Глава 4

Не успел я упасть на землю, как где-то вдали снова хлопнул винтовочный выстрел.

Я не видел, куда упала пуля, но оставаться на открытом пространстве было нельзя.

— П-падла… — бухтел валявшийся рядом со мной Лобов. Он упал на спину и, по всей видимости, до сих пор до конца не понял, что произошло.

Назаров же оказался расторопнее — он сходу прыгнул в полузасыпанный окоп у немецкого танка и пригнул голову.

Я глянул назад, на Т-34, стоявший метрах в тридцати от нас.

Если еще несколько секунд назад там копошились ремонтники, а Климов с Громовым о чем-то разговаривали, то теперь бойцы прыснули в разные стороны, залегая под танком и вокруг него.

Я даже смог рассмотреть Громова. Старлей лег под гусеницей и, приподнимая голову, вертел ей по сторонам, пытаясь понять, откуда ведут огонь.

Хлопнуло снова.

Снайпер попался смелый. Не спешил отходить. Решил, видать, поплотнее отстреляться, прежде чем отойти глубже в лес. Осмелел, потому что застал нас врасплох.

— Давай, — я потянул Лобова за рукав, — давай в окоп.

Лобов грязно выругался. С трудом перевалился на живот, и вместе мы поползли к окопчику. Благо он был близко. Пришлось преодолеть пару-тройку метров на пузе.

Я скатился в окопчик первым. Упал на подмерзшую кучу земли, засыпавшую отколовшуюся деревянную стену окопа. Почти сразу вслед за мной, матюкаясь, в укрытие упал и Лобов.

В последнюю секунду перед этим пуля запела над нашими головами. С характерным звуком она отрикошетила от брони, заставив нас с Лобовым пригнуть головы к самой земле.

— Лупит по нам, падла, — шипел Лобов позади. — Сначала своего хлопнул, теперь и нас хочет!

— Мужики! Мужики! — гуськом, не поднимая головы из окопа, подбежал к нам Назаров. — Делать-то что?

— Да что делать? Переждать. Тут он никого не достанет. Сейчас о нем доложат, и место, где он засел, из минометов накроют, — мрачно заявил Лобов.

— А где он засел? — обеспокоенно глянул на заряжающего Назаров. — Хрен поймешь! Может спереди, может сзади. Ни черта ж не разберешь, откуда он стреляет!

— Оттуда, — я кивнул вперед.

Оба танкиста недоверчиво уставились на меня, мол, «откуда знаешь?»

Объяснять я ничего им не стал, хотя по сути все было просто — я видел, с какой стороны пуля зашла в голову немца. И потому понял, что стреляли, скорее всего, откуда-то из большой рощи, что развернулась справа от поля и перпендикулярно немецкому окопу, в котором мы оказались.

— А ты откуда знаешь? — бросил Лобов.

— Тихо, — сказал я и, встав на полусогнутых, медленно пошел вперед, под танк. — Головы не поднимать.

Снова раздался выстрел. Снайпер крепко занял рощу.

Я протиснулся под висевшими в воздухе траками и катками немецкой машины. Пролез под днищем. Нащупав первую попавшуюся палку, стянул шлемофон, нацепил его на сучковатый конец и приподнял над головой так, чтобы макушка шлемофона едва показалась из окопа.

Снова прогремел выстрел. Однако мой шлемофон остался в порядке. Снайпер либо не заметил его, либо разобрал мою уловку. Хотя, может быть, он был занят чем-то другим.

И, как оказалось, третий вариант был верным.

— Витя! Витя, — прибежал ко мне Назаров. — Беда! Лобов рассмотрел, куда эта сука стреляет!

Как оказалось, Лобов забрался на надгусеничную полку танка и, прикрывшись от снайпера башней, принялся наблюдать за полем боя.

— Он прижал сангруппу! Вон там, ниже по склону! — проговорил Назаров. — А там… Там же ж девчонки! Санитарки!

— Эта сука отстреливает санитарные команды, — прошипел Лобов, когда тоже выбрался из-под танка.

Я стиснул зубы. Задумался.

Сейчас никто не знает, откуда бьет снайпер. А потому среагировать наши смогут только с опозданием. И никто не сможет сказать, сколько целей снайпер сможет безнаказанно поразить, пока наши поймут, где именно он засел.

Нужно было действовать.

Я стащил шлемофон с палки, нацепил на голову и бросил остальным:

— Давай за мной, братцы. Сейчас будем его выкуривать.

С этими словами я полез обратно к танку, заставив Назарова с Лобовым подвинуться.

— Витя! Ты куда?! — удивился радист Ваня.

— Кто-нибудь в немце сидел? — по пути обернулся я.

Оба танкиста переглянулись. Молча и растерянно покачали головами.

— Ну, значит, щас посидите. За мной.

***

Мёрзлый снежный наст под грудью обер-егеря Курта Фогеля давно превратился в монолитную ледяную корку, но многослойный белый маскхалат и плотное сукно егерской горной куртки надёжно держали тепло.

Он лежал на оборудованной еще затемно лежанке в неглубокой вымоине под корнями старого, раскидистого дуба у самой кромки дальнего перелеска.

Позиция была идеальной. Вековые заиндевевшие сосновые лапы полностью скрывали силуэт стрелка от панорамных биноклей с занятой русскими высоты, а белые матерчатые бинты, плотно обматывавшие гранёный ствол его винтовки Mauser 98k, полностью исключали даже случайный блик на полуденном зимнем солнце.

Фогель плавно, почти не дыша, скользнул пальцем по холодному металлу спускового крючка.

В перекрестии четырёхкратного оптического прицела ZF39 упрямо, тяжело проваливаясь по колено в вязкий снег, ползла цепочка советских санитаров в заиндевевших белых халатах. Они из последних сил тащили за собой нагруженные брезентом волокуши, на которых лежал раненый русский офицер-танкист.

Курт Фогель не испытывал никаких чувств, когда нажимал на спуск и видел сквозь оптику, как от его пули гибнет человек.

Для тридцатилетнего австрийского стрелка, прошедшего жёсткую школу альпийских егерей, Польшу и Францию, это была чистая, механическая работа по зачистке территории.

Приказ штаба полка звучал предельно цинично: не дать русским эвакуировать ценных раненых офицеров и танкистов. Методично выбивать безлошадные танковые экипажи, оставшиеся на занятом врагом поле боя.

Три минуты назад он уже отправил одну тяжёлую пулю точно в голову раненому командиру Pz.III, которого советские бойцы неосмотрительно попытались вытащить прямо из-под брюха замершей машины. Нельзя было допустить, чтобы офицер попал в плен к врагу. Инструкции штаба были точны и безжалостны.

Но теперь пришёл черёд этих санитаров.

Он нажал на спуск. Раздался хлёсткий, сухой и пронзительный звук выстрела. Винтовка коротко толкнула Фогеля в плечо, и в оптике чётко отразилось, как шедший первым санитар навзничь повалился в сугроб, окрасив чистый наст багровым пятном.

Остальные мгновенно бросили верёвки волокуш и бросились в ближайшую снарядную воронку, намертво прижавшись к земле.

Курт хладнокровно, без лишней спешки передернул затвор, выбросив дымящуюся гильзу в снег, и снова замер, выжидая, когда кто-нибудь из русских сделает глупость и высунет голову из укрытия.

Рядом с ним, зарывшись лицом в глубокий снег у корней дуба, лежал его корректировщик — егерь Ганс. Он неотрывно смотрел на высоту сквозь мощные линзы окопной перископической трубы, вычисляя поправки на лесной ветер.

— Курт, — вдруг негромко, с лёгким недоумением в голосе позвал Ганс, не отрываясь от окуляров. — В секторе сорок, у вершины холма... Башня брошенной «тройки» лейтенанта Вебера... Она, кажется, только что двинулась.

Фогель даже не повернул головы, продолжая удерживать край воронки с санитарами в перекрестии прицела. На его бледных, обветренных губах проступила лёгкая, высокомерная ухмылка.

— Тебе показалось, Ганс, — хладнокровно процедил Курт, ловя в оптику край суконной ушанки, показавшейся над бруствером окопа. — Экипаж Вебера уничтожен русской пехотой, а двигатель машины заклинило еще утром из-за пробитых топливопроводов. Красные слишком глупы и дики, чтобы с ходу освоить такую сложную, высокотехнологичную технику великого вермахта. Они не смогут даже люк изнутри открыть без нашей инструкции. Сиди тихо и наблюдай дальше.

Курт застыл, ловя в перекрестии маячившую у воронки ушанку. Он уже приготовился стрелять, но заметил, что человек, который неаккуратно поднял голову, скрытую тяжёлой шапкой, оказался… девушкой. Медсестрой.

Медсестрой молодой и даже, как ему показалось с такого расстояния, достаточно симпатичной.

«Жаль убивать такую девчонку, — равнодушно подумал Курт, мягко кладя палец на спуск, — ну, ничего не поделать, золотце. Сегодня совсем не твой день.»

— Курт, клянусь святым Рупертом, я не шучу! — голос Ганса вдруг резко сорвался на тревожный, испуганный шепот, и он судорожно дёрнул стрелка за край маскхалата. — Посмотри сам! Башня Pz.III разворачивается влево... Она наводится, Курт! Наводится прямо на наш перелесок!

Фогель нахмурился, чувствуя, как в душе заворочалось нехорошее, колючее предчувствие. Профессиональный инстинкт, спасавший его в десятках засад, заставил снайпера подчиниться.

Он плавно, без резких движений оторвал правый глаз от прицела винтовки, перекатился на бок и прильнул к собственному биноклю, наводя резкость на замерший на вершине высотки серый силуэт немецкого танка.

То, что он увидел, заставило обер-егеря мгновенно похолодеть нутром. Он почувствовал, как капли холодного пота выступили на его лбу крупными горошинами.

***

Мы залезли в немецкий танк через небольшой открытый эвакуационный люк правого борта, который был скрыт от глаз снайпера. Располагался он прямо между верхними и нижними катками, а потому пройти через него оказалось тем ещё удовольствием.

Пусть почти все люки машины экипаж оставил распахнутыми, когда покидал её, я считал их настоящими источниками опасности, сквозь которые вражеский снайпер мог нас достать.

И самым опасным мне виделся левый бортовой люк башни. Потом я перелез через вал трансмиссии, тянувшийся через все боевое отделение к большому блоку коробки передач, расположенному в отделении управления, и быстро, рискнув попасть под снайперскую пулю, встал, высунулся и закрыл люк.

Лобову и Назарову внутри боевого отделения Pz.III всё явно казалось странным, диким и абсолютно незнакомым.

Я же уже бывал в такой машине еще в моей прошлой жизни. Пусть с Pz.III я общался не так плотно, как с тридцатьчетверкой, но все равно кое-какой опыт у меня имелся.

Внутри машины сильно пахло высокооктановым бензином, резким химическим угаром, дорогой немецкой кожей и застоялым пороховым нагаром.

В полумраке светились фосфорные шкалы приборов с готическими надписями на немецком языке, а обилие тумблеров, рукояток и реле на закруглённых бортах башни могло ввести в замешательство любого неопытного танкиста сорок первого года.

Лобов и Назаров напряжённо замерли в тесноте, осматривая внутренности моторного отделения сосредоточенными взглядами.

— М-да… — протянул Назаров, расположившись на знакомом ему месте радиста, аккурат справа от массивной коробки передач и приборным щитком, устроенным на ней боком к мехводу. — Тут чёрт ногу сломит, как из этой дуры стрелять-то? Латынь какая-то кругом…

— А по мне, — Лобов сходу поднялся в башню, на место заряжающего, — так танк, он танк и есть. Только тут, — он покосился на снаряды боеукладки, лежащие в карманах надгусеничной полки. — Какое-то все мелкое. Игрушечное.

— Сиденье ничего, — поерзал Назаров на плоской лавке радиста. — Удобное.

— Всё, — я устроился на месте наводчика, — экскурсия кончилась. Сейчас попробуем из пушки и пулемёта прогнать гада из леса.

— Да только сначала, — Назаров с трудом приподнялся на своем тесном месте, глянул на приборы мехвода, — надо понять, как заставить эту дрянь работать.

— Смотри на правый броневой борт, — сказал ему я. — Прямо над твоим коленом. Там закреплён железный распределительный щиток, на нём большая круглая карболитовая ручка массы. Проворачивай её по часовой стрелке до упора. Это запустит бортовую сеть.

— Зараза, — Назаров обернулся. — А это-то ты откуда знаешь?

— Не болтай, работай, — отрезал я.

Назаров запыхтел, но отвернулся. Принялся судорожно наваливаться рукой на карболитовую бабочку рубильника.

В тишине замершего танка тяжело, весомо хрустнул металл, и в ту же секунду на приборных панелях тускло, мертвенно-белым светом зажглись контрольные лампы. Пушка получила питание на электроспуск.

Я мгновенно припал глазом к резиновому наглазнику монокулярного цейсовского прицела TZF-5a.

Оптика у немцев была великолепной — внутри монокуляра ровно, ювелирно вспыхнула блекло-красная прицельная сетка, сквозь которую дальний заснеженный перелесок проступил до каждой веточки.

Конкретную точку снайпера в такой суматохе разглядеть было невозможно, но я знал направление, откуда работает снайпер. И это было уже кое-что. Если ударить в расположенную по левому борту рощу, мы, скорее всего, его просто спугнем. Заставим отступить и выиграем время. А дальше дело будет уже за артиллерией.

— Лобов, снаряды нашёл? — скомандовал я, хватаясь левой рукой за маховик ручного поворота башни. — Видишь в борту железные ящики? Там пятидесятимиллиметровые осколочные чушки стоят.

— Вижу, — бросил он.

Его огромные ладони ухватились за снаряд, и Лобов аж крякнул от удивления, когда его поднял — после тяжёлых, неподъёмных семидесятишестимиллиметровых снарядов нашей тридцатьчетверки эти немецкие чушки весили всего килограмма по три, показавшись ему совсем игрушечными.

— С пушкой разберёшься? — спросил я, налегая всем телом на штурвал наводки.

— Мгм… — пробормотал он, хватаясь за ручку затвора.

Тяжёлая плоская башня «тройки» неохотно, со скрипом пошла влево, разворачивая короткое жало орудия в сторону лесной опушки. Вдруг раздался сочный щелчок — Лобов сработал профессионально, полуавтоматический клиновой затвор немца с хрустом захлопнулся, дослав снаряд в ствол.

— Готово, — буркнул Лобов, отпрянув от пушки.

Я поймал в перекрестии сетки несколько деревьев на опушке, плавно выдохнул морозный воздух и нажал на маленькую кнопку электроспуска, расположенную на рукоятке маховика вертикальной наводки.

Немецкая пушка выстрелила с резким, сухим и звонким звуком, совершенно не похожим на утробный, раскатистый грохот нашей Ф-34.

Осколочно-фугасный снаряд со свистом улетел к лесу, и через секунду прямо в окуляре прицела брызнула яркая, победная вспышка взрыва.

Снаряд тут же взметнул к небу тучу грязной снежной пыли и срезанных еловых лап. Несколько деревьев завалились, срезанные взрывной волной. Другие нервно пошатнулись, сбросив с себя снег и иней.

— Давай снова, — скомандовал я. — Заряжай.

Лобов быстро и ловко отправил новый снаряд в казённик.

Я навёлся левее, на поросшую сухими кустами возвышенность. А потом — ударил по холмику. Снаряд пришёлся прямой наводкой в высоту и тут же спрятал сухие, чёрные кусты в туче земли и поднятых в воздух веток.

— Заряжай!

В третий раз я взял на прицел большой дуб. Он стоял на опушке, заслоненный с двух сторон елями, а у подножия обильно заросший кустарником.

Когда я нажал на спуск, башня коротко содрогнулась, а снаряд упал под большое дерево. Дуб задрожал, но остался стоять. А вот земля под его корнями просто взяла и лопнула, кусты исчезли в поднявшейся в воздух грязно-белой пелене грунта и снега.

Я нажал на клавишу спуска пулемёта, но выстрела не произошло. Видать, в коробе, что находился рядом с моим рабочим местом, не осталось ленты.

В боевом отделении немецкого танка повисла тишина. Я глянул в прицел, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в роще. Но, как, в принципе, и ожидал, ничего не увидел. Лишь заметил, как подсветка прицела отключилась. Видимо, сдохли аккумуляторы.

— Ну и как? — спросил Лобов, сидевший рядом. — Думаете, помогло?

— Ну… — донесся тихий голос Назарова, — если б я был в той роще, то ещё после первого попадания бы решил делать ноги.

— Да с тебя взятки гладки, — ответил Лобов. — Ты хоть раз в бою из-под брони вылезал?

— Да? — Назаров обернулся. — А ты, значит, у нас только и делаешь, что в бой десантом ездишь?

— Тихо всем, — командным тоном бросил я.

Лобов, уже собиравшийся что-то ответить Назарову, осекся. Наградил меня тяжёлым взглядом.

Минут пять мы сидели в молчании. Молчал и немецкий снайпер.

— Накрыли его, — шепнул Лобов.

— Скорее всего, — ответил я, — спугнули просто. Давай из машины.

Лобов выбрался из машины первым. Срыгнул в окоп. А когда на надгусеничную полку из бортового люка вылез я, то заметил, что к нам по полузасыпанному окопу спешат Климов и Громов.

— Бронин! Докладывай! — крикнул Седой на подходе к немецкому танку.

— Товарищ командир, — ответил я вместо доклада, — будьте добры, дайте мне вон ту палку.

С этими словами я указал на тонкий и длинный кусок расщеплённой доски, валявшийся аккурат под ногами Седого.

Седой нахмурился. Переглянулся с настороженным и серьёзным Климовым, а потом опустился, взял палку и протянул её мне.

Я ловко перехватил её. Снова надел шлемофон на её конец и аккуратно поднял его над башней.

Все затаили дыхание и принялись ждать, решится ли снайпер отомстить за то, что мы потревожили его охотничьи угодья.

Шлемофон как висел, так и остался висеть. Я его опустил и заговорил:

— Снайпер укрылся в той роще. Прижал нас огнём. Пришлось выкуривать его. А под рукой был только этот немец.

С этими словами я похлопал трофейный танк по броне.

Громов поджал губы. Переглянулся с Климовым, и особист довольно хмыкнул.

— Находчивый у тебя экипаж, Сеня, — сказал он, — ничего не скажешь.

Седой задумчиво выдохнул. Поднял на меня взгляд.

— И вы определили его позицию?

— Как тут определишь? — пожал я плечами. — Пришлось стрелять наугад.

— Если он ещё и жив, — проговорил Климов задумчиво, — то отступил.

— Хорошо бы его артиллерией, — улыбнулся вылезший наружу Назаров.

— Хорошо бы, — кивнул Климов. Потом обернулся. Глянул на тридцатьчетверку, стоявшую вдали.

— Это командирский танк, — сказал Седой, проследив за взглядом Климова. — Если там рация цела, то попробуем связаться со штабом батальона. Пусть попросят у бригады поддержки.

— И проутюжим эту рощу как надо, — кивнул особист. — Сеня. Займись.

— Есть, — отозвался Громов. Потом бросил Назарову: — Ваня, за мной.

Назаров спрыгнул на землю, потом в окопчик, и оба они быстро выдвинулись к советскому танку.

— Значит, говоришь, — проговорил Климов, — он убил командира танка?

— Цинично, — покивал я, — но эффективно.

Когда мы спустились со склона и остановились на опушке леса, в воздухе завыли советские мины. Они падали в рощу, откуда работал снайпер. Сотрясали деревья, скидывали с них застарелый снег и иней.

— Век бы не видал такой вражеской эффективности, — выдохнул Климов. — Видимо, немец много знал, раз его свои укокошили.

— Это уже не важно, — пожал я плечами.

— И верно, — согласился Климов. Потом глянул на меня. — Лихо вы сработали. Эффективно.

— Не было другого выхода.

— М-да… Слушай, Бронин, — приподнял бровь Климов, — так это выходит, что ты помнишь и как с немецкой техникой работать?

— Снова будете подозревать? — похолодел я голосом. — Танк есть танк. Если опыт есть, можно много с какой машиной управиться.

Климов поджал губы. Засопел. Обернулся и глянул на мой экипаж. Седой стоял с парнями возле наших волокуш и болтал о чём-то с подошедшим к ним сержантом-фельдшером.

— М-да… — выдохнул Климов. — Ну а память твоя как? Не вспомнил ничего?

— Нет, товарищ старший лейтенант.

— Понятно, — буркнул Климов.

Оба мы увидели, как к нам зашагал Седой.

— Бронин, — бросил он, — помощь твоя нужна. Потом старлей осекся и глянул на Климова. — Виноват, товарищ старший лейтенант. Вы с ним закончили?

— Забирай своего орла, Сеня, — суховато ответил Климов. — Распорядись потом, чтобы Бронин подробный рапорт написал о том, что сегодня приключилось.

— Есть.

Климов пошёл прочь, и мы с Седым взяли под козырек. Он тоже отдал нам честь, удаляясь.

Седой приблизился. Смерил меня усталым взглядом. Потом помялся пару мгновений. Помялся так, будто хотел что-то сказать, но не решался.

— Лихо ты сообразил, как его выкурить, — проговорил он наконец. — Снайпера этого. Хвалю.

Я не ответил. Лишь кивнул.

— Ну ладно, — Седой прочистил горло. Поправил танкошлем. — Ко мне тут фельдшер один прицепился. У них двое раненых, а тащить больше некому. Снайпер их прижал. Так что дуй к ним. Помоги до лагеря волокуши доставить. А мы следом, за тобой через полчаса выдвинемся. Ещё пару машин осталось посмотреть.

— Есть, — бросил я. — Разрешите идти?

— Давай, Бронин, — вздохнул Седой. — И смотри там. Аккуратней, если что. Мало ли какая погонь фашистская ещё может по местным лесам валандаться.

Группу санбата я обнаружил метрах в двухстах правее, в глубокой заснеженной лощине у полуразрушенного немецкого блиндажа.

Расчёт эвакуации замер в укрытии, дожидаясь помощи.

Состав у них был сугубо фронтовой: пожилой, хмурый сержант-фельдшер с казацкими усами, двое щуплых пехотных санитаров в изодранных маскхалатах и двое тяжёлых деревянных саней, на которых лежали раненые. Рядом с одним раненым копошилась девушка-медсестра в большом, не по размеру, ватнике и шапке-ушанке явно с чужой головы.

— Ну, слава богу, подмога пришла, — хмуро проворчал сержант-фельдшер, поднимаясь с колен и сплёвывая махорочную крошку. — Давай, паря, хватай вон те левые верёвки. Надо парней до лесовозной дороги дотащить, пока мороз их совсем в ледышки не превратил. Налегай. Щас пойдём уже.

Я молча повесил ППШ за спину и, хрустя снегом, пошёл к саням, тем самым, рядом с которыми сидела девушка. Она была так увлечена ослабшим раненым, что, казалось, совершенно не обращала на меня никакого внимания.

— Как будете готовы, — обратился я к ней без предисловий, уже схватившись за верёвку, — скажите, когда выходить.

Девушка вдруг вздрогнула и подняла голову. Показала мне свои большие тёмные глаза.

— Витя? — прошептала Таня удивлённо. — Это… Ты?