Глава 2

Столовая комната наконец заработала. Длинный стол, накрытый белой скатертью, серебряные приборы, разложенные с занудной симметрией, а из-за стены доносились робкие, всё ещё немного фальшивящие аккорды рояля, который наконец-то домучили настройщики.

И впервые за долгое время за этим столом сидело столько народу! Аж пять человек! Прислуга, к слову, во время самой трапезы не допускалась.

Все ели молча. Время от времени кто-то ронял короткую фразу про погоду, про доставленную мебель, про то, что рояль всё-таки звучит паршиво… и снова тишина. Только звон приборов да далёкая музыка за стеной.

Коты сидели отдельно – Августина напрягла нашего мастера-ремонтника и, по заказу Клары с Шарлоттой, они соорудили им персональный столик, маленький, с двумя мисочками и даже крохотной салфеточкой для каждого. Эдмунд восседал за ним с достоинством лорда, а Белоснежка деловито облизывала лапку между делом.

Вот только на меня эти правила не распространялось.

Я сидел за общим столом, ел и пил как человек. Даже вилками умудрялся пользоваться, хотя давалось так себе и удовольствия не приносило! Можно сказать – приличный член общества!

Если бы не книга, которую я неотрывно читал на протяжении последних двух часов. В том числе и за столом.

Прямо за столом! Кошмар! Одной рукой держал вилку, другой – придерживал раскрытый том по магии, водя глазами по строчкам между укусами!

Грязнейшее нарушение этикета. Эдмунд был готов мне мозжечок выгрызть за такое! Вон аж как смотрит со своего маленького забавного столика! Но, во-первых, времени в обрез, и он это знает! А во-вторых… ну а что мне, просто сидеть и жевать в тишине, как остальные? Я кот, у меня время не резиновое, надо использовать каждую минуту! Мы так-то все очень деловые.

— Леонард, что же ты там читаешь? – не выдержала первой Беатрис, покосившись на меня с лёгким укором.

— М-м… да так…, - промычал я, не поднимая головы, - Книжку по магии.

— А нельзя после ужина? – вскинула бровь Виктория.

— Завтра экзамен, - буркнул я, переворачивая страницу, - Хоть что-то успеть надо…

Короткая тишина. Даже не глядя, я понял, что все вопросительно переглянулись. Особенно Виктория и Беатрис – их движение глазами можно было даже услышать.

— А какой… ещё экзамен? – сестра даже вилку отложила.

Я вздохнул, нехотя закрывая книгу пальцем на нужной странице.

— На Инквизитора, Вика, - пробормотал я, заранее понимая реакцию семьи, - На Инквизитора.

Тишина повисла настолько плотная, что даже рояль за стеной, казалось, сбился с ноты. Думаю, совпадение – здесь везде теперь навешаны барьеры от прослушивания по приказу Беатрис. Вот, только недавно специалист ушёл.

Нет, просто все не знали даже как и реагировать. Ведь с одной стороны, ничего криминального или зазорного я не сделал, а с другой… это как в семье артефакторов сказать, что ты поехал работать смотрителем пингвинят.

— Никогда у нас в роду не было инквизиторов…, - пробормотала Виктория, будто пытаясь то ли осмыслить услышанное, то ли укорить.

— Ну, магов у нас тоже не было, - пожимаю плечами, - И прямой контакт с Пределом никто не устанавливал. Я бы с радостью этого избежал, но увы, Церковь очень заинтересована в твоём непутёвом странном братце. Приходится выкручиваться.

На это она не нашла что сказать. Да как и остальные.

С такой нотой весёлое обсуждение ужина как-то резко затихло. Я доел первым, поднялся, всё так же уткнувшись носом в книгу, и вышел из столовой под сосредоточенное сопение как Эдмунда, явно не одобрявшего моих манер, так и хмурые взгляды родственниц, не понимающих, чего вообще ждать.

А я и сам не знаю, увы. Но… надо бы уже им как-то намекнуть, что Леонарда нет. Не говорить им правду, конечно же, но хотя бы дать понимание, что прошлого поведения от меня ждать не стоит.

Как раз есть легенда, что я частично память потерял, и знания обрёл. Свяжу изменения с ней.

Остаток вечера прошёл в компании книги и собственных рук, которые я то и дело выставлял перед собой, пытаясь удержать в воздухе тонкий, дрожащий контур силового щита.

— Fel – kel-flat – nar – stan! – чётко проговорил я, выставляя одну руку вперёд.

Передо мной развернулась ровная полупрозрачная плоскость. Он мерцала, гудела, и даже немного скрипела, будто подвижное стекло. В первые попытки она крошилась спустя секунды, буквально моментально! Но стоило привыкнуть к постоянному потоку хаолита из груди в руку… стоило поймать эту вот концентрацию конкретно на поддержании стабильности…

— Ну, щит есть, - хмыкаю я, смотря на стабильно гудящий щит, - Оп!

Свободной рукой я подкинул светильник, а затем поймал его щитом, словно огромной тарелкой! Затем подкинул уж от щита, выше, и снова поймал! И затем уже прямо до потолка, находу ударяя щитом по острому углу железки!

Щит чуть дрогнул с непривычки, но всё выдержал. А это, так-то, удар до крови был бы! Светильник реально острейшим, таким только убивать.

К тому моменту, как за окном совсем стемнело, а голова начала предательски клониться набок прямо посреди очередной страницы, я решил, что на сегодня достаточно. Завтра экзамен, надо хоть немного поспать.

Тем более путь до экзаменационного центра едва ли на час! Ещё успею позубрить.

Я улёгся, зевнул, укрылся одеялом. Ох… хорошо… как же хорошо лениться! Лежать, ничего не делать, будучи в одеялке! М-м-м, и камин теперь горит на полную! Хорошо всё же быть богатым.

Теперь можно и… и… и поспать… сладенько подре…

Я приоткрыл глаз.

В углу комнаты, на стуле, сидела Амелия. Прямая спина, руки на коленях, серебристые глаза устремлены прямо на меня. Ну чисто кукла.

— Да ёп…, - протяжно вздыхаю я, выбираясь из-под одеяла, - У вас, инквизиторских, юмор такой – мне спать не давать? Амелия, ну какого чёрта ты сидишь посреди ночи в углу моей комнаты?!

— Наблюдаю, - коротко отозвалась она.

— Ты вообще как здесь оказалась?! Когда?! Тебя же не было!

— Зашла, пока в ванной был, - невозмутимо отвечает девушка.

Я продолжаю смотреть на неё в ожидании продолжения этой замечательной логичной мысли, но… нет, всё. Это конец. Амелия закончила доклад. И ничего такого она в нём не видит.

Реально просто сидит как ни в чём не бывало, смотрит на спящего парня в трусах. И это повезло, что в них! Я так-то обычно их снимаю!

— А тебе спать не нужно? – прищурился я, - Или ты всю ночь так собираешься на меня пялиться?

— Нет, не нужно.

Я вздохнул, откидываясь обратно на подушку, и уставился в потолок, пытаясь придумать, как бы половчее выпроводить эту статую из угла. Но статуя молчала. Просто сидела и смотрела, и наши взгляды то и дело пересекались в полумраке комнаты – я поглядывал на неё, а она же в свою очередь на меня. Ну как «поглядывала»… пялилась и не моргала.

Прошла минута. Потом другая. Мне уже даже неловко стало.

«Так, ладно», - вздыхаю и понимаю, что уходить она, кажется, не планирует ни через час, ни через два, - «Я знаю, как её засмущать. Должно сработать».

— Ладно, - сажусь я обратно, потирая переносицу, - Раз уж ты всё равно тут, и нам всё равно так или иначе взаимодействовать…, - я поднимаю глаза на девушку, - Амелия, что ты такое?

Она внимателньо смотрит на меня со всё тем же выражением лица, будто умышленно зафикисированные мускулы не позволяю ему шевелиться, однако своим кошачьим ночным зрением я чётко вижу, как слегка сузилиьс её зрачки.

— Ты о чём? – спустя короткое молчание решается она спросить.

Чуть опускаю взгляд, думая, как подобрать слова. У кожанных это важно, не все терпят прямоты. А женщины, как я заметил, особо – они более чутки именно к форме подачи.

Но даже спустя минуту я не придумал ничего, кроме этой самой прямоты.

— Я знаю, что у тебя нет души, - сказал я, глядя ей в глаза.

— С чего ты это взял? - Амелия отвечает куда быстрее, едва ли не моментально, будто заранее подготовилась именно к этому.

— Я был в Пределе. В нём видно как души, запертые там, так и те, что Пределу ещё не принадлежат. И я видел всех людей, всех, кто оборонял дом. Даже монстров видел! Тебя – нет. И из-под влияния флейты ты вышла первой, будто она тебя и не коснулась, - продолжаю выдерживать прямой взгляд с девушкой, - Амелия, кто ты?

Она замолчала.

Ни одна чёрточка на её лице не дрогнула! Идеально ровные скулы, аккуратные брови и спокойный рот так и остались такими же. Но зрачки в серебре её глаз вдруг сузились, а затем, спустя удар сердца, снова расширились, будто что-то внутри неё судорожно металось между двумя настройками и никак не могло определиться, на какой остановиться.

«Она точно не человек», - окончательно осознал я.

Тишина затянулась. Я ждал – спокойно, не давя, просто держал взгляд, пока девушка молча смотрела на меня в ответ, а её зрачки продолжали ту же странную, едва заметную пляску.

Секунда. Другая. Третья.

— Это не важно, Леонард, - со вздохом поднялась она, - Просто знай, что я тебе не враг.

Она остановилась у двери, и уже взялась за ручку, но замерла на миг.

— Спокойной ночи, - тихо произнесла она, выходя из комнаты.

Дверь закрылась за её спиной, а я остался лежать, глядя в потолок и чувствуя, как по загривку медленно ползёт неприятный холодок.

«Не ответила», - вздыхаю, - «Но подтвердила».

Теперь на шершавом язычке остался неприятным привкус. Вроде и понятно всё, а вроде и ничего.

Да и ещё…

— Ты?! – услышал я голос Виктории, - Ты что там делала?!

— Работала, - сухо отвечает Амелия, явно шагая по коридору.

— И кем это там работала?!

Я зажмурился. Твою-ж… я уже и позабыл, что сестра живёт буквально вот в комнате напротив! О-о-ох, ну что за занозы в моей пушистой заднице!

— Ох, и неисповедимы пути женского сердца…, - услышал я знакомый голос под кроватью.

— И ты здесь?! – скрутился я, глядя под кровать и наблюдая там Эдмунда.

— А где мне быть?..

— Ох, да что вы все меня с ума сводите?! В этом доме дадут поспать?!

— Советую закрыть дверь… ты не знаешь Викторию, а я прекрасно. Лучше закрой.

Я закатываю уже слипающиеся глаза, скатываюсь с кровати, едва не падая лицом вниз, и кое-как доползаю до двери, чтобы нажать на кнопку в ручке, закрываю её на мелкую защёлку.

Очень вовремя – стоило вернуться в кровать, как я услышал… проворот ручки! Дверь попытались открыть! А только потом стук и вопрос.

— Леонард, ты спишь?! – с беспокойством, но при этом и наглостью спросила Виктория.

Прячусь под одеялом. Накрываю голову подушкой.

Боже… да дайте поспать…

«Надо зачаровать дверь на октрытие по душе… иначе кошмар… никакого личного пространства с этой семьёй…»

Так и заканчивается день, в котором случилось нежданное пополнение. На такой вот… странной ноте.

*****

Дом гудел.

Буквально типа – как растревоженный улей. Где-то на кухне гремели кастрюли, из коридора доносился топот, а по всему первому этажу плыл запах свежего хлеба и жареного бекона, настолько густой, что аж живот заурчал раньше мозга. А урчать люблю, уж поверьте!

«Ну и контраст», - хмыкаю, оглядывая суету.

— Нет, вот сюда не ставим! – раздался голос Августины, командовавшей у лестницы каким-то незнакомым лакеем, - Это парадный вход, а не склад! Живо унесли обратно!

Мужик, вдвое крупнее самой Августины, послушно подхватил ящик и потрусил прочь, даже не пикнув в ответ.

Я мысленно присвистнул. Августина умудрилась не то что освоиться в новой роли управляющей – она этой ролью буквально дышала, гоняя чужую прислугу с такой уверенностью, будто командовала ими всю жизнь!

Заметив меня, она тут же оставила лакея в покое и, увидев мой парадный костюм и книжку под боком, сунула мне в руки пакет с… сосисками.

— На дорогу, - нахмурилась она, - На пустой желудок даже дураком быть не получается.

— О… спасибо, - улыбаюсь, - Дело пойдёт лучше!

Не успел я толком поблагодарить, как откуда-то сбоку выскочила Клара, прижимая к груди Белоснежку.

— Лео! Погладь её! На удачу! – затараторила она, суя мне кошку прямо под нос.

Чёлка её всё так же закрывала половину лица, но само пятно, я заметил, посветлело – уже не тот густой багрянец, что раньше, а что-то более блёклое, почти розоватое. И это явно влияло на саму девочку – голову держала чуть выше обычного, а голос звучал куда смелее, чем неделю назад.

— Ладно-ладно, - усмехнулся я, потрепав Белоснежку между ушей, - Готово. Теперь я непобедим?!

— Да!

Довольная Клара умчалась прочь так же быстро, как появилась. Естественно с мамой-кошкой в руках.

А следом, семеня маленькими ножками, прибежала Шарлотта. Серьёзная, как министр финансов! В руках она держала потрёпанную деревянную лошадку, с облезшей краской и явно пережившую не одно поколение детских зубов.

Она остановилась передо мной, вытянулась во весь свой небольшой ростик и протянула игрушку обеими руками, с абсолютно каменным, торжественным лицом, будто вручала мне реликвию.

— На удачу! – засопела она.

Я присел на корточки, принял подарок с той же серьёзностью, с какой он вручался, и коротко кивнул.

— Удача получена! - произнёс я, убирая лошадку в карман.

Шарлотта важно кивнула в ответ, развернулась и убежала, явно удовлетворённая исполненным долгом. Забавная такая.

Я знал, что Беатрис уже нет, и она всегда уходит по делам очень рано. Так что последней, перед Амелией, я должен был встретить…

— Что, уходишь, да? Спешишь прям?.., - Виктория, стоявшая в дверях, смотрела на меня хмуро.

— Ну… да, спешу. Не хочу полжизни в казематах Церкви провести.

— Ясно…, - пробормотала она.

Тишина. Девушка стояла в двери, так что и мимо спокойно пройти я не мог, иначе пришлось бы её двигать. Но и уходить блондинка не собиралась.

Но продолжилось это недолго. Когда я уже терял терпение, ибо опаздывать ну вот совсем нежелательно…

— Ладно, - вздыхает она, проходя мимо, - Удачи там… и так далее.

Я посмотрел в спину уходящей сестре.

— Спасибо, Вика, - бросил я ей вслед.

Она не обернулась, но плечи её на миг едва заметно дёрнулись.

Я вздохнул, ещё раз окинул взглядом гудящий, живой, наконец-то полный дом – и, поправив лошадку в кармане, вышел за ворота.

Кэб уже поджидал, а рядом с ним стояла Амелия.

— Готов? – коротко спросила она, окинув меня каким-то даже оценочным взглядом.

— У меня удачи на три года вперёд накопилось, - хмыкаю, похлопывая по карману с деревянной лошадкой, - Как тут вообще можно проиграть?

Амелия лишь сухо кивнула и первой забралась внутрь. Я сел рядом, и кэб тронулся, застучав колёсами по мокрой от утреннего дождя мостовой.

За окном моросило. Мелко, нудно, и с каждой минутой пути я всё отчётливее ощущал, как по телу расползается неприятный, липкий холод.

«Сраный Предел», - поёжился я, поплотнее запахивая сюртук, - «Раньше вроде так не мёрз. А теперь чуть похолодает, и я аж дрожу, будто голышом на снегу стою».

Амелия сидела рядом – прямая спина, руки на коленях, вся такая кукла. И от неё… ощутимо веяло теплом. Не магическим каким-нибудь, а обычным, человеческим, а ещё пахло чем-то смолистым, хвойным, будто она только что вышла из елового леса.

Я сдвинулся ближе. Амелия чуть отодвинулась. Я снова придвинулся, на этот раз уже нагло, почти вплотную прижимаясь плечом к её боку.

Если раньше я просто хотел нагло погреться, как того требует моя кошачья душа, то сейчас… мне это необходимо.

Меня морозит, мне натурально холодно. Слои моей души восстанавливаются, это так, а потому магически и душевно я прихожу в себя, но наличие пусть и части, но ПРЕДЕЛА, - одной из великих сущностей этого мира, - заставляет меня страдать именно физически.

В Амелии я увидел точно не спасение, но хотя бы облегчение. Тело само тянулось к теплу. Ну и потому что я кот. И потому что Амелия мне…

Она не отодвинулась. Вот сейчас, когда я чуть коснулся кожей руки от её ладонь.

Не отодвинулась.

Лишь коротко выдохнула, распуская ещё больше тепла по кэбу, отвернулась к окну и ничего не сказала, оставшись на месте. Возможно, потому что двигаться-то уже некуда – мы буквально жмёмся в углу. Либо же…

Наверное поняла, что со мной не всё в порядке, и о совей температуре тела она в курсе.

Я не стал это комментировать, а лишь улыбнулся, наконец хоть немного расслабляясь.

Оставшуюся часть пути мы ехали молча – дождь стучал по крыше кэба, колёса чавкали по лужам, а я потихоньку отогревался, прижавшись к единственному источнику тепла в этой холодной поездке.

Из кэба я выходил уже один.

— Не проводишь? – застроил я глазки.

— Здесь у меня нет задания. Передаю тебя Церкви, - коротко ответила она, - Удачи… с экзаменом.

И дверь закрывается, оставляя меня перед въездом в дом знаний.

«Ну вот… ещё одна порция удачи. Трясись, Порядок!», - шуточно пригрозил я небу, развернулся и пошёл на пытки.

Экзаменационный дом был ровно тем же, где я был вчера – мокрый серый камень, узкие стрельчатые окна, а внутри пахло воском вперемешку с мокрой шерстью полусотни чужих пальто, развешанных вдоль стен.

Меня встретили, проводили.

Кандидатов набралось человек сорок с лишним – почти все, судя по виду, выпускники каких-то академий, при своих чернильницах, папках с бумагами и прочим. Кто-то даже с посохами и артефактами! Один я припёрся с пустыми руками.

И, судя по всему… слухи меня опередили.

Стоило зайти в холл, как по толпе прокатился шепоток. Сначала тихий, потом всё увереннее и увереннее, будто чувствуя моё нежелание в этом участвовать! Взгляды начали цепляться за меня со всех сторон!

— Это он? Эшкрофт? – прошелестело слева.

— Тот самый… не может быть, - выдохнул кто-то за спиной.

— Он что… на Инквизитора пошёл?.. Со специализацией… КОЛДУНА?! Эшкрофт?! - хмыкнул третий голос, не особо стараясь понижать тон.

Кто-то демонстративно отступил на пару шагов, освобождая мне пространство, будто я мог заразить всех окружающих. Другие, наоборот, откровенно пялились, не скрывая любопытства.

— Говорят, его лично Отдел Глубинной Ереси сюда доставил, - зашептала девушка неподалёку, наклонившись к соседке.

— Да ладно! Сам Отдел Ереси?..

«Ну прямо звезда циркового шатра…», - вздыхаю, поправляя воротник перешитого пальто, - «Это месть за мои слова про цирк при переезде?..»

Стоило прождать ещё десять минут, как ко мне из толпы подошёл молодой человек – чистый, отутюженный, будто только что из ателье. Скорее всего… даже так и есть. Потому что ну вот видишь ты богатеев, видишь! Особенно с моим опытом. Мода меняется, этикет менется, а повадки и общая людская аура – нет.

— Леонард Эшкрофт, - произнёс он с поклоном, - Ансельм Вельт. Позвольте выразить уважение вашему роду – древняя, славная фамилия!

— Взаимно…, - киваю я, разглядывая его безупречный пробор, будто собака нализала или корова.

— Позволю себе дать небольшой совет, - продолжил он с той же тёплой, участливой улыбкой, - Третий этап отсеивает даже тех, кто готовился к экзамену годами. Люди с профильным образованием, с наставниками. Вам, с вашим… особым путём, будет непросто. Не хотелось бы, чтобы вы позорились перед всеми.

Улыбка не сходила с его лица ни на секунду. Ни намёка на насмешку, ни капли яда в голосе – чистая, искренняя забота, от которой почему-то хотелось врезать в десять раз сильнее, чем от прямого хамства.

И вот что это? Умненький папин богатей решил так по-аристократичному показать насколько он, добрый и умный, беспокоится обо мне, непутёвом и странном? Ну, то есть принизить.

— Спасибо за заботу, - произношу я ровно, с такой же лёгкой улыбкой, - Обязательно посмотрю, как вы сами дойдёте.

Улыбка Ансельма едва заметно дрогнула. На этом нас и прервали.

На возвышение холла вышел сухопарый мужчина в тёмной мантии с гербом Инквизиции на груди. Всех поприветствовал, представился, да давай втирать.

— Экзамен состоит из трёх этапов, - произнёс он ровным голосом, - Первый – теоретический. Второй – практическая проверка защитных навыков. Третий этап содержание не разглашается вплоть до момента допуска к нему.

По залу пробежал шорох – кто-то нервно завозился, кто-то зашептался с соседом, а девушка неподалёку от меня стиснула свою методичку так, что побелели костяшки.

— Отсев на каждом этапе жёсткий, - продолжил распорядитель всё тем же будничным тоном, - В прошлом году до финального зачисления дошло менее трети от общего числа поступивших.

Ну, стандартно пугают. Но вот третий пункт мне не нравится. Не разглашается заранее. Значит, не про знания и не про технику.

Видимо и будет та самая проверка на сопротивляемость ко всему, что угрожает Инквизиции.

Первым делом я обшарил взглядом зал, куда нас сразу же отвели.

Стол комиссии – три человека. Ни у одного ни намёка на усы, что радует. Вообще, надеюсь тот мужик там, чёрт его знает, понос схватил и теперь не явится. Было бы славно.

От этой мысли на душе сразу потеплело – ну, чисто мелочно, по-кошачьи, но потеплело.

Руки я прятал в рукавах, поджав пальцы. Зал вытянутый, гулкий, с высоченными окнами под самым потолком, откуда лился блеклый серый свет.

«За две сотни лет Церковь так и не научилась топить помещения», - поёжился я, - «Зато экономить – это они освоили в совершенстве».

— Леонард Эшкрофт! – выкрикнул распорядитель.

Поднимаюсь, иду через весь зал к столу комиссии, и по пути ловлю обрывки шёпота – короткие, но вполне различимые для кошачьего слуха.

За столом сидело трое. В центре – сухопарый мужчина лет шестидесяти, с пальцами, перепачканными чернилами, и стопкой методичек с торчащими закладками перед ним. По правую руку от него – второй экзаменатор, откровенно скучающий, лениво черкающий что-то в бланке с баллами. По левую – монахиня, старательно строчащая протокол, не поднимая головы от бумаг.

О! А его я умудрился не заметить – Освальд! Крутой мужик хотя бы потому, что оценил шляпку Эдмунда! Он тоже здесь был, только сейчас сидел у окна с видом абсолютно незаинтересованного стороннего наблюдателя.

Но я понимал… что это за мной и для меня.

— Имя, возраст, род, - произнёс сухопарый.

— Леонард Эшкрофт. Девятнадцать, - отвечаю.

— Подготовка?

— Домашняя.

— Школа?

— Нет.

По залу прокатился лёгкий смешок. Маттиас коротко зыркнул в сторону звука, и смешок мгновенно стих.

— Правовой вопрос, - произнёс он, не тратя времени, - В каком случае Послушник вправе применить силу без санкции Дознавателя?

— При непосредственной угрозе жизни – своей или третьих лиц, - отвечаю сразу, потому что уже понял откуда растут ноги у Церкви, а я при этом Ордене жил, - С обязательным рапортом в течение суток. И «непосредственная» тут ключевое слово – это значит уже происходящая угроза, а не потенциальная.

Маттиас впервые за весь опрос поднял на меня взгляд – не как на строчку в списке, а как на живого человека.

— Барьерный, - продолжил он, чуть выждав, - Почему нельзя пересекать два защитных поля?

— Потому что они не складываются, а дерутся за один и тот же Хаолит, - пожимаю плечами, так же наблюдав за становлением этой магии, - В точке пересечения плотность растёт лавинообразно, купол рвёт, и наружу выплёскивается всё накопленное разом. В застройке это два-три дома, если повезёт. При этом вложение допустимо – купол в куполе не конфликтует, внутренний просто питается остатком снаружи.

— Где вы этому обучались? – прищурился Маттиас.

— Дома, - повторяю с лёгкой усмешкой.

По залу прокатился уже более громкий смешок.

— Про демонов, - продолжил Маттиас, - Почему низший подчиняется высшему?

— У демона тело, душа и Хаолит не разделены, - отвечаю, чуть подбирая слова, - Это одна субстанция. Поэтому приказ на Наречии бьёт не в уши, а сразу во всё сразу. И это не совсем принуждение, это скорее… - ищу слово, - Напоминание. Демону напоминают, кто он в иерархии. И не вспомнить он попросту не может. Душа пугается – тело реагирует. За это отвечает Хаолит.

Маттиас начал писать медленнее. В методичке такого явно не было, но и противоречия он тоже не нашёл.

У окна отец Освальд впервые за всё время повернул голову.

— Про Сферы, - продолжил Маттиас, - Сколько их, и какая менее изучена?

— Три. Терра, Хаолит, Предел, - отвечаю, - Хуже всех изучен Предел – потому что это осознанная сущность, особо… не идущая на контакт. Мстительная, противная, своенравная. Там особо не поизучаешь – эта сволочь просто не даст.

ТЫ.

БЛОХАСТЫЙ УТЫРОК!

Я чуть зажмурился от комментария Предела, но быстро взял в себя в руки, хотя холодок и прокатился по телу.

— Вы шутите? – Маттиас поднял голову.

— Нет, - качаю головой.

— Про одержимых, - произнёс он после короткой паузы, - Признаки, по которым в поле отличают одержимого от больного горячкой.

— Зрачок на освящённый свет, рассинхрон речи и дыхания, неправильная реакция на боль, отсутствие отклика на собственное имя из уст кровного родственника, - перечисляю быстро, по пунктам, а затем улыбаюсь и облизываюсь, - И молоко. Ну, это если Одержим он не кем-то высшим и крутым – те умеют внедряться без признаков, и до активации даже не поймёшь, что имел дело с Одержимым. Ну… кроме молока.

— Что «молока»? – нахмурился он.

— Свежее молоко рядом с активной демонической природой сворачивается быстрее нормы, - поясняю, - А сам одержимый либо не может его пить, либо пьёт с отвращением, которое не способен себе объяснить. Метод грубый, но работает даже в трактире, где нет ни лампы, ни родни под рукой. Ну и… хех, самая приятная проверка.

И вот в таком темпе пошли дальнейшие вопросы. Десять. Двадцать. Без понятия как они собираются спрашивать остальных, ибо ответы все слышат. Об этом говорил Бенедикт с его «Да, придумывать вопросы – это сложно».

Клянусь, у них реально есть отдел по придумыванию вопросов! Да Инквизиция в этом мастера!

— Теперь формулы, - Маттиас приступил к последней части, - Какая молитва ставится в охранном контуре жилого дома, и как она переводится?

— Тар-эннор ве-ханн ор-невим, - произношу на Ангельском, чувствуя, как слова сами ложатся на язык, - Порог не переступит тот, кто зло притаил.

— Неверно, - тут же поправил он, - В своде: «да не переступит порог сей зло». Повторите правильно.

— Я и сказал правильно, - отвечаю ровно.

А вот и начинается. Удивительно, что я продержался так долго, на самом деле!

Маттиас вздохнул, и заговорил тем особым тоном, каким объясняют очевидное несмышлёному ребёнку.

— Свод утверждён Коллегией, выверен веками, используется сто восемьдесят лет. По нему стоят барьеры на половине зданий столицы, включая вот это самое здание, - он развёл руками, - Кандидат волен думать что угодно, но на экзамене отвечают по своду.

Он что-то черкнул в бланке.

— Провал по вопросу, - произнёс он вслух, при всех, - Первый. А жаль – шли замечательно.

Зал ожил – кто-то завозился, кто-то зашептался. Вельт, сидящий неподалёку, не заулыбался открыто, нет – он лишь сочувственно опустил глаза, поглядывая на своего дружка, сидящего справа по парте.

По глазам видно – весело.

Я молчал секунды три, может четыре.

— Дайте мел, - произнёс я наконец.

— Зачем? – прищурился Маттиас.

— Показать.

Он смерил меня долгим взглядом, явно больше из чистой вредности, чем из любопытства.

— Извольте. У вас три минуты.

Я подошёл к доске, встал спиной к залу и начал писать – сначала формулу так, как она значилась в своде, с правильным переводом, а рядом, чуть ниже, то, что мне только что сказал экзаминатор.

— Вот здесь, - указываю на два соседних знака, не оборачиваясь, - В скорописи эти символы отличаются одним нажимом. Вот этот – невим, неназванный. А вот этот – нехим, нечистый. То, что вы сказали – перевод выше. Он неверный, и не впустит вообще никого, потому что люди… ну, не безгрешны. Да барьер вообще не запустится! Представьте какую силу нужно иметь, чтобы из всего населения терры отфильтровать единицы святых людей? А вот это…, - постучал я мелом по нижней надписи, - То, что все и ставят на дома. И переводится он именно как я и сказал. Про разницу я вам уже пояснил.

Я развернулся к залу.

Тишина повисла плотная, абсолютная – сорок с лишним человек, и слышно было лишь, как капает с развешанных пальто в проходе. Секретарь за столом комиссии перестала писать, замерев с пером над протоколом.

— Это… это смелое заявление. Но у вас есть доказательства? – хмурится экзаменатор, оглядываясь на коллег.

— Да, конечно. Напрягите казну Церкви да проверьте, - улыбаюсь, - Будете сильно удивлены, насколько ваши переводчики бездарно выполняют свою работу, - я чуть притих, наконец не сдерживаясь в своей кошачности и тихо бормоча под нос, - Лучше бы мне все их деньги давали… от меня одного пользы уже больше…

— Вы понимаете, что если вы правы, - произнёс он медленно, - То я сто восемьдесят… - осёкся, поправился, - Что мы сто восемьдесят лет ставим людям то, что не понимаем.

— Да лааадна. Не может быыыыть. Да ну вы штооооо, - меня всё дальше несёт в разнос.

Краем глаза смотрю на Освальда… а тот прям лыбится! Довольный такой, прямо счастливый. Прям наслаждается! Он будто поспорил с экзаменаторами, что я выставлю их дураками, и сейчас наблюдает за своей абсолютной победой – вот такая вот у него морда.

А богатей Вельт уже не улыбался. Не до смеха первому богатею и умнику.

В этот момент в конце зала открылась дверь.

Вошёл он не торопясь. С папкой под мышкой, в новом сюртуке, гладко причёсанный, с теми самыми пронзительно синими глазами, что я так старательно искал взглядом всего полчаса назад. Прошёл через весь зал, прямиком к столу комиссии, и сел на свободное место.

Маттиас чуть подвинулся, освобождая пространство.

— Вы всё-таки успели, - произнёс он, - Мы ждали с самого утра!

— У вас бюрократический ад. Мне бумаги только сейчас выдали, - не прятал он колкости.

Это был он. И его огромные усы.

Тот самый противный старикашка, что докопался на меня вчера, которому я не побоялся ответить, и который же пообещал мне проблем.

Дед не завалил собеседование – дед его прошёл.

«Три высших образования», - мысленно хмыкаю без единой нотки паники, но с полным пониманием масштаба происходящего, - «Ну конечно».

Старик разложил перед собой бумаги, поднял голову и посмотрел на меня.

— Вот и увиделись, - произнёс он спокойно и вежливо.

Он взял у Маттиаса моё дело, пролистал его молча, затем произнёс:

— Программа исчерпана?

— Почти. Три вопроса. Ответы до этого были…, - он замедлился, опуская растерянный взгляд на бумаги, а потом смотря на коллег, - Все правильны.

Да ладно. Да ладно?!

Учись, усатый старикан, учись! Пусть на меня и смотрели очень строго, пусть и затыкали всех в зале, но для этих людей знания – есть знания! И если есть шанс их получить, по достоинству оценить реально умного человека – они засунут свой старческий маразм в сраку!

— Тогда я задам вне программы, - старик отложил бумаги в сторону, - Кандидат ведь у нас особенный.

А-а-ай, сын собачьей женщины.

— Сколько существует Наречий? – произнёс он следующий вопрос, и в голосе впервые скользнул лёгкий, едва уловимый подвох.

— Официально признанных – три, - отвечаю, - Ангельское, Демоническое, Драконье.

— А неофициально?

— Больше.

— Насколько больше?

— Заметно.

— Назовите.

— Все?

— Все.

— Ну… что-ж…, - вздыхаю, устало потирая глаза, - Тогда усаживайтесь поудобнее. Эльфийское, орское…

Старик впервые улыбнулся – ровно настолько, чтобы это отразилось в усах.

— Следующий вопрос, - произнёс он, чуть подавшись вперёд.

— Я недоговорил, - смотрю на него не моргая, - Фейское, две версии наречия змеелюдей – прямоходящих и хвостатых, ибо это два разошедшихся клана…

— Да-да, я понял, что передо мной историк. Ответ учтён, Эшкрофт. Дальше, - настоял он, - Что происходит с человеком, который посмотрит Хаолит-зрением на Луну?

— Обычный человек теряет рассудок за две-три секунды, - отвечаю.

— А необычный? – прищурился старик.

— Дольше.

— Насколько дольше?

Я понял, что сейчас скажу «около десяти» – потому что знаю это буквально по счёту, вот прямо сейчас, до секунды.

Тормознул.

— Не знаю, - отвечаю, - Не проверял.

Старик помолчал на три секунды дольше, чем требовалось для простой пометки в бумагах. Затем сделал вторую.

— Далее, - произнёс он, - Может ли Причастный утратить связь с Концепцией и остаться жив?

— Может.

— При каких условиях?

— Если Концепция разрывает связь сама.

— Такое бывает?

— Бывает.

Освальд хмурился. Его настроение быстро сменялось с каждым вопросом Усатого.

Начинаю отвечать хуже. Односложно. Тупее. С заминками и «не знаю» там, где секунду назад ответил бы влёт.

Потому что вопросы откровенно говоря прям дебильные для экзамена. И если этого придурка усатого не попрут сегодня же с работы, то я сильно разочаруюсь в инквизиторской канцелярии.

— Далее, - произнёс старик, - Чем отличается одержимость Пределом от договора?

— Согласием, - отвечаю коротко, - И точкой выхода. При одержимости выход выбирает не человек. А выход у, спешу вас поправить, не «одержимости», а «прорыве» Предела – всегда пополнение его свиты душ.

Кто-то в зале тихо охнул.

— Вчера вы сказали мне, что возраст сам по себе ничего не значит, - произнёс он.

— Сказал, - киваю, - Как это относится к экзамену? Не находите, что пошли странные вопросы, которых куда больше, чем должно быть?

— Я согласен с вашим высказыванием, Эшкрофт, - продолжил он, - Значение имеет то, что человек за этот возраст успел прочитать.

Пауза.

— Вы, судя по всему, успели много. Вопрос в том… где, - усатый внимательно на меня смотрит.

Да уж… таким обиженным быть – удивительное человеческое свойство! Далеко не у всех встречается, гордиться надо!

Старик опустил глаза в бумаги, будто и впрямь потерял к теме интерес, переложил пару листов местами.

«Пронесло», - мелькнула мысль, - «Быстро он выдохся».

— Кстати, - произнёс он, не поднимая головы, - Мне вчера, как приняли на службу, выдали дела кандидатов. Для ознакомления. Ваше я читал ночью.

Пауза.

— Целиком.

По залу прошло движение: кто-то дёрнулся, кто-то развернулся на скамье.

— Коллега, - произнёс Маттиас коротко, с явным укором.

— Я ничего не разглашаю, - отмахнулся старик, - Я задаю вопрос.

«Ага, сучёнок. Не разглашает. Поэтому все теперь знают, что дело РЕАЛЬНО есть, и его реально следует читать Инквизиции».

Он наконец поднял на меня глаза. Синие, абсолютно трезвые – никакой вчерашней важности болтливого пенсионера из очереди. За столом сидел человек, который тридцать лет чему-то учился.

— У вас в деле есть строка, - произнёс он ровно, - Утрата непереносимости молока. Это ведь про вас?

— Про… меня, да - отвечаю.

Он кивнул, будто получил ровно тот ответ, которого ждал.

— Я семнадцать лет преподавал, в том числе целительские основы, - продолжил он не спеша, с явным удовольствием, - Так вот. Непереносимость – это не болезнь. Это устройство тела, посланное Небесами. Она не проходит. Ни с возрастом, ни от лечения, ни от чуда. Тело можно исцелить. Можно нарастить обратно руку. Можно вытянуть человека с того света! Но нельзя сделать так, чтобы он вдруг начал переваривать то, что запретили Небеса.

Пауза.

— Скажите, при каких условиях всё же это может измениться? – сложил он пальцы в замок.

Выдыхаю. Сука.

— Новое тело. Или душа, способная его сильно изменить, - отвечаю я, понимая, что если не отвечу, то на этом меня и завалят.

Тишина в зале была уже совсем другой, чем та, что стояла после доски. Та была уважительной.

Эта – нет.

— Вопрос не по программе, - вмешался Маттиас, - И вообще выходит за рамки экзаменации!

— Разумеется, коллега, прошу прощения, - тут же согласился старик, безо всякого сопротивления, - Снимаю вопрос.

Кто-то из кандидатов впереди обернулся. Вельт не отвёл взгляд. Секретарь посмотрела на Маттиаса, явно не понимая, вносить ли услышанное в протокол.

Освальд уже сидел откровенно раздражённый, глядя на усатого старикана как волчара на одинокую овцу.

Но… однако…

— Кандидат Эшкрофт допущен ко второму этапу, - объявил Маттиас, не поднимая глаз от бумаг, - Защитную практику кандидат сдаёт не с потоком. По отдельному протоколу.

— Что это значит? – спрашиваю.

Маттиас не ответил.

Старик сложил свои листы в папку, ровняя их по краю.

— Отдельный протокол, - произнёс он буднично, ни к кому конкретно, - Значит, вести буду я. Один на один.

Поднял глаза.

— Завтра и договорим, - улыбается он, - Можете присаживаться. Следующий выйдет…

Я пошёл на место. Через весь зал, под взглядами всех сорока с лишним человек, и кто-то на скамье отодвинулся, освобождая мне куда больше места, чем требовалось.

Сажусь. Опускаю взгляд. И… устало выдыхаю.

Падла специально задавал вопросы так, что если не отвечу – пролетаю. Отвечаю – мне становится неприятно, ведь я завуалированно сообщал всему классу, что буквально аномальный урод. И естественно он рассчитывал, что в какой-то момент отвечать я перестану.

И как… ну вот КАК его допустили принимать экзамен только у МЕНЯ – это просто уму непостижимо!

Может что-то здесь не так? Может это реально культист какой? Агент Люциана Дрейка, жениха Виктории?!

И тут в конце зала открылась дверь.

Вошёл Бенедикт Штерн. Запах кофе от него сразу наполнил всё помещение. Он внимательно исподлобья осмотрел всех в помещении, зацепился за меня, за Освальда, что кивнул в ответ на взгляд, и наконец…

Уставился на усатого.

Бенедикт активно перебирал чётки, смотря на нового экзаменатора… да чёрт его знает с какой эмоцией.

Но явно недоброй.

Ученики подобрались – чуйка им говорила, будто что-то начинается.

— Господин дознаватель Штерн? – подобрался и усатый, - Могу чему-то помочь?

— Да. Подойдите, пожалуйста, - улыбнулся он.

Неуверенно посмотрев на коллег, усатый всё же поднялся, собрал бумаги в аккуратную стопочку и подошёл к дознавателю отдела глубинной ереси, что, по факту, и курирует моё дело.

Я напрягся. Что-то реально начинается.

Бенедикт наклонил голову, стоило усатому подойти. Он внимательно его осмотрел с головы до пят, особенно пристально вглядываясь в глаза, а после…

С улыбкой положил руку ему на плечо.

— Молочка испьёте? – достал он фляжку.

А…

Внатуре?..