Глава 8

Тут Громов обернулся. Он снова застыл передо мной, злой, высокий, холодный, как обледенелый склон горы. Серые глаза его блеснули злобой.

— Ты мне зубы не заговаривай, найдёныш, — покачал он головой. — Признавайся, говорил или нет?!

Я даже бровью не повел. Лишь слегка сузил глаза и сжал челюсть, не отводя от Седого своего холодного взгляда.

— Так или иначе, — сказал я, — вы свою слабость скрывать не сможете. Рано или поздно она должна была всплыть.

— Отвечай на поставленный вопрос! Это приказ! — совсем разозлился Седой.

Голос его, возбужденный и хриплый, задрожал. Я понимал, каких усилий воли ему стоит, чтобы не перейти на крик. Взгляд старшего лейтенанта сделался совсем дурным и злым, на лбу выступил пот.

— Вы думаете, — продолжал я невозмутимо, — что никто не замечает. Думаете, что вы тщательно скрываете свое состояние. Но это все видят.

Седой насупился. Глянул на меня волком.

— Замолчи… — прошипел он.

— Мы в одном блиндаже ночуем, — продолжал я. — Весь экипаж слышит, как вы по ночам кричите.

— Молчи… — повторил Седой, и голос его прозвучал угрожающе холодно.

— Все просыпаются, когда вы с лежанки подскакиваете и уходите на улицу «покурить».

— Я сказал…

— И все знают, что на самом деле вам воздуха не хватает. — перебил его я.

В этот момент Седой не выдержал. Он метнулся ко мне, в три шага оказался рядом, схватил за грудки и с размаху припер к борту летучки.

— Заткнись… Заткнись ты… Ты не понимаешь, о чем говоришь, мальчишка… Не понимаешь, что ты несешь, — шипел он мне в лицо, зло тараща подурневшие глаза, — Да откуда ты меня можешь знать? Откуда ты можешь знать, через что я прошел? А? Отвечай! Откуда?!

— Ударить меня хотите? — холодно проговорил я, даже не пытаясь выкрутиться из его крепкой хватки. — Да? Ну ударьте. Отведите душу. Может, хоть успокоитесь.

Седой молчал, глубоко, надсадно дыша и скаля мне свои крупные, желтоватые зубы.

— Но только, — я покачал головой, заглядывая ему прямо в глаза, — вам это не поможет. И вашему экипажу тоже.

Седой вдруг застыл. Лицо его вмиг изменилось — маску настоящего, животного гнева с него как ветром сдуло. Вместо этого глаза старшего лейтенанта расширились. Брови удивленно поползли вверх. Он уставился на меня, как ребенок, который в первый раз в жизни увидел собственную кровь.

В следующий момент дыхание его стало чаще и прерывистее. Он зажмурился так, будто зрение у него помутилось. Отпустил меня. Отшатнулся, а потом согнулся, схватившись за грудь. Захрипел.

Я тут же подскочил к нему.

— Тихо, тихо, товарищ старший лейтенант, — сосредоточенно проговорил я, подныривая ему под руку, — давайте присядем.

Я торопливо дотащил раскашлявшегося, хрипящего Седого до колеса машины. Тяжело усадил старлея под него.

— Давайте как тогда, — проговорил я, ловя его взгляд, — смотрите на меня. Дышите. Вот так.

Вместе мы снова принялись синхронно дышать, и через несколько минут приступ паники отступил. Седой прокашлялся, замотал головой, словно оглушенный бычок.

— Все… Все хорошо, Бронин… Все нормально… — отмахнулся он.

Я медленно опустился рядом с ним на мерзлую землю. Седой пошевелился. Неловко выпрямил одну ногу. Откинул голову, уперевшись затылком шлемофона о задубевшую резину.

Некоторое время мы просто молчали. Слышалось одно лишь тяжелое, но уже начинавшее успокаиваться дыхание старшего лейтенанта.

Наконец он снова откашлялся. Открыл глаза и уставился в небо.

— Да что ж это со мной происходит? А? Витя? — просипел он обескураженно и устало. — Какую такую я хворь подхватил? Что со мной творится?

Я молчал, глядя на то, как высокие, заиндевевшие ели тянут свои верхушки к низкому зимнему небу. Как покачиваются на высоте их большие лапы, поддаваясь зимнему ветру.

— По медосмотру, — снова начал он, все еще пытаясь успокоить дыхание, — со мной все как надо… А оно грызет… Все равно грызет…

«И как тут расскажешь закаленному ветерану из сорок первого года про ПТСР? — подумалось мне. — Все равно же не поймет. Отмахнется».

А между тем симптомы были налицо. Тут тебе и кошмары, и отстраненность, и необоснованные вспышки гнева. Панические атаки, в конце-то концов.

Да только не нашли еще люди в это время название тому явлению, что сплошь и рядом встречается у солдат, прошедших через тяжелые боевые действия. Кто-то из нынешних врачей назовет это «военной усталостью» или «травматическим неврозом». Кто-то просто контузией. А большинство — трусостью.

Но Седой не был трусом. Нет. И оттого мучился еще сильней. Потому что знал, что ум его может преодолеть любой страх. А вот тело… Тело почему-то этому самому уму не подчиняется.

— Когда это у вас началось? — глянул я на Седого, все еще смотрящего в зимнее небо.

Он молчал долго. Очень долго. Молчал так, будто бы не мог подобрать слов. Или просто не решался сказать, в глубине души стараясь отречься от того, что с ним происходит.

— Товарищ старший лейтенант? — позвал я.

— Это под Сенно было, в июле, — начал вдруг Седой, и голос его на миг сломался, будто старая, пережженная сталь. — Я тогда во взводе новеньких тридцатьчетверок служил. — Он горько хмыкнул. — С завода только машины получили, еще краской свежей в боевом отделении воняло…

Я молчал, чувствуя, как ледяная земля холодит ноги и холод этот перекидывается на спину. Чувствовал, но даже не думал встать. Знал, что Седому это нужно. Что он должен выговориться, чтобы ему полегчало.

— В тот раз пошли мы в лобовую атаку, — продолжил Громов. — Без прикрытия пехоты, связи никакой, — он вздохнул. — Ну и выскочили аккурат на замаскированную батарею немецких зениток.

Седой замолчал на мгновение. Опустил голову. Взгляд его сделался стеклянным, не видящим. Будто бы обращенным внутрь себя самого.

— Моему танку первым же выстрелом ленивец раздробило, катки с мясом вырвало, — хрипловато заговорил он. — Машина замерла, а немец бьет и бьет со всех сторон болванками по броне.

Вдруг голос его изменился. Он сделался монотонным и пустым. Таким, будто это не Седой рассказывает о том бою, а отстраненный диктор, с которым такого никогда в жизни не могло бы случиться.

— Я как командир приказал экипажу — уходить. Покинуть машину. Вместе с заряжающим мы кинулись под пули, через верхний люк. Радист с мехводом — вниз, через десантный. И в это самое мгновение немецкий снаряд пробил маску пушки прямо у меня под ногами.

Седой вдруг судорожно, со свистом втянул в себя морозный воздух. Я отчетливо услышал, как скрипнули его зубы, сжатые до боли.

— Внутри боевого отделения в ту же секунду начался пожар, — снова заговорил он на удивление ровным голосом. — Танк в одну долю мгновения в ревущую доменную печь превратился. Меня взрывной волной за корму отбросило, об землю приложило так, что сознание на миг потерял. Да еще и опалило. Волосы наглухо сожгло.

Он снова невесело хмыкнул.

— Отросли теперь только вот такие. Седые.

Громов нервно, с трудом сглотнул.

— Очнулся я от того, что дышать не могу. Лежу на траве за кормой, соляровый угар и пороховой дым от горящей машины прямо мне в легкие льются, глотку жгут. Пошевелиться не могу, спина словно чужая. Едва только умудрился голову повернуть. И вижу… Вижу, что от заряжающего моего, Сереги Чугунова… ничего уже и не осталось. Как стоял он за башней, так и пропал.

Громов замолчал. Стиснул зубы и закрыл глаза.

А потом… Потом слышу… Своими ушами, Витя, слышу, как мои пацаны там, в боевом отделении горят. Мехвод мой, Арарат Геворкян… Радист, Мишка Солодченко. Девятнадцать лет парню было… — только сейчас Седой глянул на меня. — Девятнадцать, Витя.

Он снова тяжело, громко сглотнул. Отвернулся.

— И сделать я ничего не мог. Пошевелиться не мог. Лежал просто. И слушал. Слушал… Как они в танке остались…

Он замолчал. Наступила тяжелая, звенящая тишина. Где-то далеко за ельником ремонтники РТО яростно, резко ударили кувалдой по металлу, и этот сочный, металлический звук заставил Седого судорожно вздрогнуть.

— С тех пор и началось, — Громов снова, но теперь медленно, тяжело повернулся ко мне лицом, впервые за весь разговор заглянув мне в глаза. В его взгляде больше не было прежней ледяной враждебности, осталась только глухая, обнаженная фронтовая печаль. — Я до сих пор, бывает, чувствую, как гарью воняет. Как мне глотку дымом жжет, что аж дышать не могу. И слышу, как они горят. Да так громко, что голова кружится.

Седой замолчал, утирая перчаткой крупную каплю пота, выступившую у него на лбу.

Я сидел рядом и спокойно смотрел на Седого. Потом вздохнул. Поднял взгляд к небу.

— Никому я не рассказывал, товарищ старший лейтенант, — тихо, но свинцово-твердо произнес я, наблюдая, как тонкие пласты серых облаков, полностью застеливших небо, наслаиваются один на другой. — У нас уговор был на опушке. Я его твердо соблюдаю.

Седой нахмурился.

— Знаешь, откуда я так решил, Витя? — спросил он тихо.

Я промолчал. Не счел нужным переспрашивать.

— Вчера, — продолжил Седой, — когда комбат мне задачу ставил, он, как бы невзначай, спросил у меня: «Не бывает ли со мной приступов страха».

Я нахмурился тоже. Глянул на Седого.

— Прямо вот так, — продолжал он. — Слово в слово. Как ты в тот раз. — Седой засопел, — Откуда тогда Полуянов до буквы твои слова про приступы страха снял? — хмуро, с затаенным недоверием спросил он. — Слова-то лазаретные, не наши.

Я задумчиво поджал губы. Уставился перед собой.

— Я поговорю с экипажем, — сказал я холодно. — Расспрошу их, как бы невзначай. Может, чего и узнаю.

— Значит… Точно не ты? — повременив, спросил Седой наконец.

— Нет, — ответил я веско.

Он вздохнул.

— Мне кажется… — хрипловато начал Громов не сразу, — мне кажется… Я тебе верю, Витя. Но знаешь, о чем я тебя попрошу?

— Знаю. Никто не узнает о нашем разговоре.

— Хорошо, — с явным облегчением выдохнул Седой. Видимо, он и правда верил мне.

— Завтра нам на марш, — проговорил я, когда мы еще немного помолчали. — Потом в бой.

Я глянул на Седого. Тот машинально тоже было обратил ко мне свое бледноватое, обветренное лицо, а потом вдруг сделал такое движение, словно бы хотел уйти от моего прямого взгляда. И все же старлей взял себя в руки. Не опустил глаз. Не опустил, даже явно догадываясь, о чем я собираюсь заговорить.

— Я не подведу, Витя, — сказал он. — В бою со мной никогда такого не бывало.

Вдруг он как-то неуверенно отвернулся. Посмотрел куда-то в сторону. И добавил:

— Я командир экипажа. И больше не дам никому из моих ребят погибнуть. Обещаю.

Я тоже отвернулся, недоверчиво поджав губы. И больше не стал ничего говорить Седому.

— Давай, найдёныш, подставляй посуду, пока горячая, — повар в грязном засаленном переднике размашисто шлепнул знатную порцию каши в котелок. — На вот, тебе побольше. Глядишь, может, еще какого фрица к нам пленным притащишь!

Густая разваренная пшенка со шпиком шмякнулась на дно, мгновенно обдав мое лицо сытным, ароматным паром, смешавшимся с ледяным воздухом опускавшихся на лагерь сумерек.

Вечер выдался на редкость морозным, и над полевой кухней батальона Полуянова, развернутой на окраине лагеря, висело плотное сизое облако дыма от сырых березовых дров.

Танкисты и пехотинцы, переминаясь с ноги на ногу, стараясь согреться на морозе, выстроились в неровную очередь, звеня котелками и судорожно пряча носы в воротники ватников.

Сегодня был мой черед идти за ужином, а потому я аккуратно принял тяжелый, обжигающий пальцы котелок, пристроил его под мышку, сгреб стопку нарезанного хлеба и собирался уже двинуться обратно к нашему блиндажу, как вдруг прямо у раздаточного стола столкнулся нос к носу с Таней.

Она стояла, зябко кутаясь в свой огромный ватник, и робко придерживала на боку объемную санитарную сумку.

Из-под сдвинутой на затылок шапки-ушанки выбилась непослушная прядь ее темных волос, покрытая тонкой сеточкой инея.

Заметив меня, медсестричка густо и заметно покраснела, её щечки немедленно залил девичий румянец, а большие темные глаза испуганно и одновременно радостно округлились.

— Ой, Витя… — робко, совсем тихо прошептала она, неловко переступая своими несуразно большими валенками на укатанном твердом снегу. — Здравствуй. А ты… ты за кашей?

— Здравствуй, Таня, — я сдержанно, спокойно улыбнулся ей, стараясь не мешать остальной очереди получать горячую пищу. — Ну как видишь. А ты тут что? Тоже за ужином? А что без котелка?

Таня смущенно опустила взгляд, судорожно теребя пальцами брезентовый ремешок своей сумки. Было видно, что она ужасно стесняется, но уходить ей совершенно не хотелось. Бойцы, стоящие рядом, не обращали на нас совершенно никакого внимания. Гораздо больше их занимала исходящая горячим паром полевая кухня, из которой повар щедро раздавал горячую еду.

— Да нет, — тихо шепнула она, — Кузовок давеча щеки и нос обморозил. Но не сильно, чуть-чуть. Я к нему ходила спирт носить. Ну и… И мимо просто шла, и в общем…

— Понятно, — с улыбкой проговорил я, спокойно и почти незаметно оттесняя Таню от остальных бойцов, чтобы не мешаться в очереди.

— А о тебе, знаешь, Витя, после того снайпера весь батальон только и говорит, — вдруг совсем негромко, но с явным восхищением в голосе заговорила она, снова поднимая на меня свои темные глаза. — И у нас в лазарете, и на ПТОРе… Все только и судачат, как ты того немца с помощью одной лишь банки тушенки перехитрил. Фельдшер наш, Иннокентий Игнатьич, так вообще в последнее время байками про тебя всех достал, — она тоненько хохотнула, — и каждый раз, как он эту байку свою рассказывает, там все больше и больше подробностей находится. Да таких, что по его словам теперь выходит, что без него бы ты никогда в жизни немца в плен не взял!

— Развлекается как может, — рассмеялся я сдержанно. — Чего с него взять?

— Ага… — Она вдруг замялась. — Скажи… это правда, что тебя теперь на другую машину перевели?

— Правда.

— И в другой экипаж?

Я на секунду нахмурился, покрепче перехватывая горячую латунь котелка, и тут же снова улыбнулся медсестричке.

— Почему ты так решила, Таня? — спросил я тихо.

— Ну… мне девчата наши сегодня за обедом рассказали, — Таня хмуро наморщила носик, — что комбат Полуянов тебя на штурмовой танк КВ-2 определил.

Я и подумала, раз машина такая огромная, то и людей туда совсем других, новых наберут.

— Нет, Таня. Я все с теми же парнями воевать буду, — покачал я головой.

Она вдруг нахмурилась.

— Значит, ты всё еще со своими? Со старшим лейтенантом Громовым?

— Так точно, — спокойно ответил я ей, слегка пожав плечами. — Лобов на месте, Ваня Назаров тоже с нами, так что воевать будем прежним кулаком.

В ту же самую секунду, едва эти слова сорвались с моих губ, я заметил, как Таня резко и внезапно погрустнела.

Вся её недавняя девичья робость сошла с лица, уступая место какому-то странному и очень тяжелому беспокойству.

Она судорожно сглотнула, черты её лица заострились, а пальцы нервно принялись разминать брезентовый ремень сумки. Медсестричка воровато оглянулась на стоявших в очереди бойцов, пододвинулась ко мне почти вплотную и заговорила прерывистым, дрожащим шепотом:

— Витя… Мне кажется, Громов твой… Ну... Старший лейтенант Седой совсем не здоров. Болен он сильно, понимаешь? Я на днях, как в лагерь вернулись, шла мимо блиндажа по лагерю и…

Я среагировал мгновенно. Быстрым, но очень аккуратным движением правой руки перехватил Таню за предплечье, намертво блокируя её руку, и решительно увлек за собой прочь от раздаточного стола полевой кухни. Котелок с кашей я крепко прижал локтем к боку.

Таня от такой моей внезапной прыти ошарашенно округлила глаза, едва не споткнулась на обледенелом ухабе, но я придержал ее. Тогда девушка испуганно пискнула:

— Витя! Ты чего?! Что ты делаешь?! Куда ты меня ведешь?!

Я её девичьи протесты напрочь проигнорировал. Только тихо сказал:

— Все нормально, Таня. Не шуми.

— Куда мы идем?

— Тихо.

Я ходко протащил Таню метров на тридцать в глубину ельника, за угол заваленной снегом бревенчатой землянки Особого отдела, где в сумерках не было ни одной живой души.

Резко остановился посреди старой колеи, развернул девушку к себе и строго заглянул под её ушанку, удерживая её за плечи.

Таня под моим взглядом мгновенно притихла, судорожно сглотнула и прерывисто, со страхом задышала мне прямо в грудь, понимая, что совершила, наверное, какую-то страшную ошибку.

— Все хорошо, — проговорил я тихо, — не бойся. Но ты должна мне рассказать все, что видела. Хорошо?

— Я… Я не понимаю, что происходит, Витя, — удивленно захлопала она глазами.

— Просто расскажи и все. Пожалуйста.

— Ну… Ну я…

— Не бойся, — повторил я. — Ты не сделала ничего плохого. Просто расскажи.

Она сглотнула. Выдохнула.

— В общем… В общем, сумерки уже были, тишина лесная. Ну… Когда я в тот раз шла. И вдруг слышу — за бревнами блиндажа, прямо у дальней глухой стены, звук какой-то страшный раздается. Будто хрипит кто-то, будто клокочет у него в горле. Будто кто-то воздух никак поймать не может. Ужас просто.

Она замолчала, жалобно уставившись на меня.

— И? — спросил я строго, но спокойно.

— Я испугалась сначала, но подобралась поближе. Захотела посмотреть. Думала, может, кому плохо стало, помощь нужна медицинская. А когда глянула из-за коряги… это Громов там стоял.

Таня испуганно замолчала, судорожно перевела дыхание, и её пухлые губы неприятно искривились от нахлынувшего воспоминания.

— Он шлемофон свой с головы сорвал, воротник полушубка рвал руками, широко так рот открывал, выпучив глаза, и задыхался, — тихо продолжала она.

Девушка вдруг робко опустила глаза.

— Я бежать к нему хотела, помочь, — а он как возьми, как выпрямись, да как гаркни матом, — ну я… Ну я и испугалась сильно. Ты же знаешь, какой он бывает… грубый, сердитый, кричит вечно по уставу.

— И что было дальше?

— Я поняла, — заговорила Таня снова, — что ему полегчало. Притихла за сосенкой, замерла. А Семен Афанасьевич постоял так еще минутку и вышел на тропинку. Я уж побоялась, что он меня увидит, что решит, что я за ним шпионю, но он меня не заметил, — она выдохнула, — пошел куда-то по своим делам. Злой такой. Матерно так ругался сквозь зубы. Хмуро… и всё какие-то «приступы страха» поминал. Злился на них, костерил на чем свет стоит, а потом ушел вглубь просеки и пропал.

Я задумался. Так вот кто нашего старлея в момент слабости застал. Интересно, как все обернулось…

— Переживаю я за тебя, Витя, — призналась вдруг Таня, — переживаю, сил нет… Ну как вы с таким командиром завтра в прорыв пойдете? А вдруг ему прямо на поле боя плохо станет?

— Это все, что ты видела? — спросил я.

Девушка промолчала и вместо слов торопливо закивала мне.

— Хорошо, — серьезно кивнул я. — А теперь, пожалуйста, ответь мне, Таня. Кому, кроме меня, ты об этом рассказала?