Глава 7

— Да не верят они мне, представляете? Говорят, брешу, что это мы с того немецкого танка по снайперу стреляли, — Иван Назаров блаженно зажмурился, обхватив обеими ладонями горячий бок жестяной кружки с крутым кипятком. Потом коротко отпил пару глотков.

Полночный лагерь передового пункта ремонта и технического осмотра батальона медленно затихал, погружаясь в глухую, морозную подмосковную темноту.

Основная работа по латанию и переборке разбитых в утреннем бою тридцатьчетверок наконец-то завершилась, и над лощиной теперь стоял лишь редкий, глухой стук кувалд ремонтников Палыча.

Светомаскировка соблюдалась строго, поэтому костры-блиндажи, окопанные глубоко в снегу под навесами вековых елей, бросали лишь блеклые, дрожащие багровые отсветы на заиндевевшую сталь стоящих вокруг машин.

Седого с нами у костра не было.

Наш командир еще часа два назад ушел, видимо, к командирам других танков.

Мы же с Иваном Назаровым и ефрейтором Лобовым устроились на широком промерзшем бревне у огня, лениво уничтожая ложками поздний ужин — горячую, наваристую пшенную кашу со шпиком, которую Назаров принес нам в тяжелом латунном котелке.

Внезапный хруст снега заставил Лобова притормозить ложку у самого рта, а Назаров испуганно обернулся к ельнику.

Из густой ночной темноты к нашему костру вышел человек.

Только когда он подобрался почти вплотную, я понял, что это сержант Алексей Корнев. Тот самый, что пытался застрелить немца.

Грязноватое лицо его казалось бледной, угрюмой маской, а взгляд светлых глаз был тяжелым и хмурым.

Остальные, увидев его, затихли. Наводчик же приблизился и волком глянул прямо на меня.

— Ты Бронин? — глухо, со знакомой хрипотцой позвал он, проигнорировав остальных. — Отойдем на пару слов.

Я спокойно, без лишней суеты доел последнюю ложку каши, аккуратно звякнул ею о дно котелка и поставил латунь себе под ноги. Потом я молча полез во внутренний карман полушубка, нащупал там тяжелую, холодную рукоять его нагана, вытащил револьвер и спокойно протянул его Корневу.

— На, — негромко, твердо проговорил я. — За ним же пришел?

На поляне в ту же секунду воцарилась звенящая, нехорошая тишина.

Назаров и Лобов хмуро, напряженно уставились на Корнева, готовые в любую секунду вскочить с бревна.

Алексей замер, уставившись на тускло поблескивающий в свете костра барабан нагана, но брать оружие из моих рук не спешил. Он лишь сильнее насупился, упрямо качнул головой и повторил сквозь зубы:

— Отойдем, говорю. Нечего тут…

— Если хочешь что-то сказать — говори прямо здесь, — спокойно прервал его я, оставив наган лежать на бревне между нами. — Мне от своего экипажа скрывать нечего. Говори при всех, раз пришел.

Корнев долго, тяжело молчал, переводя свой злой, воспаленный взгляд с Назарова на Лобова. Парни смотрели на него хмуро, без тени жалости, но и без враждебности.

Наконец сержант судорожно выдохнул морозный пар, раздув ноздри крупного носа, и холодно выдавил:

— Тебе нужно было убить того немца, Бронин. Там, у повозки. Нужно было пристрелить эту тварь прямо на месте.

Я лишь устало, тяжело вздохнул, поправляя воротник полушубка, молча взял наган и бросил его наводчику. Корнев дернулся, судорожно поймал свой пистолет, но не успокоился. Лицо его сделалось только злее от глухого бешенства.

— Нужно было пристрелить его прямо там, — упрямо повторил он, делая шаг вплотную к нашему бревну. — Он наших ребят беспощадно, как куропаток в воронках, стрелял. А ты… ты считаешь, его щадить надо было?..

— Слышь, парень, — Лобов медленно поднялся со своего места. — Иди-ка ты отсюда. Не мешай людям ужинать. Или я щас не посмотрю, что ты сержант и как…

Я прервал его — спокойно, безмолвно поднял правую руку вверх, останавливая порывистого заряжающего. Лобов замер, тяжело засопел, недовольно матюкнулся себе под нос и мрачно сел обратно на бревно, не сводя с Корнева злого взгляда.

— Я твое мнение принял к сведению, сержант, — холодно проговорил я, глядя Корневу прямо в глаза. — Но решил его там не убивать.

— Считаешь, его щадить надо?! А? — уже громче зашипел Алексей, делая шаг ко мне.

— Я считаю, — отрезал я, — что живой он нашему батальону полезней мертвого.

— А я считаю, что этого сукина сына нужно было как собаку застрелить прямо в той повозке! В соломе зарыть и забыть. — мрачным, дрожащим голосом проговорил Корнев.

— Брат, ты чего кипятишься-то? — тихо, примирительно вклинился в разговор Ваня Назаров, протягивая наводчику засаленный сверток. — Посиди с нами, отужинай по-человечески. У нас шпик есть. Будешь? Нажористый, честное слово, и почти не мерзлый еще, мягкий. Садись к огню.

Корнев его дружелюбие напрочь проигнорировал, даже головы не повернул, продолжая буравить меня своим сухим злым взглядом.

— Ты можешь считать все, что тебе угодно, сержант, — спокойно ответил я ему, убирая руки в карманы. — Этого тебе здесь никто не запрещает. Пистолет у тебя теперь в руках. Где немца держат — ты тоже прекрасно знаешь. Пойди туда да сам его и застрели, если у тебя так сильно внутри свербит.

Корнев от такого моего ответа нахмурился, судорожно сжал зубы и громко сглотнул.

— Только ты мне сперва ответь, — продолжал я невозмутимо, не отводя глаз от его бледного лица. — Кому ты от этого хуже сделаешь? Немцам, которые и так уже этого снайпера потеряли? Или нашему батальону, у которого ты наводчика отнимешь, когда собственными руками себя под трибунал подведешь?

Алексей Корнев открыл было рот, чтобы вновь заговорить, но так и не нашелся, что мне ответить. Он лишь шумно, тяжело выдохнул морозный воздух, зло сплюнул себе под ноги, обернулся и быстро, хмуро побрел прочь, мгновенно растворяясь среди темных силуэтов ремонтных летучек ПТОРа.

Я проводил его взглядом, чувствуя, как морозная ночная тишина снова смыкается над нашей ремонтной площадкой.

Лобов хмуро потянулся к котелку, поддевая ложкой остывающий жир, а Ваня Назаров лишь тихонько, сочувственно покрутил головой.

— Мается, бедолага, — пробормотал он.

— Если только дурью, — мрачно ответил ему Лобов.

***

— Садись, Семён, ближе к свету двигайся, — майор Полуянов хмуро мотнул подбородком в сторону свободного табурета, не отрывая замасленного синего карандаша от тактической карты.

Внутри бревенчатого комбатского блиндажа было жарко, душно, густо пахло крепким махорочным перегаром, березовым дегтем и кожей командирских полушубков.

На широком столе, грубо сколоченном из сосновых плах, тускло, неровно коптила жестяная керосиновая лампа, освещая рваные края топографических планов.

Пётр Васильевич Полуянов, совсем серолицый от перманентного трехдневного недосыпа, сидел за столом, и его заросшие жесткой щетиной желваки на челюсти судорожно ходили ходуном от крайнего напряжения.

Старший лейтенант Громов быстрым шагом приблизился к столу и замер по стойке «смирно».

— Вольно. Глянь-ка сюда, Сеня, — хмуро заговорил майор, указывая острием карандаша на развилку и мост у села Высокое. — Это наша единственная артерия для продвижения всей бригады дальше на запад. Справа и слева от этой просеки развернулись непроходимые завалы, болотца гнилые, которые из-за постоянных метелей так до конца и не промерзли.

Громов не издавал ни звука, нависнув над картой и оперевшись о стол.

— Техника наша там сядет на брюхо только так, — продолжал Полуянов. — И если мы этот узел дорог за Холмогорками с ходу, в один выдох не сомнем и не зачистим перекресток, весь наш батальон окажется намертво заперт в этом лесу. Наступать дивизия больше не сможет.

— И превратится в идеальную, стоячую мишень для немецкой тяжелой артиллерии. — со знанием дела кивнул Семен.

— Верно, — Полуянов поднял на него взгляд. — Промедление здесь — полное уничтожение передовых частей прямо на марше в лесной глуши.

Полуянов тяжело вздохнул, отложил карандаш в сторону и устало потер широкой ладонью переносицу, глядя на Седого своим воспаленным, красным от лопнувших сосудов взглядом.

— Я ведь, Семён, признаться тебе хочу, — тихо проговорил комбат, и его пальцы судорожно забарабанили по столу. — Едва не совершил сегодня страшную ошибку. Мы в штабе поначалу думали, что на этой просеке у фрицев обычная полевая артиллерия выставлена, батарея легких пушек.

Комбат замолчал. Почесал крыло своего крупного носа.

— Я уже собирался туда тридцатьчетверки Савельева без прикрытия отправить, — продолжил он, — чтобы подавить её малыми силами и с ходу открыть коридор для продвижения пехоты. Да, благо, вовремя новая информация появилась.

Седой нахмурился, его лицо сделалось неподвижным, а пальцы на столешнице сжались в кулаки.

— А почему передумали, товарищ майор? — негромко спросил он, подавшись вперед.

— Да потому что пленный снайпер егерей, — ответил Полуянов, — которого твои безлошадные вчера с поля притащили, на допросе у Климова полностью раскололся. — Полуянов нехорошо, зло ухмыльнулся. — Выдал всю их тактическую схему. Там, на развилке дорог, немцы за ночь спешно окопали тяжелую зенитную батарею РГК из четырех восьмидесятивосьмимиллиметровых орудий Flak 36. Понимаешь, Семён? Зенитки «ахт-ахт» на прямой наводке стоят! Они бы наши тридцатьчетверки из этих капониров за полтора километра в упор расстреляли. — Он опустил взгляд и понизил голос. — Я чуть людей на верную смерть не послал…

Комбат вдруг снова поднял взгляд и мягко, по-отцовски улыбнулся одними уголками губ:

— Кстати, Климов доложил, кто этого снайпера скрутил. Твой мехвод же? Бронин?

— Он, товарищ майор, — кивнул Громов.

— Снова Найденыш… — Полуянов сдержанно рассмеялся, хлопнув ладонью по столу. — Далеко парень пойдет, Семён! Передай ему от меня личную благодарность. Взяв одного этого фашистского стрелка, он сегодня жизни десяти наших танковых экипажей спас!

— Хорошо, — Седой сдержал улыбку. — Передам.

Майор Полуянов мгновенно посерьезнел, и его голос снова обрел привычную комбатскую жесткость:

— В общем, так, Громов. Тактику прорыва я полностью переиграл. На позиции врага первыми пойдут КВ. За ними Т-34. Твой безлошадный экипаж теперь поступает под прямое командование командира взвода тяжелых танков старшего лейтенанта Кравцова. В этом бою вы пойдете в первой линии прорыва на нашем КВ-2.

— Есть, товарищ майор, — кивнул Громов, когда комбат замолчал.

— Ваша машина выступит как основное средство подавления их зенитных гнезд, — продолжил Полуянов. — Даю тебе ровно сутки, чтобы принять матчасть у ремонтников РТО, найти толкового, обстрелянного наводчика орудия и помощника заряжающего. Задача ясна?

— Так точно, товарищ майор, — четко отчеканил Седой, прикладывая ладонь к виску сдвинутого на затылок шлемофона. — Задача ясна. Разрешите выполнять?

— Выполняй, Семён, — Полуянов кивнул, собираясь снова уткнуться в карту, но вдруг, прямо у самой двери, резко остановил Громова негромким окликом: — Сеня, погоди-ка.

— Да, товарищ майор? — замер Седой.

— А правда то, о чем у меня в штабе народ шепчется? — сузил комбат глаза. — Народная молва, сам знаешь, болтает всякое…

Седой медленно поджал губы, и все его тело инстинктивно, судорожно напряглось под полушубком, а спина мгновенно покрылась липким, холодным потом. Лейтенант почувствовал, как воздух застрял у него в горле, точь-в-точь как там, на опушке леса под елью.

— О чем болтает, товарищ майор? — глухо спросил он, силясь удержать лицо.

— Да болтают, будто у тебя после прошлых боев какие-то там приступы страха бывают, — Полуянов внимательно, тяжело посмотрел старлею прямо в лицо, буравя его взглядом. — Ты мне правду скажи, Громов. Потому что если да… Если у тебя со здоровьем что не так… В общем, сам понимаешь. Рисковать мне никак нельзя.

Седой долго, очень долго молчал, и в душной тишине блиндажа слышно было только, как потрескивает фитиль в керосинке. Потом Семен судорожно сглотнул, взял себя в руки и спокойно, с легким удивлением ответил Полуянову:

— Приступы страха, товарищ майор? Это как?

Полуянов еще несколько секунд пристально вглядывался в его бледное, неподвижное лицо, силясь поймать мимолетное движение век, а затем тяжело вздохнул и махнул рукой:

— Ладно, Семён. Свободен. Будь готов. Выступаем послезавтра на рассвете.

Седой резко повернулся, рванул на себя дверь и выскочил наружу, в спасительную морозную темноту.

Сердце в его груди бешено, надсадно заколотилось, дыхание сбилось, а зубы мелко застучали от подкатившей к лицу волны жара. Он быстро огляделся, скоро зашел за блиндаж комбата и согнулся, дрожащей рукой стараясь ослабить воротник полушубка, чтобы дать себе хоть малую возможность поглубже вздохнуть.

***

— Мужики, а анекдот хотите? — сказал Ваня Назаров, вытирая замазученный нос ветошью.

Утро следующего дня встретило лагерь батальона звенящим, лютым морозом и густым белым туманом, полностью окутавшим вековые сосны окружающего нас леса.

Нашему экипажу уже объявили боевое распоряжение комбата Полуянова, и теперь мы активно занимались экстренной подготовкой нашей новой машины к боевому прорыву.

Тяжелый штурмовой танк КВ-2, тот самый, что мы со «штрафниками» вытянули с нечетной земли, высился над нами чудовищным стальным монстром.

Мы же возились теперь у кормы этой махины.

Процесс загрузки боекомплекта КВ-2 был тем еще веселым занятием. Нам предстояло загрузить в танк тяжелые бетонобойные и осколочно-фугасные чушки, каждая из которых весила по сорок с лишним килограммов. Для укладки выстрелов ремонтники открыли нам большой прямоугольный люк в кормовой бронеплите самой башни.

Я и ефрейтор Трофим Лобов вместе с ремонтниками поднимали тяжеленные стальные болванки и через открытый кормовой лаз внутрь башни укладывали их в вертикальные соты боевого отделения.

Работа шла в четыре руки, но пот все равно градом катился по нашим лицам даже несмотря на тридцатиградусный мороз.

Назаров возился впереди, у пулеметного гнезда радиста, проверяя диски курсового ДТ, и без умолку весело травил свежие анекдоты, чтобы хоть как-то развлечь упаривающийся экипаж.

— Ну… Ну давай… — прохрипел Лобов, когда мы с ним вместе подали внутрь танка снаряд, сидя на трансмиссионном люке.

— Ну слушайте, — разулыбался Назаров, отвлекшись от работы и пройдя к нам по надгусеничной полке танка. — Встретились как-то трое заряжающих из разных экипажей. Ну первый и говорит: «Я заряжающий танка Т-26, снаряд у меня маленький, и если командир промахнется, я без труда подам в пушку новый».

РТОшники тоже притихли и стали слушать его, словно забыв про очередную чушку.

— Потом говорит второй, — продолжал Назаров: — «Я заряжающий Т-34. Снаряд у меня под семь кило, но если командир промахнется, я быстро отправлю в казённик следующий».

Лобов выдохнул и тяжело уселся на трансмиссию. Утер лоб рукавом. Ремонтники, сидевшие в башне, тоже высунули головы послушать рассказ Назарова.

— А потом говорит третий, — широко улыбнулся Назаров. — «Я заряжающий танка КВ-2, и у меня спина уже, сука, не разгибается. А если наводчик еще раз промахнется, я убью его нахер».

Ремонтники скупо, глуховато рассмеялись. Я лишь улыбнулся, а Лобов и вовсе мрачно забухтел себе что-то под нос.

В этот момент хруст снега у края загона заставил звонко рассмеявшегося Назарова притихнуть. Из густого морозного тумана к нашему КВ-2 быстрыми, размашистыми шагами вышел старший лейтенант Громов. За его спиной, хмуро глядя под ноги, шагали двое бойцов.

И, судя по лицам Назарова и Лобова, они, как и я, тоже узнали одного из них.

Командир танка замер перед гусеницей, смерил нас своим тяжелым взглядом и жестко скомандовал:

— Экипаж, всем построиться у правого борта машины!

Мы спрыгнули на вытоптанный наст, стали «смирно» вдоль толстой броневой плиты монстра.

— Значит так, — сухо проговорил Седой, закладывая руки за спину. — Мы выступаем завтра. Наш КВ-2 идет в первой линии в составе взвода Кравцова. Представляю вам пополнение экипажа.

Командир отступил на шаг, указывая на того самого Алексея Корнева, что пытался убить немца и приходил несколько дней назад к нашему костру.

— Наводчиком орудия в наш экипаж зачисляется сержант Алексей Корнев, — сказал Седой. — Он имеет боевой опыт на танке КВ-2.

Корнев молча зыркнул из-под насупленных бровей сначала на Лобова, а затем перевел свой тяжелый взгляд на меня.

— Помощником заряжающего, — Громов повернулся ко второму бойцу, — назначается красноармеец Михаил Синица. Парень расторопный, из резерва бригады прикомандирован. Прошу любить и жаловать. А теперь — разойтись по местам. Продолжать укладку боекомплекта.

Все мы вразнобой бросили короткое «есть» и торопливо полезли обратно на замасленную броню КВ-2. Но Седой уходить не спешил. Он резко остановил меня коротким, рубящим жестом руки:

— Бронин, а ты за мной шагом марш. Помощь твоя нужна у летучки. Живее.

Я спокойно кивнул и зашагал вслед за командиром.

Однако настроение Седого заставило меня насторожиться. По неестественно прямой, зажатой в плечах спине и зловещей мрачности я сразу понял, что дело вряд ли в какой-то там помощи.

Нужно было держать ухо востро. Седой хотел от меня чего-то другого.

Мы обогнули ремонтную поляну, углубляясь в густую тень ельникового массива, и зашли за широкий, обледенелый борт ремонтного грузовика ЗИС-6, полностью скрывшись от глаз остального лагеря и экипажа.

Седой резко, как вкопанный, застыл на месте прямо посреди старой заснеженной колеи. Он стоял ко мне спиной, ссутулив широкие плечи, и его затянутые в кожаные перчатки, опущенные кулаки судорожно сжались.

Я остановился в двух шагах от него, хладнокровно, свинцово всматриваясь в его затылок. Я молчал, экономя слова и удерживая абсолютное, ледяное спокойствие.

И тогда Семён Афанасьевич Громов, так и не оборачиваясь лицом ко мне, тихо, но отчетливо проговорил куда-то в пустоту тумана:

— Признавайся, Бронин, ты кому-то проболтался о том, что тогда на опушке случилось?

Я промолчал. Поджал губы.

— Это хорошо, что мы с вами отошли поговорить, — сказал я холодно.

Седой вздрогнул от моих слов. Слегка повернул голову, косясь на меня серым глазом.

— Ты проболтался или нет? — уже злее спросил он.

— В прошлый раз, — невозмутимо продолжил я. — Вы так и не ответили на мой вопрос. Так, может быть, ответите сейчас?