Ора без огня

ASHES OF WAR

Разрешение пришло через три дня.

Эрана вызвали после утренних занятий.

Не к Клаусу.

В кабинет коменданта.

Он бывал здесь только один раз — в первые дни после прибытия, вместе с другими кадетами.

Сейчас вошёл один.

Комендант сидел за столом.

Немолодой мужчина с уставшим лицом.

Перед ним лежало несколько документов.

Он не поднял головы.

— Эран Грейв?

— Да.

Перо продолжало двигаться.

— Тебе разрешено присутствовать на погребении родителей.

Эран ничего не сказал.

Комендант поставил подпись.

— Повозка отходит завтра утром. С тобой поедет сопровождающий.

Он перелистнул бумагу.

— На погребение выделено три дня.

Эран продолжал стоять.

Комендант наконец посмотрел на него.

— Понял?

— Да.

— Обычно погибших на фронте хоронят рядом с местом службы.

Пауза.

— Для твоих родителей сделано исключение.

Эран смотрел на стол.

— Почему?

Комендант чуть нахмурился.

Вопрос, видимо, казался странным.

— За службу короне.

Эран кивнул.

Хотел сказать «спасибо».

Не сказал.

Не понимал, кому именно должен быть благодарен.

Комендант снова опустил глаза.

— Свободен.

Эран повернулся к двери.

— Грейв.

Он остановился.

— Да?

Комендант несколько секунд смотрел.

Наверное, хотел сказать что-нибудь ещё.

В итоге только повторил:

— Повозка утром.

— Понял.

Эран вышел.

Арон ждал в коридоре.

Прислонился к стене.

— Ну?

— Еду в Ору.

Тот сразу выпрямился.

— Когда?

— Утром.

— На сколько?

— Три дня.

Арон кивнул.

Потом спросил:

— Хочешь, я…

Остановился.

Эран посмотрел.

— Что?

— Ничего.

— Ты уже начал.

— Хотел спросить, хочешь ли, чтобы я пошёл с тобой.

Эран немного помолчал.

— Тебя не отпустят.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Арон пожал плечами.

— Не знаю.

Эран кивнул.

— Спасибо.

Арон посмотрел на него.

— За вопрос?

— Да.

— Странный ты.

— Знаю.

Они пошли обратно.

Через несколько шагов Арон спросил:

— Вернёшься?

Эран посмотрел.

— В академию?

— Да.

— Куда ещё?

Арон опустил взгляд.

— Да. Точно.

Больше не спрашивал.

На рассвете следующего дня Эран сел в повозку.

Сопровождающий оказался пожилым солдатом с седой щетиной и тяжёлыми веками.

Он посмотрел на форму Эрана.

Потом на небольшую сумку.

— Всё?

— Всё.

— Садись.

Эран уже сидел.

Солдат заметил.

— Хорошо.

Щёлкнул поводьями.

Повозка тронулась.

Дорога заняла почти два дня.

Солдат говорил мало.

Это устраивало Эрана.

Первое время тот несколько раз пытался спросить, не холодно ли.

После третьего ответа «нет» перестал.

К вечеру первого дня молча протянул ему половину хлеба.

Эран взял.

— Спасибо.

— Мм.

И снова тишина.

Иногда это было лучше разговора.

Чем ближе становились горы, тем чаще Эран смотрел наружу.

Он узнавал дорогу.

Не каждый поворот.

Но достаточно.

Каменная гряда слева.

Низкий мост.

Дерево, расщеплённое молнией.

Здесь он ехал семь месяцев назад.

Тогда постоянно смотрел назад.

Сейчас — вперёд.

Горы не изменились.

Серые.

Тяжёлые.

Туман лежал между вершинами.

Когда-то он спрашивал мать:

Они всегда здесь?

Она сказала:

Всегда.

Эран смотрел на них.

Она оказалась права.

Горы остались.

Повозка остановилась на окраине Оры.

Сопровождающий посмотрел на посёлок.

— Идти с тобой?

Эран покачал головой.

— Нет.

Солдат кивнул.

Не сказал, что будет рядом.

Не сказал, что понимает.

Просто сел удобнее.

— Я здесь.

Эран замер на секунду.

Эти два слова уже когда-то слышал.

От отца?

Нет.

Или просто показалось.

— Хорошо.

Он спрыгнул на землю.

По дороге к дому никто его не остановил.

Несколько человек узнали.

Одна женщина возле колодца прикрыла рот рукой.

Старик снял шапку.

Эран сделал вид, что не заметил.

Он не хотел сейчас разговаривать ни с кем.

Дом появился за поворотом.

Эран остановился.

Каменные стены.

Узкие окна.

Старая деревянная ставня.

Та самая, которую отец собирался починить.

Потом починил.

Потом она снова начала скрипеть.

Всё было на месте.

Кроме дыма.

Труба была пустой.

Над ней не поднималось ничего.

Эран смотрел долго.

Раньше дым можно было заметить ещё с дороги.

Иногда мать готовила.

Иногда отец разжигал огонь слишком сильно, и Илла ругалась.

Сегодня над домом было только серое небо.

Калитка открылась с тем же звуком.

Эран вошёл во двор.

Несколько шагов до двери.

Рука легла на ручку.

Не открыла.

Он стоял так почти минуту.

Потом нажал.

Петли скрипнули.

Внутри было холодно.

Не зимний холод.

Другой.

Дом, в котором зимой живут люди, всё равно остаётся тёплым где-то внутри.

Здесь тепла не было.

Эран закрыл дверь.

Сразу стало тихо.

На столе лежала пыль.

Стулья стояли там же.

Он провёл пальцем по краю стола.

Осталась чистая линия.

На полке лежал деревянный конь.

Или картошка.

Эран так и не решил.

Он взял фигурку.

Посмотрел.

В голове сразу прозвучал голос матери:

Это лошадь?

И отец:

Не мешай мастеру.

Эран поставил обратно.

Точно туда же.

Он открыл шкаф.

Тарелки.

Одна.

Вторая.

Третья.

Эран закрыл дверцу.

На кухонной полке стояла чашка отца.

Небольшой скол на краю.

Мать постоянно говорила выбросить.

Бран отвечал, что чашка всё ещё работает.

Эран коснулся скола.

Не взял чашку.

Комната родителей была закрыта.

Он прошёл мимо.

Не смог.

Не сейчас.

Своя дверь открылась легче.

Кровать была застелена.

Одеяло лежало на месте.

Эран остановился.

Потом достал из внутреннего кармана лоскут.

Подошёл ближе.

У одного края одеяла не хватало маленького куска.

Неровный разрыв.

Он приложил ткань.

Края почти совпали.

Эран смотрел.

Вот откуда она его взяла.

Не какой-то старый кусок ткани.

Не случайный лоскут.

Из его кровати.

Перед уходом на фронт.

Эран провёл пальцами по месту разрыва.

— Зачем?

Конечно, никто не ответил.

Он убрал лоскут обратно в карман.

Потом посмотрел под кровать.

И впервые за весь день перестал дышать.

Шкатулка.

На том же месте.

Немного покрытая пылью.

Эран медленно опустился на колени.

Вытащил её.

Деревянная крышка.

Длинная царапина.

Стёртый угол.

Точно такие, какими их описал Юлиан.

Эран провёл большим пальцем по царапине.

Несколько секунд просто сидел.

Потом открыл.

Камни были внутри.

На своих местах.

Даже те два, которые мама когда-то переставила, а он вернул обратно.

Эран перебирал взглядом.

Серый.

Светлый.

Красноватый.

Белёсый.

И ещё один, которого раньше не помнил.

Он взял его.

Покрутил пальцами.

Наверное, отец принёс после его отъезда.

Положил сюда.

Хотя Эрана дома уже не было.

Эран сглотнул.

Закрыл шкатулку.

И только тогда заметил другой камень.

Он лежал рядом.

Не внутри.

Почти чёрный.

Через него проходила тонкая белая полоска.

Эран взял его.

Холодный.

Гладкий с одной стороны.

Шершавый с другой.

Почему отец не положил его внутрь?

Эран не знал.

Может, собирался потом.

Может, забыл.

Может, хотел оставить ему.

Он долго держал камень.

Потом положил обратно.

Точно туда, где нашёл.

Шкатулку тоже задвинул под кровать.

Не взял ничего.

Кроме того, что уже было у него в кармане.

Когда он вышел из комнаты, стало тяжелее.

Не легче.

Дом был полон вещей.

Именно это оказалось хуже.

Если бы внутри всё было разрушено, можно было бы ненавидеть разрушение.

Но стул был цел.

Стол цел.

Чашка отца цела.

Одеяло лежало.

Шкатулка ждала под кроватью.

Только людей не было.

Эран дошёл до очага.

Холодная зола.

Он присел.

Провёл пальцем.

Серая пыль осталась на коже.

Когда-то здесь сидели втроём.

Мать пела.

Отец молчал.

Эран жаловался, что Бран отвечает слишком коротко.

Теперь никто не отвечал вообще.

Он вытер палец о штаны.

Поднялся.

И вышел из дома.

Снаружи воздух показался теплее.

Сопровождающий всё ещё сидел возле повозки.

Увидел Эрана.

Не спросил, как прошло.

Только показал на небольшой свёрток.

— Есть хочешь?

— Нет.

— Потом.

— Хорошо.

Эран подошёл.

Солдат передал хлеб.

Он убрал в сумку.

— Похороны утром?

— Да.

— Я отвезу.

— Я знаю дорогу.

Солдат посмотрел.

— Я тоже.

Эран хотел сказать, что может дойти пешком.

Передумал.

— Хорошо.

Ночью он спал в доме.

Если это можно было назвать сном.

Лёг в свою кровать.

Одеяло не тронул.

Использовал армейское.

Несколько раз просыпался.

Каждый раз первые секунды казалось, что сейчас услышит шаги матери.

Или кашель отца за стеной.

Ничего.

Один раз снаружи заскрипела ставня.

Эран сел.

Сердце ударило быстрее.

Потом вспомнил:

Бран её больше не починит.

Он лёг обратно.

Больше почти не спал.

Утром на кладбище было мало людей.

Так даже лучше.

Два гроба уже стояли возле могил.

Простые.

Деревянные.

Одинаковые.

Эран остановился.

Пытался понять, что внутри действительно родители.

Не получалось.

Бран был руками, покрытыми пылью.

Илла — песней возле огня.

Гробы были просто двумя деревянными ящиками.

Рядом стоял старый шахтёр.

Эран помнил его лицо.

Имя — нет.

Мужчина подошёл.

Открыл рот.

Потом закрыл.

Через секунду просто положил тяжёлую ладонь Эрану на плечо.

Эран кивнул.

Этого хватило.

Старейшина говорил о земле.

О возвращении.

О памяти.

Эран почти не слушал.

Ветер шевелил траву.

Где-то далеко стучал молот.

Обычный день.

Потом гробы начали опускать.

Вот тогда стало трудно смотреть.

Верёвки медленно уходили вниз.

Дерево исчезало в земле.

Эран смотрел до конца.

Не отвернулся.

Старейшина подошёл с небольшой горстью земли.

— Первый бросает семья.

Эран посмотрел.

— Я один.

Старик замер.

— Да.

Тише:

— Ты.

Эран протянул руку.

Земля легла в ладонь.

Холодная.

Влажная.

Забилась под ногти.

На секунду он снова увидел отца после шахты.

Бран заходил домой.

Снимал перчатки.

Под ногтями чёрное.

Илла ругалась:

Сначала руки.

Бран:

Я только вошёл.

Вот и иди мой.

Эран чуть сильнее сжал землю.

Подошёл к первой могиле.

Отца.

Он хотел что-нибудь сказать.

Не вслух.

Хотя бы внутри.

Получилось только:

Пап.

И всё.

Эран стоял.

Земля постепенно нагревалась в руке.

Ты сказал, что вернёшь меня домой.

Он посмотрел вниз.

На крышку гроба.

Получилось.

Мысль была злой.

Он сразу почувствовал стыд.

Потом ещё одну:

Не так.

И вспомнил последние слова письма.

Почти дошли.

Бран действительно вернулся.

Только теперь Эран стоял сверху.

А отец — внизу.

Он разжал пальцы.

Земля упала на дерево.

Тихий стук.

Эран задержал руку.

Я всё ещё держу слишком сильно.

Уголок губ едва заметно дёрнулся.

Ты бы поправил.

Больше ничего.

Он отошёл.

Вторая горсть.

Мать.

Эран взял землю.

Подошёл.

На этот раз сердце заболело раньше.

Мам.

Он сразу вспомнил лоскут.

Одеяло.

Еду, которую она заставляла доедать.

Как поправляла воротник.

Как соврала, что ветер шумел, хотя ветра не было.

И песню.

Эран попытался воспроизвести мелодию в голове.

Первые несколько нот пришли.

Дальше — пусто.

Он испугался.

Попробовал снова.

То же.

Первые ноты.

Потом ничего.

Я забываю.

Глаза начали жечь.

Эран моргнул.

Не сейчас.

Не перед всеми.

Он посмотрел на землю в ладони.

Прости.

Не знал, за что именно.

За то, что забывает?

За то, что родители пошли из-за него?

За то, что жив?

Может, за всё сразу.

Он бросил землю.

Люди подходили после него.

Земля постепенно закрывала дерево.

Эран стоял.

Не двигался.

Слова Арона вернулись:

Ты не виноват.

Эран смотрел на могилы.

Хотел поверить.

Очень.

Пока не получалось.

Он не стал снова спорить с другом хотя бы внутри себя.

Просто оставил эту мысль рядом с другой.

Я виноват.

Ты не виноват.

Обе существовали одновременно.

Пусть.

Когда могилы засыпали, люди начали расходиться.

Старый шахтёр задержался.

— Бран часто говорил о тебе.

Эран посмотрел.

— Что говорил?

Мужчина неожиданно растерялся.

Наверное, ожидал только кивок.

— Разное.

— Что именно?

Шахтёр почесал щеку.

— Что упрямый.

Эран почти улыбнулся.

— Ещё?

— Что резец держишь неправильно.

Теперь улыбка всё-таки появилась.

Очень маленькая.

— Ещё?

Старик подумал.

— Что научишься.

Эран опустил взгляд.

— А.

Мужчина помолчал.

— Он каждый раз что-нибудь тебе тащил.

Эран поднял голову.

— Камни?

— Камни.

Шахтёр хмыкнул.

— Мы над ним смеялись.

— Почему?

— Потому что взрослый мужик после смены ползал и выбирал, какой камешек красивее.

Эран смотрел на него.

Старик понял, что сказал.

Улыбка исчезла.

— Извини.

— Не надо.

Эран посмотрел на свежую землю.

— Он последний тоже выбрал.

Шахтёр не понял.

— Что?

— Ничего.

Чёрный камень с белой полосой остался возле шкатулки.

Теперь Эран знал: отец не забыл.

Скорее всего, просто не успел закончить то, что собирался сделать.

Когда все ушли, Эран остался.

Старейшина не торопил.

Сопровождающий ждал далеко у дороги.

Две свежие могилы.

Рядом.

Эран стоял между ними.

Хотел дать обещание.

Такое, которое звучало бы правильно.

Я стану сильным.

Нет.

Я отомщу.

Эта мысль пришла быстрее.

Он оттолкнул.

Пока.

Я вас не забуду.

Тоже неправда.

Он уже забывал часть песни.

Память могла исчезать.

Это пугало.

Поэтому в итоге он ничего не сказал.

Только опустился на корточки.

Коснулся земли сначала на могиле отца.

Потом матери.

— Я постараюсь.

Вот это было правдой.

Чего именно постарается — он сам пока не знал.

Запомнить.

Выжить.

Стать сильнее.

Не сделать их решение бессмысленным.

Может, всё сразу.

Он встал.

По дороге к повозке Эран снова прошёл мимо дома.

Остановился у калитки.

Не вошёл.

Из трубы всё так же не было дыма.

В окне своей комнаты он видел край занавески.

За этой стеной под кроватью лежала шкатулка.

Рядом — последний камень отца.

Эран мог вернуться.

Забрать.

Времени хватало.

Он даже сделал один шаг к калитке.

Остановился.

Нет.

Пока пусть остаётся.

Он не знал почему.

Просто чувствовал, что не может забрать всё сразу.

Лоскут матери был в кармане.

Этого уже было слишком много.

Сопровождающий сидел на повозке.

— Готов?

Эран посмотрел на дом.

— Да.

Сел.

Солдат взял поводья.

Потом неожиданно спросил:

— Хочешь ещё минуту?

Эран покачал головой.

— Нет.

— Точно?

— Да.

Солдат кивнул.

Щёлкнул поводьями.

Колёса тронулись.

Дом медленно начал уходить назад.

Когда Эрана увозили первый раз, он смотрел до последней секунды.

Тогда боялся, что не запомнит.

Теперь он смотрел вперёд.

Не из-за злости.

Просто там больше некому было стоять у дороги и ждать, пока он обернётся.

Повозка завернула.

Ора исчезла.

А над крышей их дома так и не появился дым.