Глава 6

— Ты че там застрял? — нетерпеливо бросил фельдшер. — Чего? Мне, что ли, сани тащить? У меня колени!

Я ему не ответил.

Вместо этого, опершись о борт саней, сделал вид, что очищаю испачканную галошу. Но сам в этот момент попытался приметить, как устроился немец внутри.

Он притворился мертвым, прикрывшись телом советского бойца, и лежал на самом дне, едва видимый, прикрытый трупом и соломой так, чтобы виднелось только серое от грязи и запекшейся крови лицо. Вооруженную, как я предполагал, руку он прикрыл соломой так, чтобы спрятать пистолет, но в то же время успеть им воспользоваться в нужный момент.

Пистолета я не видел, однако на его месте поступил бы именно таким образом. Остальное свое тело и левую руку он спрятал под телами, чтобы нельзя было разобрать формы.

Мда… Он явно пошел на такой рискованный шаг впопыхах. Услышал, что мы подходим, понял, что не успеет скрыться в лесу (видимо, он скован в движениях из-за ранения). Ну и рискнул спрятаться. А там уж — будь что будет.

Отчаянный сукин сын. Ничего тут не сказать. А раз отчаянный, значит, очень опасный.

Я спокойно пошел к своим.

Фельдшер уже поучал молодого пехотного санитара, который тащил вторые волокуши, чтобы тот поправил веревку.

— Закрутилась, не видишь? — бухтел он, — а если перетрешь когда не надо?!

Таня же рылась в своей объемной сумке. Что-то там искала.

— Всем без паники, — подошел я, — слушайте меня внимательно.

Фельдшер и санитар недоуменно глянули на меня. Таня даже головы не подняла, все еще занимаясь сумкой.

— В санях немец сидит. Живой.

Фельдшер нахмурился. Молодой санитар недоуменно уставился сначала на меня, потом на Таню.

Таня же, услышав это, вздрогнула, дернула руками. Из туго набитой сумки вывалился РПП в черной прорезиненной ткани и тяжелая банка тушенки.

Все это повалилось на землю, и девушка тут же торопливо опустилась, чтобы поднять свое добро.

— Немец? — удивился санитар.

— Немец, что там лежит, мертвый, — укоризненно бросил мне фельдшер.

— Там есть и второй. За трупами спрятался, — сказал я.

Грубое лицо фельдшера ожесточилось. Он напряженно засопел, зыркнув на санитара.

— И… И что делать?.. — настороженно спросила Таня.

— Он еще не знает, что я его срисовал, — сказал я. — И узнать не должен. Иначе закрутится.

Фельдшер приблизился ко мне почти вплотную. Заговорил тихо:

— Парень, ты шутковать брось. Если тебе чего со страху почудилось, других пугать нечего.

— Хочешь, — невозмутимо ответил ему я, заглядывая в глаза, — пойди глянь сам. Если жить надоело.

Фельдшер поджал полные, обветренные губы. Уставился назад, на раненых. Обожженный лежал смирно, занятый, видно, борьбой с обострившейся от ран болью. Второй — пехотинец, с перебитыми и зажгутованными ногами, поднялся на локте и глядел на нас обеспокоенными, светлыми глазами.

— Но тогда ты не только себя, — продолжил я, — но и кого-нибудь другого погубишь.

Фельдшер сглотнул. Уставился на Таню. Девушка тоже стояла, придерживая тяжелую сумку на боку.

— Долго стоим, — бросил я и как ни в чем не бывало поднял веревку волокуш, — он может чего-нибудь заподозрить. Пошли к саням.

— Ты с ума спятил? Какие сани, раз там немец?! — удивился фельдшер.

— Он, скорее всего, ранен, — ответил ему я. — А потому, если что, отбиваться будем до смерти. Нельзя ему выдать, что мы его нашли.

Фельдшер раздул широкие ноздри своего крупного носа.

— Ты что-то задумал? — спросил он негромко.

— Есть мыслишка. Идем к саням. Болтаете о чем-нибудь. Вроде у нас все как обычно.

Я повесил на плечи веревку. Поправил на боку ППШ и зашагал к саням.

— Чего стал? Тащи давай! — нервно бросил фельдшер санитару.

Тот, застывший было, словно соляной столб, спохватился и тоже схватился за веревку.

— Витя… И что же дальше? — тихо спросила Таня.

— Больно тихо идем. Скажи что-нибудь простое. Да погромче. Чтоб он не догадался.

— Ч-что сказать? — удивилась она.

— Что угодно.

— Зараза… — сплюнул фельдшер, — кончилась махорка. Э, Сашка, есть у тебя прикурить?

Санитар Сашка не подвел. Он на удивление низким для своей субтильной комплекции голосом заговорил:

— Не, Василич. У меня только жевательный? Будешь?

— Да не. Нажевался уже, — ответил фельдшер, но фраза получилась несколько более угрюмой и напряженной, чем должна была получиться.

При этом старик стискивал свою винтовку до белых пальцев и не сводил взгляд с саней.

Как, впрочем, и Таня, нестройным шагом шедшая рядом со мной.

— А… А сегодня на ужин… — забубнила она, — у нас будет каша с тушенкой. М-м-м… Горячая!

— Я слыхал, что и компот будет, — буркнул громче, чем надо, и несколько невпопад санитар.

— Дай тушенку, — тихо бросил я Тане.

— Чего? Зачем?

— Дай, говорю.

— Нашел время…

— Прошу, значит, надо.

Таня на ходу стала рыться в своей сумке. Быстро достала и протянула мне тяжелую банку с жирной, напечатанной прямо на металле надписью «Свиная тушенка».

Я замер, взвесил банку в руках. Потом зыркнул на фельдшера, старавшегося как ни в чем не бывало топать к саням. Взглядом указал ему направо.

Тот кивнул, поднял винтовку и сгорбился. Зашагал уже быстрее и гораздо тише, чем раньше, сторонясь хрустящего снега.

— Иди как шла, — бросил я Тане, — говори что-нибудь.

Она закивала, обернулась и спросила что-то у раненого.

Я же бросил веревку и тоже пошел вперед, обходя сани справа. Вместе с фельдшером мы тихо застыли по обеим сторонам саней.

Кони заволновались, захрипели при нашем приближении, норовя ненароком выдать обоих немцу.

Когда мы застыли по бокам от места возницы, я показал фельдшеру банку, ткнул пальцем за брезентовый борт саней и указал взглядом на тела. Фельдшер покивал. А потом принялся медленно и почти беззвучно взводить затвор винтовки.

Когда остальной группе до саней оставалось шагов шесть, я вдруг крикнул:

— Граната!

И бросил банку в борт, ближе к корме.

Тушенка стукнула о деревянное дно саней, закатилась куда-то за расстегнутый баул, а немец… Немец поступил ровно так, как я и ожидал.

Он испугался, зашевелился и принялся натягивать на себя труп, чтобы защититься им от взрыва. Ну и, конечно, обнаружил себя.

Тело какого-то бойца, который лежал на нем, сдвинулось, бессильно сползло к корме, и я тут же увидел, как открылась голова снайпера — грязная, с засаленными темно-русыми волосами. Головного убора на нем не было, а капюшон сполз на спину.

И в этот момент мы с фельдшером, не сговариваясь, выскочили из-за бортов и наставили на него стволы наших ППШ и мосинки.

Немец сначала и не понял, что произошло. Он зажмурился, ожидая, когда рванет, но когда я бросил ему суровое «Хенде хох!», он аж вздрогнул.

Уставился сначала на меня, а потом и на фельдшера перепуганными, округлившимися от удивления глазами.

— Ты гляди… — хмыкнул фельдшер, — и правда немчура затаилась! — он глянул на меня, — Во, пацан, ты даешь! Во, глазастый!

Остальная группа застыла на месте, как только закончился наш маневр.

Немец же застыл тоже, до сих пор не понимая, что вообще произошло. При этом я заметил, как он испуганно прижимает к груди свой тридцать восьмой Вальтер.

— Оружие! — бросил я и указал стволом на чернеющий в руке немца пистолет.

И только теперь немец понял, что произошло. Грязное лицо его ожесточалось, губы неприятно искривились, а взгляд сделался злым, волчьим.

— Бросай. Ну? — повторил я, указывая стволом на землю.

Немец сглотнул. Медленно обернулся и глянул на фельдшера. Тот только крепче стиснул винтовку, чей длинный ствол смотрел аккурат в морду фашисту.

Фашист напряженно облизал опухшие от ранок губы. Сглотнул. А потом швырнул пистолет за борт, мне под ноги.

— Вот какой хороший мальчик, — хмыкнул я. Потом сказал фельдшеру: — Держи его на мушке.

Фельдшер быстро кивнул.

Я же под удивленные взгляды остальных спокойно опустил ППШ, обошел сани сзади. Перегнулся через борт, отыскал и достал примятую с одного края банку тушенки. Показал ее немцу.

Снайпер, окончательно убедившийся в том, что его только что обдурили, как ребенка, глянул на меня таким волчьим взглядом, что ему бы позавидовал и настоящий волк.

— Че уставился? — хмыкнул ему я. — Голодный, что ли?

Я глянул между конскими головами на стоящую с остальными Таню. И закончил:

— Не твое это, фриц. На чужой каравай — рот не разевай.

***

Пара заиндевевших, врытых по самые станины в подмосковный сугроб восьмидесятивосьмимиллиметровых зенитных орудий Flak 36 хмуро уставились своими длинными, зловещими стволами в сторону синеющей на горизонте высоты Холмогорок.

Закатное декабрьское солнце лениво красило верхушки сосен в багровый цвет, но тепла не давало — лютый тридцатиградусный мороз намертво сковал глухую лесную лощину.

Воздух на передовом командном пункте тяжелой батареи РГК, развернутом в предместьях полуразрушенной деревеньки, был насквозь пропитан едкой гарью сырых березовых дров, вонью бензинового выхлопа и дешевого эрзац-кофе.

Расчеты Люфтваффе в серых шинелях в спешке натягивали маскировочные сети на щиты пушек, готовясь, если потребуется, встретить неумолимую волну советских танков.

Гауптман Эрнст Фогель хмуро стоял у заиндевевшего капота штабного Кюбельвагена, изучая тактическую карту.

Черты его бледного лица были холодными, жесткими, с тонкими, вечно поджатыми губами и леденящими серыми глазами.

Взгляд Фогеля-старшего то и дело возвращался к лесовозной просеке, уходящей на восток, откуда в батальон должен был вернуться его младший брат Курт. Эрнст ждал его с минуты на минуту, прекрасно зная, что «Лис» никогда не опаздывает на точку сбора.

Их удивительная встреча на этом глухом подмосковном рубеже была чистой случайностью. Прихотью слепой фронтовой судьбы.

Братья выросли в Каринтии, среди суровых альпийских хребтов, но военная служба раскидала их по совершенно разным ведомствам.

Курт, прирожденный охотник и следопыт, снайперски точно бивший зверя в горах с трехсот метров, нашел свое место в элитных частях горных егерей.

Эрнст же, обладавший холодным, математическим умом, выбрал артиллерию Люфтваффе, став мастером противовоздушного боя.

Орудия его батареи Flak 36 были единственным надежным средством, способным пробивать тяжелую советскую броню в упор.

Когда дивизию вермахта бросили на прорыв под Холмогорками, штаб придал тяжелые зенитки Эрнста пехотному полку егерей, где как раз служил Курт.

Братья успели мельком увидеться вчера ночью, пообещав друг другу допить заначенный шнапс, как только эта проклятая высота будет зачищена от русских.

Но остановить продвижение советских танков сегодня так и не удалось, и Курт ушел в утреннюю засаду на мертвый выгон. Эрнст же остался караулить развилку дорог, готовясь встретить тяжелые советские КВ, если те, преодолев высоту, сунутся дальше по колее.

Хруст снега заставил гауптмана резко вскинуть голову.

К капоту машины, тяжело дыша и проваливаясь по щиколотку в наст, подбежал связной унтер-офицер из роты горных егерей. На его маскхалате темнели жирные пятна копоти, а лицо было бледным и растерянным.

— Докладывайте, Майер, — сухо, со знакомой леденящей сталью в голосе приказал Эрнст, сворачивая карту. — Где обер-егерь Фогель? Почему пехота отошла без его группы?

— Господин гауптман… — унтер-офицер виновато сглотнул, пряча глаза под козырек мерзлого кепи. — Связи со снайперской парой нет. Оба они, егерь Ганс, корректировщик вашего брата, и сам Курт… — он сглотнул. — Сам Курт бесследно исчезли.

Эрнст Фогель застыл, чувствуя, как внутри заворочалось нехорошее, колючее предчувствие.

Курт был лучшим стрелком полка, осторожным, хладнокровным «Лисом», который прошел Польшу и Францию, никогда не совершая ошибок.

Был шанс, что Курт просто поотстал и еще вернется ночью. Но это война. И если… если брат либо убит, либо, что для кадрового офицера было еще страшнее, попал в плен к русским… Нет, даже холодный, прагматичный разум Эрнста отказывался размышлять о таком исходе событий.

— Наблюдатели с передового поста докладывают, господин гауптман, — тихо, со страхом добавил унтер-офицер, — что перед самым исчезновением Курта по их лесной засаде внезапно и прицельно ударил брошенный Pz.III. В него умудрился залезть какой-то сумасшедший русский экипаж. Они разнесли дуб, где была позиция обер-егеря Фогеля прямой наводкой. Похоже… похоже, егерей все-таки заметили с холма.

Эрнст Фогель медленно сжал кулаки до белых суставов в кожаных перчатках.

Эрнст почувствовал, как холодеет в груди. Как к горлу подкатывает сухой, колючий ком.

Единственный брат… Его кровь осталась там, на этой белой проклятой высоте. Ошибки быть не могло — Курта переиграли, и сделали это те самые русские танкисты, что выкурили его из засады с помощью трофейной машины.

«Нет… Нет… — подумал вдруг Эрнст. — Не переиграли. Им повезло. Просто повезло. Курт не мог просчитаться. Он никогда не просчитывался.»

Гауптман медленно повернулся к своим расчетам, которые как раз распаковывали из деревянных ящиков тяжелые, тускло блестящие восьмидесятивосьмимиллиметровые бронебойные снаряды. Его тихий, напряженный голос прозвучал в морозной тишине лощины как расстрельный приказ:

— Отставить маскировку. Развернуть пушки на прямую наводку аккурат по центру лесовозного волока. Зарядить осколочно-фугасными и кумулятивными. Если эти русские свиньи сунутся к нам со своими тяжелыми танками — мы раскатаем их вместе со всей их хваленой броней. Всех. До единого.

***

— Мужики! Снайпера взяли! «Кукушку» утреннюю живьем с поля притащили! — закричал кто-то.

— Взяли гада! — поддакнули другие голоса.

— Попался, сучий сын!

К ремонтному лагерю мы прибыли уже в сумерках. Не успели мы войти, как фельдшер крикнул первому попавшемуся красноармейцу, что у нас в розвальнях пленный снайпер, и тут же началась веселая суматоха.

Толпа зашумела, враз обступила нас со всех сторон. По ремонтной стоянке прокатился гул удивленных, восторженных голосов.

Танкисты в замазученных комбинезонах радостно улыбались, принимая у нас из рук веревки. Кто-то крепко, весомо хлопал меня по плечу, заглядывая под шлемофон с немым уважением.

Другие танкисты уже помогали санитару и фельдшеру выгрузить раненых.

Сквозь эту плотную, суетливую массу людей, отчаянно работая локтями, продрался наш старший сержант Иван Назаров. Шлемофон на его голове был сдвинут набок, а лицо сияло от искреннего облегчения.

— Витя! Бронин! — закричал он, хватая меня за рукав. — А мы уже всю голову сломали, где ты делся! Места себе не находили! А ты! — он тоже хлопнул меня по плечу, — живой, чертяка!

— Так просто меня не убить, — хмыкнул я ему.

Тем временем двое пехотинцев заставили егеря выйти из розвальней на чистый наст. Немецкий снайпер был ранен, но на ногах держаться все же мог.

На нем больше не было белого маскхалата — остался только засаленный серый френч с темными пятнами крови на бедре и боку.

Снайпер судорожно держался рукой за пропитанный бурой кровью правый бок, сильно прихрамывал на одну ногу и опустил голову, будто бы не решаясь смотреть в лица окружающих его советских солдат.

Таня стояла вплотную к моему правому плечу, испуганно прижимая к груди свою тяжелую санитарную сумку. Она смотрела на замершего в снегу немца широко открытыми глазами.

— Надо же… — тихо, взволнованно прошептала она, и её кукольное личико сделалось совсем белым. — Такой молодой… А так хладнокровно людей убивал. Из засады, без жалости. Как же так, Витя?..

Я смолчал, провожая немца взглядом.

Двое молодых красноармейцев уже шагнули вперед, собираясь взять снайпера под конвой и увести к кунгу Особого отдела, как вдруг толпа ремонтников у стоявшей рядом летучки РТО резко расступилась.

Из полумрака, тяжело дыша, вывалился коренастый, широкий в плечах танкист.

Комбез он застегнул под горло так, что кубарей не рассмотреть, шлемофон отсутствовал, а на висках запеклись черные корки засохшей крови.

В следующий момент, не говоря ни единого слова, он бросился на немца, мертвой хваткой ухватил его за грудки немецкого френча и со всего маху ударил снайпера прямо в грязное лицо.

Снайпер тут же повалился навзничь, глухо застонал, отплевываясь кровью из разбитых губ.

И в ту же секунду я увидел, как танкист судорожным, рваным движением выхватывает из-за пояса свой вороненый наган. Сами конвоиры от такой прыти ошарашенно отпрянули в стороны, застыв в ступоре.

Я среагировал первым. Бросился на танкиста и вцепился парню прямо в запястье правой руки, задрав ствол нагана к небу.

Танкист замешкался и опомниться не успел, как его схватили другие бойцы, оказавшиеся рядом.

— Пустите! Пусти, мать вашу! — закричал танкист, пытаясь вырваться из нашей крепкой хватки. — Пустите! Я этого сукина сына прямо тут щас хлопну! На куски порву падлу!

— Успокойся, — сквозь зубы просипел я.

— Пустите!

— Успокойся, — повторил я, ловя его взгляд.

Танкист вдруг замер, уставился на меня широко распахнутыми, блестящими глазами.

— Не надо тебе это, — покачал я головой.

Я воспользовался этой секундной заминкой и коротким быстрым движением надавил на лучезапястный сустав танкиста и без труда разоружил его, перехватив холодный наган за рукоять и спрятав в глубокий карман ватника. И быстро отошел в сторону.

— Что тут за балаган?! — вдруг разорвал морозную тишину лощины злой уставной крик.

В кольцо окружения стремительными, размашистыми шагами ворвался зампотех батальона — капитан технической службы в засаленном, пахнущем солидолом полушубке и застегнутой поверх него портупее.

Все танкисты вокруг мгновенно замолчали, вытягиваясь по струнке.

Таня, снова откуда ни возьмись оказавшаяся у моего плеча, от его крика аж вздрогнула всем телом.

А потом я отчетливо почувствовал, как её маленькая, теплая ладонь сначала медленно, несмело коснулась рукава моего полушубка, а затем девчонка и вовсе ухватилась за мою руку, крепко сжав ладонь.

— Товарищ капитан, — негромко заговорил кто-то из танкистов. — Утреннего снайпера с высоты живым взяли. Вот, прямо на санитарных санях привезли.

Зампотех остановился посреди танкистов, тяжело дыша. Он сначала хмуро, оценивающе посмотрел на лежащего в сугробе немца, который утирал кровь с подбородка и злобно щурился после сильного удара.

Потом капитан перевел свой тяжелый взгляд на меня, а после остановил его на коренастом танкисте, который пытался застрелить пленного.

Парня все еще крепко держали за плечи ремонтники, но под ледяным взором зампотеха осторожно, по одному отпустили. Боец стоял, низко опустив голову, его широкая грудь судорожно вздымалась в такт дыханию.

— Кто взял немца? — коротко спросил зампотех, закладывая руки за спину.

— А вот! — звонко и гордо выкрикнул Иван Назаров, выступая вперед из-за моего плеча. — Витька Бронин, мехвод наш с тринадцатой машины!

Капитан технической службы кивнул.

— Молодец, Бронин, — веско, без лишнего пафоса бросил зампотех. — За такого волка комбат Полуянов тебе лично спасибо скажет. Так служить, боец.

Я вытянулся по стойке «смирно», коротко приложив ладонь к заиндевевшему виску шлемофона:

— Служу Советскому Союзу, товарищ капитан.

Зампотех снова кивнул.

— Немца под конвой, — сухо распорядился он, поворачиваясь к конвоирам. — В кунг к Климову его тащите, живо. Да врача позовите, чтоб фриц до допроса от потери крови ласты не склеил. Выполнять.

Снайпера грубо подняли за шкирку из сугроба и под дулами ППШ повели вглубь лощины к особистам.

Немец шел, волоча раненую ногу, но перед тем как скрыться в тени елей, он обернулся и наградил меня таким тяжелым и волчьим взглядом, от которого Таня рядом со мной еще сильнее сжала мою ладонь.

Капитан техслужбы повернулся и теперь в упор поглядел на всё того же коренастого танкиста, который пытался устроить самосуд.

На ремонтной площадке все притихли — казалось, зампотех сейчас сделает ему жестокую, прилюдную выволочку по уставу за нарушение дисциплины и попытку убить ценного «языка». Старик-фельдшер Иннокентий Игнатьевич даже прикусил усы, ожидая надвигающейся грозы.

Однако зампотех отмолчался. Он долго, хмуро раздувал широкие ноздри своего крупного носа, желваки на его челюсти ходили ходуном.

— Разойтись всем, — глухо, устало скомандовал он. — Кончай базар. Работать надо. Нечего тут снег зря топтать.

Зампотех крутанулся на каблуках сапог и быстрыми шагами пошел прочь, направляясь к ремонтным мастерским.

Проходя мимо застывшего танкиста, он, даже не притормаживая, что-то коротко, негромко бросил ему через плечо — тихо, так, что расслышать из толпы было невозможно.

Танкист лишь судорожно кивнул, утер нос ладонью и хмуро, угрюмо побрел следом за зампотехом в темноту просеки, растворяясь среди теней летучек.

Я молча наблюдал за его уходящей ссутулившейся спиной, чувствуя, как Таня понемногу отпускает мою руку.

— А это… — тихо, несмело спросила она, провожая танкиста взглядом. — А кто это?

Я промолчал.

Но за моей спиной тяжело, сокрушенно вздохнул Ваня Назаров. Радист подошел ближе к нам.

— Это Алеша Корнев, — тихо, глухо ответил ей Иван, и его светлое, добродушное лицо вмиг ожесточилось. — Наводчик он. Из взвода старшего лейтенанта Кравцова. На КВ служил.

Назаров повернулся ко мне, и в его светлых глазах проступила такая страшная, тоскливая досада, что я почувствовал, как у Тани перехватило дыхание.

— Во время утреннего боя их КВ подстрелили на самом скате высоты, — тихо продолжил радист. — Снаряд противотанковый в ходовую прилетел, катки разбило, гусеницу порвало с мясом.

— Мамочки… — тихо прошептала Таня.

Назаров сглотнул.

— Короче, обездвижили машину фрицы, — продолжил он. — Но парни не сдались. Они в этой неподвижной коробке еще часа два сидели, из пушки лупили, наших прикрывали, когда вторая рота глубокие позиции врага штурмовать пошла. А как наши продвинулись вперед, окопы зачистили, командир ихний, Серега Белоус, приказал им машину оставить и отступать с поля боя в пешем порядке.

Я молчал, глядя теперь не на Ваню, а на почти скрывшуюся в серости сумерек спину Корнева.

— А потом… — немного повременив, заговорил Ваня, — снайпер из засады весь его экипаж по одному пострелял…

Я повернулся. Встретился с Ваней взглядом.

— Алексей один живой остался, — тихо, тоскливо, закончил он.