Глава 5

Мы ходко брели по заснеженной лесной колее, уходящей вглубь густеющего подмосковного леса.

Колючий мороз крепчал с каждой минутой, и заиндевевшие ветки вековых елей над нашими головами жалобно хрустели от нарастающего зимнего ветра.

Я шел впереди, налегая на грубую пеньковую лямку, и в одиночку тащил за собой тяжелые деревянные сани-волокуши с обгоревшим танкистом роты Савельева.

Сзади меня, тяжело и надсадно дыша, тащил вторые сани с раненым пехотный санитар. Сержант-фельдшер шел налегке, чуть в стороне по обочине, крепко сжимая в замерзших руках ствол трехлинейки и зорко, настороженно осматривая своим холодным взглядом темные кусты подлеска.

Раненые в наших волокушах, несмотря на свое тяжелое состояние, умудрялись хрипло переговариваться. Они заигрывали с Таней, травили какие-то дремучие окопные байки и вяло подшучивали над фельдшером. Короче — держались крепко, несмотря на раны. Не спешили падать духом.

— Странно это всё, хлопцы, — проворчал сержант-фельдшер, в очередной раз сплевывая горькую от махорки слюну прямо в снег и испуганно оглядываясь назад, на пустую просеку. — Конная телега из обоза санбата уже минут пятнадцать как на этой развилке у ручья нас встречать должна. А в лесу тишина гробовая. Не нравится мне это.

Таня шла шаг в шаг рядом со мной, прямо у кромки набитого моими галошами следа. Она была явно и глубоко обижена на меня за последний наш с ней разговор у санитарного блиндажа.

Девушка демонстративно делала вид, что совершенно не желает со мной разговаривать, общалась нарочито официально, упрямо насупив брови под большой, явно с чужого головы шапкой-ушанкой.

На одном из крутых обледенелых ухабов, у замерзшей сосновой коряги, она вдруг сильно поскользнулась и боком полетела прямо в сугроб.

Я среагировал на автомате — быстрым, коротким движением перехватил ее под локоть, жестко и надежно удерживая от падения в мерзлую грязь колеи. Медсестричка в результате приземлилась на колени и попу. Я попытался помочь ей встать, но девушка моментально дернула плечом, выражая крайнее недовольство. Затем сердито зашипела мне прямо в лицо:

— Пусти, Бронин! Я и сама встать могу! Без всякой чужой помощи!

— Как скажете, Таня, — пожал я плечами с улыбкой и поправил веревку волокуш.

Таня сердито наморщила носик, отвернулась и запыхтела. Пытаясь встать, она снова заскользила на закатанном в грязь твердом снегу, смешно балансируя левой рукой.

Вредная она сегодня, как зараза. И все же на ее девичьи шпильки я реагировал со спокойным, вежливым и снисходительным хладнокровием.

Я молча и бережно приподнял ее из снега, помогая прочно встать на ноги, и даже почистил рукавицей забившийся под воротник ватника наст.

— Сказала же! Сама! — пискнула она.

— Всё-всё. Не трогаю, — хмыкнув, поднял я руки так, будто сдавался.

Моя заботливая снисходительность, похоже, раздражала Таню еще сильнее, чем если бы я просто промолчал или нагрубил в ответ.

Ей будто бы позарез хотелось сорваться, выяснить отношения здесь и сейчас, а мое ледяное спокойствие ломало все ее попытки спровоцировать меня на ссору.

Мы прошли еще метров сто. Наконец Таня не выдержала. Её окончательно взбесило, что я упорно молчу и не спешу оправдываться за тот самый разговор.

— А на ремонтной поляне, между прочим, мне проходу не дают, — вдруг негромко, но очень нахально проговорила она, шагая рядом, но не глядя мне в лицо. — Молодые лейтенанты из первой роты капитана Савельева вечно у санбата крутятся. Стихи мне в записках пишут, знаками внимания осыпают. Предлагают трофейные консервы, сгущённое молоко и шоколад.

Таня хмуро фыркнула на меня. Посмотрела, что я молчу, а потом задрала нос и добавила:

— А старшина обозный так и вовсе обещал шаль гагачью со склада выписать, как в тыл поедем.

— Ну… — Я даже не повернул головы в тяжелом шлемофоне, продолжая мерно и ровно тянуть лямку волокуш. — Ну раз так, значит, тебе будет тепло и сытно. А согретая и сытая медсестра всегда лучше голодной и холодной.

Таня обиженно и зло прыснула. Потом тихо выдала обиженное «Сухарь!» и отвернулась.

На ее прозрачную провокацию я не велся ни на грош, лишь вежливо, едва заметно ухмыльнулся одними уголками губ.

Девушка, заметив мою ухмылку, окончательно потеряла терпение, нахохлилась и, всё так же не глядя на меня, спросила прямо в упор:

— Я что, тебе совсем не нравлюсь, Витя? Вот так прямо — совсем? Или ты в лазарете какую другую девку себе приглядел, пока я не видела, а?

Я же просто хмыкнул, не сбавляя шага, и спокойно, с легкой иронией посмотрел на нее:

— А почему ты меня об этом спрашиваешь, Таня, раз вокруг тебя и так столько женихов вьется?

— Ну вы, Бронин, и хам! Чистокровный хам! — Таня даже побелела от возмущения, сунула руки под мышки и обиженно напучила губки.

Некоторое время мы шли молча.

— Каждый из нас может завтра в гроб лечь, Витя, — уже тихо и серьезно вдруг заговорила она. — Никогда не знаешь, сколько тебе жить на этой войне отведено.

Я глянул на девушку. Лицо ее сделалось спокойным… и очень грустным.

— Так разве ж плохо, если люди тепла хотят в такое страшное время, как сейчас? — продолжила девушка. Потом глянула на меня. — Любить хотят. Жить на полную катушку, пока еще живые.

Я молчал, просто шагая вперед и глядя перед собой.

— А ты знаешь, Витя, — вдруг заговорила она, — что ты меня сегодня от смерти спас?

Я нахмурился. Глянул на Таню.

— Снайпер нас прижал, — обратила ко мне своё всё ещё немного детское, немного кукольное лицо, — если б ты с танка немецкого по роще огонь не открыл, он бы нас всех пощелкал.

— Откуда ты знаешь? — спросил я тихо.

— Старший лейтенант Громов нашему фельдшеру, Иннокентию Игнатьевичу, сказал. А тот мне.

Я открыл было рот, чтобы ответить ей, но осекся, потому что почувствовал на лице чужой, странный взгляд. Я глянул вперед.

Лес впереди уже расступился, открывая небольшую лесовозную просеку-дорогу. Прямо посреди нее, сиротливо накренившись в глубокую яму колеи, стояли те самые сани-розвальни из санбата, которые и должны были нас встретить.

Пара подмерзших брошенных лошадей тяжело, хрипло дышали, косясь испуганными фиолетовыми глазами в темную чащу, но с места не трогались.

На козлах было пусто. Возницы нигде не было видно, а вокруг саней в морозной тишине висела зловещая, напряженная атмосфера недавнего, скрывшегося от наших глаз несчастья.

Все замерли на миг. Фельдшер нахмурился, покрепче придерживая винтовку. Санитар округлил удивленные глаза, не зная, как относиться к тому, что он увидел перед собой.

И только Таня охнула и, позабыв про все свои обиды, порывисто шагнула вперед, готовая сорваться на бег прямо по глубокой колее.

— Стой, — преградил я ей путь рукой.

— Витя, там же могут быть люди! — испуганно выдохнула она, судорожно хватаясь за мой рукав. — А вдруг там раненые, а? Вдруг на них немцы напали?

— Это может быть опасно.

— Я…

— Нет, — перебил я ее и глянул на девушку. — Побудь здесь, у волокуш. Раненых посторожи.

— Но…

— Мы проверим, — строго глянул я на нее, — а потом делай что хочешь.

Девушка поджала губы, сглотнула и мелко закивала.

Я без лишнего шума сорвал с плеча ремень ППШ, плавным движением взвел затвор и обернулся к сержанту-фельдшеру. Старый окопник и сам всё прекрасно понял без лишних слов. Его лицо хмуро напряглось, а пальцы уже намертво легли на затвор трехлинейки.

— Обойдем с двух сторон, — шепнул я ему, когда он приблизился. — Ты правее бери, а я слева зайду.

— Лошади испуганы, — кивнул он, — кровь чуют. Надо аккуратно, чтобы не понесли.

Мы двинулись вперед, след в след, мягко и бесшумно переступая через обледенелые коряги и стараясь не хрустеть намертво схваченным морозом настом.

Вокруг розвальней стояла звенящая, мертвая тишина лесной глуши, нарушаемая только тяжелым, сиплым похрапыванием лошадей.

Кони косились на нас безумными от страха глазами, но с места не трогались, словно приросшие к этой проклятой развилке у ручья.

Я зашел с фланга, удерживая черную мушку ППШ ровно на уровне брезентового борта саней. Фельдшер ходко проскочил с противоположной стороны, заглянул внутрь глубоких розвальней и вдруг заметно расслабился. Его трехлинейка опустилась стволом в снег, а напряженное лицо понемногу разгладилось.

— Тьфу ты, пропасть… — шумно, с облегчением выдохнул старик, вытирая рукавом пот со лба. — Кончено тут всё. Чисто. Опоздали мы. Мелкая фашистская группа на обоз наткнулась, когда отступала.

Сержант-фельдшер обернулся назад, к застывшей у сосны Тане, и коротко, уверенно взмахнул свободной рукой, подавая знак, что скрытой опасности больше нет:

— Танечка! Давайте волокуши сюда тащите! Тут только трупы! Опасности нет!

Я подошел ближе, встал вплотную к деревянному борту и хладнокровно заглянул в окровавленное нутро саней, не снимая пальца со спускового крючка ППШ.

Картина внутри розвальней была неприятной.

Молодой ездовой-обозник лежал ничком прямо на козлах, уткнувшись лицом в какую-то ветошь — на спине его ватника темнела одинокая рана. Ударили явно ножом, причем так, что достали сердце через спину.

Его убили тихо.

На самом дне саней, густо засыпанном прелой, пропитанной багровой кровью соломой, друг на друге уродливо громоздились еще несколько тел.

Однако больше остальных меня привлекло одно — мертвый человек в белом распахнутом до ремня маскхалате. Под ним был виден серый суконный воротник егерского френча с характерными матерчатыми петлицами-катушками. На ремне покойника тускло поблескивала массивная алюминиевая пряжка с раскинувшим крылья орлом, свастикой и готической надписью «Gott mit uns».

«Егерь, — подумал я. — Откуда он тут взялся?»

Его лицо было посечено осколками наших минометных снарядов, а застывшие глаза смотрели своим невидящим взглядом куда-то вверх.

Фельдшер у моего борта уже полез за пазуху за тетрадью, чтобы переписать имена погибших, полностью уверенный в том, что угроза миновала. Но в эту самую секунду мой взгляд зацепился за легкое, почти неуловимое движение в самом углу деревянного ящика.

Под кучей смерзшихся брезентовых попон и шинелей, укрывшись телами погибших, кто-то лежал. Я понял это потому, что краем глаза кое-что заметил на дне повозки.

— Ну чего вы там телитесь? — крикнул фельдшер и зашагал к остальным. — Давай уж повозку быстрей займем. Доедем сами, чего еще делать?

Фельдшер вдруг обернулся. Крикнул мне:

— Ты чего там застыл, танкистик?

— Иду, — бросил я, делая вид, что ничего не заметил.

Я держался спокойно и равнодушно. Лишь едва заметно покрепче стиснул бубен своего ППШ, уже сложив в уме два и два и теперь быстро прикидывая, как поступить в следующий момент.

Я сделал вид, что прислушался. Специально огляделся по сторонам, будто бы ничего не замечая. Не хотел выдавать себя, потому что прекрасно понимал, что могу прямо сейчас находиться на мушке.

Всё потому, что я уже давно заметил, что из-под грязной, пропитанной чужой кровью соломы на меня уставились леденящие, абсолютно серые глаза немецкого снайпера, прятавшегося на самом дне повозки.