё потекло.

Меня вынесло вдоль стены над песком. Прутья мелькали у плеча, воздух свистел в разрезанной рубахе, и трибуны взвыли. Со стороны, наверное, казалось: повар удирает по воздуху.

Пусть так и выглядит.

На лету я бросил четвёртую ветвь на прут сбоку, у поворота решётки, натянул её и отпустил дальние зацепы. Ветвь врезалась в металл, спружинила, и меня понесло вокруг прута на всю длину ветви. Плечо, порезанное челюстью, рвануло так, что в глазах побелело. Кровь со спины потекла под пояс.

Дуга получилась широкая и выходила прямо на Дагра, висящего посреди ямы с опущенными руками.

Трибуны поняли это на полвдоха позже меня. Хохот сломался, и рёв пошёл вверх.

Первое море осталось на донышке и второго такого веера уже не даст. Значит, этот заход единственный.

Свободной рукой я взял из перстня тесак.

Тяжёлый, с ладонь шириной, разделочный. Рукоять легла в ладонь, вес потянул кисть вниз, и я довернул лезвие под удар.

Дагр не ушёл.

Он поднял одну руку и выставил навстречу один палец.

ЗВОН.

Тесак встретил этот палец и остановился. Руку мне отбило до локтя, кость загудела, пальцы занемели. Девяносто рун на его браслетах вспыхнули ярче.

Одним пальцем. Вся дуга и весь вес тесака встали на одном его пальце.

С подушечки пальца, там, где ударило лезвие, сыпалась тонкая струйка песка.

Не шкура. Песок.

Его сила, лежащая поверх тела.

— Броня, — сказал Дагр, разглядывая палец. — На всём теле, повар. От макушки до пяток, под одеждой тоже. Лучшая защита в этом городе после владыки, и держу я её, пока дышу. Руби дальше, мне интересно.

— Мне тоже, — сказал я и рубанул.

Разворот на ветви Нити, удар в шею слева. Звон, струйка песка.

Снизу вверх, под рёбра: тот же звон.

Я прошёлся по его руке от локтя до кисти, по браслетам и по пальцам, и каждый раз тесак отскакивал от тонкого слоя песка и уходил, не задев ничего живого. Под слоем висел в воздухе Столп Песка и позволял себя рубить.

Везде одинаково. Ни щели.

После каждого удара рука гудела до плеча. Рукоять скользила: кровь из рассечённого плеча стекала по руке до самых пальцев. Пятую ветвь я ещё на подлёте захлестнул за соседний прут. Теперь две ветви держали меня в воздухе рядом с ним, и с каждым ударом они тянули из моря то немногое, что в нём ещё оставалось. Дыхание шло с хрипом, сквозь зубы.

Трибуны смеялись, уже без злобы, лениво, и кто-то сверху подвывал на каждый звон.

Варгот наверху так и не шевельнулся.

Дагр перестал разглядывать палец и ударил меня ногой.

Коротко, без замаха, даже не взглянув, куда я полечу. Ветви сорвались с прутьев, удержать их я не смог. Меня пронесло над всей ямой, над песком, спиной вперёд, и стена с другой стороны взяла меня целиком.

БУМ.

Воздух вышел. В глазах погасло и зажглось. Тесак вылетел и ушёл в песок где-то посередине.

Я сполз по камню и сел, упираясь в стену лопатками, и по спине под рубахой текло мокрое и тёплое. Левая рука слушалась, правая только до локтя.

Вдох не шёл. Я подождал, пока рёбра решат, что воздух им всё-таки нужен, и втянул немного через зубы. Во рту хрустело. Пыль от его песка садилась на язык и горчила, и сплюнуть её не получалось.

Скандирование с третьего кольца оборвалось. Сверху кто-то свистнул.

Ладонь я положил на песок и надавил. Опоры он не дал, ушёл под пальцами, и я перенёс руку на камень.

Встать. Встать, пока он говорит.

А он говорил.

— Я с тобой играл, повар! — Дагр развёл руки над ямой, и трибуны отозвались ему, как одна глотка. — Слышите? Играл! Убить его я мог на первом вдохе, но вы же пришли смотреть. Вы насмотрелись?

Воронка ответила, что насмотрелась.

— Время повара вышло, — сказал Дагр. — И запомните: это всё ещё десятая доля.

Девять браслетов на его руках начали краснеть. Металл шёл от тёмного к вишнёвому, руны в нём утонули в собственном свете, и от предплечий поднялось марево.

Браслеты держали.

Я подтянул под себя ногу и упёрся плечом в стену. Камень за спиной был мокрый от моей же крови.

А потом поднялся песок.

Весь. Вся яма сразу, от стены до стены. Он встал волной выше решётки, и под ним открылось каменное дно, которого в этой яме, наверное, никто не видел.

Этого было мало. Из Дагра пошло ещё.

Его сила выходила в воздух и становилась песком, тёмно-красным, и песка становилось больше, чем было в яме. Волна наросла, свернулась, заслонила трибуны. Огни в корзинах утонули в ней один за другим, и свет в воронке упал до сумерек.

Я упёрся ладонью в стену.

Масса пошла.

Шла она медленно, как обвал в выработке: видишь его целиком и уже ничего не решаешь. Яма разделилась надвое: с одной стороны в воздухе висел Дагр, не тронутый поднявшейся массой, с девятью вишнёвыми браслетами на руках. С другой шло море песка.

Оно накрыло мои ноги и вдавило колени в камень. Поднялось к поясу.

Левая ладонь нашла за поясом креманку и вытащила её.

Целая.

Песок ударил в грудь и сжал. Руку с креманкой прижало к телу, правую к стене. В рёбрах хрустнуло. Воздух вышел и назад не вернулся.

До рта креманке оставалось две ладони. Не поднять.

А через кожу, со всех сторон разом, песок пил Пустоту.

Он закрыл мне плечи, горло, подступил к губам. Багровый свет сверху сузился до щели в полпальца.

Сквозь щель глухо, как из-под земли, донеслось:

— Передник ему принесите. Хоронить буду.

Щель закрылась.

Темно. Тихо. И нечем дышать....