Глава 3

Подмосковный полдень слепил глаза едким, белым сиянием, от которого на изрытом воронками насте проступали глубокие, черные тени. Солнце поднялось высоко, пробиваясь сквозь тонкую пелену серых облаков, но над высотой все равно стоял колючий мороз.

Поле боя, еще с утра девственно белое, теперь было изрыто черными воронками разрывов. Тут и там стояли мертвые тела танков. Черные дымы, вырывавшиеся из их расколотых броневых корпусов, мерно тянулись к небу, рассеиваясь на высотном ветру.

Кругом, тяжело проваливаясь в вязкий снег, уже ходили другие безлошадные экипажи, санитары в заиндевевших халатах и угрюмые бойцы похоронных команд.

Они цепочками тянули за собой нагруженные брезентом волокуши, то и дело останавливаясь у раскиданных по полю тел.

Мы же только что вышли на опушку леса.

Старший лейтенант Громов шел первым, хмуро поправляя ремень выданного ему ППШ на замасленном плече полушубка.

Мы с Иваном Назаровым и Лобовым тоже получили пехотное оружие — два ППШ и Мосинку — и теперь топали следом, волоча на веревках двое саней-волокуш, которые нам выдали на ПТОРе.

— Повторяю боевую задачу, — глухо, со знакомой хрипотцой проговорил Седой, когда мы вышли из леса. — Ищем наших раненых, кого санитары в суматохе проглядели. Попутно осуществляем сбор трофейного оружия и осмотр уничтоженных наших и немецких танков. Нужно четко зафиксировать характер повреждений брони для зампотеха.

Все это он проговорил, даже не оборачиваясь на нас. Когда все же обернулся, то добавил:

— И ухо держать востро. Пехота ушла закрепляться далеко вперед. Поле пустое, так что в окопах или капонирах вполне могут действовать вражеские пехотинцы или снайперы. Всем всё ясно? Вопросы?

— Ясно, товарищ старший лейтенант, — отозвался за моей спиной старший сержант Назаров, поудобнее устраивая Мосинку на плече, чтоб не мешалась тянуть сани. — Вопросов нет.

— Понятно, — хмуро бросил Лобов. — Нет вопросов.

Седой глянул на меня, но я только кивнул.

А дальше началась работа.

Мы тащили сани, блуждая от танка к танку, Седой фиксировал в тетради машины, которые попадались нам на пути в нашей зоне ответственности. Попутно мы собирали трофеи. В основном это было брошенное немецкое оружие.

Добро почти сразу отправлялось в сани.

А вот раненых ни с той, ни с другой стороны нам не попадалось. Санитарные команды работали справно.

Мы поднялись выше и спустились в разбитую, наспех отрытую линию немецких траншей. Брустверы были перемешаны с грязью и завалены бревнами и прочим военным мусором.

На дне одного окопа синел брошенный пулеметный щиток.

Возле разбитого гнезда «МГ» Назаров остановился, присел на корточки перед телом убитого немецкого унтер-офицера и принялся аккуратно, без лишней суеты искать документы.

Его черные от мазута пальцы ловко расстегнули пуговицы суконного френча, вытащили солдатскую книжку, а вслед за ней из внутреннего кармана шинели на снег вывалился небольшой, тускло блеснувший латунный брус. Губная гармошка.

Иван замер, бережно поднял инструмент и с какой-то робкой, детской надеждой посмотрел снизу вверх на Седого.

— Товарищ старший лейтенант… Семён Афанасьевич, можно её себе взять? — тихо, смущенно спросил радист. — По уставу ведь…

Седой остановился, молча и устало посмотрел на латунный коробочек, поджал губы и едва заметно кивнул. Я, глядя на эту картину, невольно улыбнулся, перехватывая веревку саней.

— Ты у нас, значит, музыкант, Ваня? — спросил я негромко.

— Самоучка я, — Назаров робко улыбнулся, бережно обтирая латунь ветошью от грязи и пряча инструмент в карман комбинезона. — Уже полгода на фронте путевую гармонь ищу, и все никак. Пусть хоть эта, губная, будет. Вечером у костра попробую раскурить ее.

Мы двинулись дальше по колее, поднимаясь выше к пологому скату холма, и метров через тридцать уперлись прямо в обгорелый, страшный остов очередной тридцатьчетверки.

Зрелище было тяжелым.

Чудовищная детонация боекомплекта раздула корпус танка изнутри, каленые бронелисты пошли уродливыми волнами, а многотонная башня лежала метрах в пяти, глубоко уйдя в сугроб погоном вверх.

Но даже сейчас, даже на этой изуродованной башне отчетливо можно было увидеть номер машины — двадцать четыре.

Назаров тут же погрустнел, понимая, что к чему. Я молча глянул на Трофима.

Ефрейтор Лобов при виде сожженного танка своего земляка замер как вкопанный.

Его чумазое, широкое лицо сделалось бледным. Выражение — каменным и угрюмым.

Вокруг машины, тут и там валялись обломки брони, фрагменты корпуса и остатки внутрянки.

Седой остановился. Открыл офицерскую сумку, висящую на портупее, достал тетрадь и принялся методично черкать в ней карандашом, осматривая разрушенный остов.

Его грубоватое лицо не выражало ничего, кроме спокойной сосредоточенности.

Мы же принялись осматривать обломки. Как я успел заметить, машина была пуста. Похоронная бригада тут уже поработала.

Я осмотрел выгоревшее изнутри отделение управления. Глянул на сорванный люк мехвода. А потом услышал за спиной хруст шагов. Обернулся.

Это был Лобов.

Он медленно подошел к груде искореженного железа, валявшегося у носа машины. Наклонился и вытащил из грязного наста старые, погоревшие немецкие защитные очки на резинке.

Лобов застыл, уставившись на очки пустым, ничего не видящим взглядом.

Я тоже молчал, глядя на него.

— Это… — промычал он, — это… Пашкины очки. Он их еще под Москвой у пленного мотоциклиста добыл. Так гордился ими, зараза…

С этими словами Лобов криво, вымученно улыбнулся какому-то своему воспоминанию, но улыбка эта почти сразу сошла с лица заряжающего. Оно вновь сделалось темнее тучи.

— Он погиб как мужчина, Трофим, — сказал я. — Без страха наступая на врага.

— Он был хороший парняга, — тихо прошептал Лобов. — Никогда в беде не бросит. Последнюю рубаху отдаст, если надо.

Мы помолчали немного. Лобов сжал очки в кулаках, и они бессильно хрустнули разбитыми линзами.

— Это война, Трофим, — спокойно и твердо произнес я, заглядывая ему в лицо. — Здесь все будут терять друзей. Никуда от этого не деться. Только привыкнуть.

— К такому разве привыкнешь? — тихо сказал Лобов.

— Придется. Время горевать еще настанет. Когда немца с нашей земли выгоним.

Лобов судорожно сглотнул, желваки на его челюсти заходили ходуном. Он молча, медленно спрятал очки во внутренний карман ватника, утер нос рукавом и хмуро кивнул. Его взгляд сделался твердым и сухим — теперь в нем осталась только глухая и тяжелая мужская злость.

Мы поднялись на самую вершину высоты, где прямо посреди разбитых немецких блиндажей замерла уцелевшая тридцатьчетверка из первого взвода.

Около ее кормы суетились ремонтники, осматривая ходовую часть, а чуть в стороне, широко расставив ноги в глубоком снегу, стоял особист Климов.

На нем были обычный танковый комбинезон и сдвинутый на затылок танкошлем, а в пальцах дымилась папироса. Заметив наш экипаж, особист коротко махнул рукой.

— Громов! Живой чертяка! — разулыбался он. — Я слыхал, твою машину с концами подбили.

— Да немец, черт его дери, — отозвался Климов, — откуда ни возьмись выкатился. Пришлось его таранить.

— Надо думать, затаранили вы его успешно, — улыбнулся старлей госбезопасности и хитровато глянул на меня. Потом снова перевел взгляд на Громова. Продолжил: — Ладно. Подойди-ка. На два слова.

Седой кивнул, ускорил шаг. По пути оглянулся на нас и указал рукавицей в сторону серого, угловатого немецкого танка Pz.III, который стоял метрах в тридцати правее, уткнувшись носом в бруствер окопа.

— Бронин, идите пока вон того немца осмотрите, — сухо приказал командир. — Зафиксируйте, по какой причине машина брошена, и проверьте укладку. Я сейчас буду.

Старший лейтенант повернулся и быстрыми шагами пошел к особисту, а мы втроем направились к трофейному Pz.III.

Немецкий танк казался абсолютно целым, на его лобовой броне и башне не было ни единой пробоины, а короткое орудие смотрело в небо. Экипаж же был уничтожен. Мертвые немцы лежали там и тут вокруг собственного танка.

Я обошел машину кругом, принюхиваясь, и сразу все понял.

Из открытых жалюзи моторного отсека разило удушливым, кислым запахом сгоревшего бензина, а на кормовых плитах синели жирные потеки копоти. Наш фугас в разгаре боя разорвался где-то совсем рядом, чуть не под самым брюхом немца. Возможно, в окопах, судя по их состоянию.

Броня танка выдержала, но от страшного гидродинамического удара внутри двигательного отделения лопнули топливные трубки. Бензин хлынул на раскаленный коллектор, боевое отделение в секунду заволокло ядовитым дымом, и немецкий экипаж, задыхаясь и боясь взрыва баков, панически выбросился через люки наружу, где их тут же срезала пулеметным огнем наша пехота.

— Оба-на! Гляньте-ка сюда! — вдруг глухо и зло крикнул Лобов, заглядывая под гусеницу со стороны правого борта.

Я быстро обогнул корму и замер. Прямо под брюхом мертвого Pz.III, втиснувшись между повисшими в воздухе катками и обледенелым грунтом окопа, слабо шевелился человек.

Ефрейтор Лобов, недолго думая, вцепился ему в обшлаг рукава и со всей своей бычьей силой выволок его наружу, на чистый снег.

— Ну и дела, — почесал затылок взиравший на все это Назаров.

Теперь на грязном снегу перед нами лежал раненый немецкий офицер — командир этого самого танка.

На его сером сукне кителя тускло блестел Железный крест, штанина была густо залита кровью из-за осколочного ранения в бедро. Онемев от ужаса при виде троих советских танкистов, немец панически, закрывая лицо грязными руками, закричал по-немецки, срываясь на слезный, дрожащий хрип:

— Нихт шиссен!.. Нихт шиссен! Битте, их хабе киндер!.. — Потом даже добавил на ломаном русском: — Не стреляйте!

— Молодец какой, — рассмеялся Назаров беззлобно. — По-нашему умеет! Надо Седому доложить. Сказать, что у нас тут пленный нарисовался.

Ни я, ни Лобов не ответили радисту.

Лобов при виде немецкого танкиста мрачно поджал губы. Его крупная челюсть напряглась. Взгляд сделался холодным, и глаза его по-злому блеснули. Крепкие пальцы заряжающего добела сжались на бубне ППШ.

Я же, понимая, к чему идет дело, быстро зашагал к Лобову.

А в следующее мгновение Трофим взял и с сочным, хлёстким щелчком взвел затвор своего ППШ, направляя черное дуло пистолета-пулемета прямо в голову плачущему офицеру.

— Стой. Отставить. — жестко бросил я, приближаясь. — Убивать его нельзя.

— Трофим! Он же пленный! — шагнул ближе к Лобову Назаров. — Он безоружный! Сам сдается, не сопротивляется!

Лобов не отреагировал. Но и сделать ничего не успел. Я подошел и быстро схватил его за ствол пистолета-пулемета.

Лобов аж вздрогнул. Стиснул зубы, пытаясь вновь поднять свое оружие. Перепугавшийся немец с трудом уселся на снег, вскинул руки.

— Нихт! Нихт шиссен! — взмолился он.

— Пусти… — стиснул зубы Лобов, — я эту сучью морду сейчас прямо тут хлопну.

— Ты его не убьешь, — сказал я, вцепившись в ППШ обеими руками.

— Пусти…

— Я сказал, этого не будет.

— Ты чё, Бронин, сдурел?… — зашипел Лобов, уставившись прямо мне в глаза. Лицо его пошло красными пятнами от бешенства. — Ты ж мне сам… Сам говорил, что им мстить надо. Что…

— Это офицер, командир машины, — холодно сказал я, покачав головой. — Его живым в лагерь тащить надо, как ценного языка.

Лобов еще раз кратко дернулся, но я не отпустил его оружия. И не отвел глаз от злого, полного холодной ярости взгляда ефрейтора.

— Слепая месть ни к чему никогда не ведет, — проговорил я. — Хочешь мстить? Так мсти в бою.

— Трофим, — тихо вклинился Назаров, — послушай Витю. Он тебе дурного не скажет.

Лобов зыркнул на радиста. Потом снова глянул на меня. Потом на немца.

Раненый немец, сжавшись в комок на снегу, испуганно втягивал голову в плечи, прекрасно понимая, что его жизнь сейчас висит на волоске.

Трофим судорожно выдохнул. Отвернулся, сжав зубы так, что скрипнуло.

— Ладно. Я не буду его стрелять. Пусти автомат.

Я не отпустил сразу, заглядывая ему в лицо.

— Пусти автомат, Бронин, — бросил ефрейтор, зыркнув на меня.

— Я отпущу. Но ты не сделаешь никаких глупостей.

— Не сделаю, — буркнул он.

Не сразу, но я разжал пальцы, и Лобов вырвал свой ППШ. Мрачно уставился на меня. Потом снова на немца.

— Повезло тебе, падаль фашистская, — проговорил он сквозь зубы.

И в эту самую секунду — короткую, неуловимую долю мгновения — лицо немца вдруг взяло и лопнуло. У него на щеке, под глазом, появилась большая кровавая рана.

А потом откуда-то со стороны дальнего леска донесся хлёсткий, сухой и пронзительный звук одиночного винтовочного выстрела.

Командир немецкого танка, даже не пикнув, замертво повалился лицом в наст.

Лобов от неожиданности ошарашенно округлил глаза, Назаров аж рот открыл.

Я с размаху боком рухнул в сугроб, утягивая за собой остолбеневшего Лобова. А когда оба мы рухнули на снег, я резко, что было сил, крикнул:

— Снайпер!.. Ложись! В укрытие!