Глава 5

Я не отвечаю. Даже мысленно не огрызаюсь, хотя очень хочется: сожрать, видите ли, хочет ОН, а мёрзнуть после этого почему-то МНЕ. Нет. Я молчу не от страха. Просто, если отвечу Пределу – у меня дёрнется лицо. Хоть бровь, хоть уголок губ. А Освальд смотрит именно на лицо.

Ну а я же смотрю на Освальда.

Он стоит у кареты в шаге от дверцы. Кровь размазана по щеке почти до уха, а татуировка на скуле ещё тлеет красным, то вспыхивая, то угасая. Он смотрит в ответ и тоже молчит.

Ну и… кто первый моргнёт? Как два кота на заборе: кто первым отвёл глаза, тот и полетел в крапиву. А я в этом деле, между прочим, восемь жизней тренировался, знаю о чём говорю.

Пауза.

У Бенедикта перестают щёлкать чётки. Впервые за весь день, кажется. Он крепко сжал свой очевидно артефакт и внимательно смотрел на нас, водя глазами от лица к лицу.

Амелия переносит вес на другую ногу, и ладонь её ложится на рукоять меча. Сама – Амелия на неё даже не смотрит.

Лампа потрескивает. Тишина.

Кап.

Что-то упало мне на плечо с потолка кареты. Скашиваю глаза – тёмное пятнышко на рукаве. Вода? Волосы у меня сухие, одежда сухая, а дождь остался где-то снаружи, за стенами, в которых нет ни одного окна. Тогда что, мать его, капает?

Кап.

Бенедикт переводит взгляд с меня на Освальда и обратно. Дитрих у стены хмурится. Никто в этой комнате не понимает, чего мы оба застыли, и объяснять я никому не собираюсь.

ОДНО СЛОВО, И ОН ПОКОЙНИК .

— Освальд? – первым не выдерживает Бенедикт.

Освальд не оборачивается. Он смотрел даже не хмуро, а… никак. Он явно, ЯВНО пытался не подавать никакого виду, не селить в нас ненужные мысли. Он именно что пытался переварить мысли, а не намекнуть, что пора бы меня уже кончать.

Но затем… он выдыхает. Долго, через нос, и его плечи опускаются, и в уголке рта появляется усталая, кривая улыбка.

Он протягивает мне руку.

— Поздравляю с прохождением, Эшкрофт.

Я смотрю на протянутую ладонь, на усталую улыбку и потухшую татуировку… и морально готовлюсь спустить Предел с цепи.

Тяну руку в ответ. Жму.

И всё. Больше Освальд ничего не говорит. Ни «мы ещё побеседуем», ни намёков. Ничего! Просто отодвигает меня плечом, как мешающую табуретку, лезет в ту же карету и валится на сиденье прямо в сапогах. Грязью на обивку, ага. Закидывает руку на глаза, вздыхает и расслабляется.

— Разбудите, когда кончится мир, - бормочет он из-под локтя, - Или начнётся ужин.

ТРУС!

ДВА ТРУСА!

Я вздыхаю. Не знаю, как к этому относиться. Пока… всё слишком непонятно. Но, видимо, время покажет.

Я вылезаю наружу. Колени затекли и хрустят, будто это я полдня простоял на них в круге.

«Ооох, тяжело…», - кряхчу, едва-едва вываливаясь из кэба.

Ладно. Раз меня не сожрали и не сдали, теперь… моя, сука, очередь.

Потому что знаете что? Я весь день честно отвечал на идиотские вопросы, дрался с демоном, которого не было, падал с потолка, и всё это время меня водили как телёнка на верёвке! Как какого-то плешивого кошака!

Амелия стоит ближе всех, прямо у дверцы. Я смотрю на неё, потом на амулет, покачивающийся на шнурке у неё в пальцах. Маленький, серебряный, с виду безделушка, такие на ярмарке по три медяка продают. Но побывав в Кошмаре я навсегда запомнил его ауру.

От амулета исходит такая же.

— Так вот почему ты была такая тёплая…, - говорю с толикой разочарования.

— Я всегда тёплая, - ровно отвечает она, - Амулет просто в дополнение.

Ах, в дополнение. Ну конечно!

— И не отодвинулась ты, потому что заряжала Кошмаром. Ну конечно, - взмахнул рукой, - А я думал хоть кто-то в Церкви появился, кому можно довериться! Спину там, плечо, сраный вечный озноб, после того как всех спас в особняке. Но нет. Конечно же нет.

Амелия молчит. Её лицо снова застыло в том же выражении, а спокойные серебряные глаза с тем же механическим взглядом снова…

— Извини. Это был приказ, - она развернулась, - И… нет. Не только поэтому.

Девушка уходит в сторону, откуда я чувствовал второй источник Кошмара – того самого вторженца.

Э-э-э… в смысле? Я уже открываю рот, чтобы уточнить, какие там ещё «не только», но между нами влезает Бенедикт. С виноватой улыбкой пса, сожравшего хозяйский сапог.

Вот только я таких псов много повидал, и все они потом снова жрали сапоги.

— Господин Эшкрофт, позвольте объяснить, - он складывает ладони перед собой, чётки свисают с пальцев, - Коротко.

И правда коротко, надо отдать ему должное. В целом, он мне снова пересказал ту же версию, что и в Кошмаре.

Усатого вычислили вчера вечером, прямо на собеседовании. Бенедикт лично устранил его в кабинете приёмной комиссии, сразу как я оттуда вышел. То есть пока я топал по коридору, довольный собой, за моей спиной тихо резали доппельгангера. Мило.

— Пускать вас на настоящий экзамен к людям мы не рискнули, - продолжает он, - Вы фигура слишком важная. И, простите за прямоту, слишком непонятная. Поэтому решили проверить всё разом, в иллюзии, где никто не пострадает, - он разводит руками, и улыбка у него на секунду становится совсем человеческой, растерянной, - Мы правда думали, что будет безопасно. Освальд такие Кошмары раз сорок проводил, и ни разу…

Он не договаривает. Пошёл он к чёрту со своими отговорками.

Я теперь говорю.

— «Безопасно»? - повторяю я.

— Да.

— В сон влез культист. Меня там чуть не порезали мечом моего же прапрапрадеда! И вы называете это «нююююю, долзно било бить безапаснаааа»?

— Мы …этого не планировали, - тихо говорит Бенедикт.

— Вот это я и называю цирком! Планировщики херовы! А додуматься увезти меня туда, где ТОЧНО ну ВООБЩЕ никого не будет – мозгов не хватило?! О, ну да, если бы Предел прорвался, то это ну тооооочно бы не задело сотни людей вокруг экзаменационного дома. Да-а-а, да-да-да!

Он вздыхает. И по этому вздоху я вижу: спорить ему нечем. А раз нечем, значит, пора выставлять счёт. Торговаться я, между прочим, люблю – у торговок рыбу выклянчивал, и ни одна не ушла от меня, не отстегнув хотя бы хвостик!

— Значит так, - загибаю палец, - Первое. Лицензия барьерщика. Как обещали, за счёт Церкви.

— Безусловно, - вздыхает Бенедикт.

Ого. Так сразу?..

Даже неинтересно.

— Второе. Жалование Послушника с сегодняшнего дня. Не с первого числа, не после «испытательного», а с сегодняшнего.

Бенедикт морщится, будто я у него зуб без наркоза выдираю. Но кивает.

— Третье, - загибаю следующий, - Архив. Не общие полки, где пыль и жития святых, а туда, куда Послушников не пускают.

— Это… сложнее, - он трёт переносицу.

— Сложно было вторую жопу спасать в Кошмаре, попутно и свою вытаскивая! – я киваю на карету, из которой торчат сапоги Освальда.

Бенедикт смотрит на сапоги. Долго. Потом на меня.

— Хорошо. Я поговорю.

— Четвёртое. Никаких снов. Никаких иллюзий. Никаких амулетов без моего согласия. Никогда.

Говорю я это Бенедикту, а смотрю на Амелию. Амулет у неё больше не качается – она зажала его в кулаке.

— Не гарантирую. Но…, - отвечает Бенедикт, - Это будет в случае вашего устранения, Леонард. В иных же случаях я лично буду голосовать против использования таких средств.

— Пятое. Компенсация за лошадку, - я уже лезу в карман, - Вы мне, между прочим, подарок Шарлотты сломали, вот, полюбуйтесь, голова на одной щепке держится…

Достаю лошадку. А, ёп, точно…

— Ладно, пятое снимается, - убираю лошадку.

Бенедикт открывает рот, потом закрывает.

— Шестое, вместо пятого, - я обхватываю себя руками, потому что пальцы до сих пор еле гнутся, - Молоко. Мне холодно. Я заслужил.

И вот тут Бенедикт, клянусь, выдыхает с облегчением. Первое требование за весь торг, которое не стоит Церкви нескольких дней бумажной волокиты! Он лезет за пазуху и протягивает мне фляжку.

Пью. Целиком, не отрываясь, запрокинув голову, как котёнок, дорвавшийся до блюдца. Молоко холодное, а по телу от него всё равно идёт тепло, медленно, от живота к пальцам, выталкивая лёд из-под рёбер. У-у-у-ух!

Клянусь, лучшее молоко оказалось именно в Церкви. Неужели его качество важно при определении одержимых?

«Все запасы высосу! Потому что я теперь к ним тоже допущен!», - жадно, глядя прямо в глаза Бенедикту, я высасываю практически всё.

А Бенедикт же…

— Кандидат Леонард Эшкрофт аттестован. Ранг Послушника. Наставник – дознаватель Кроу. Куратор на испытательный год – Амелия. Значок выдадут в канцелярии.

Ответить я не могу, рот занят. Так и стою, задрав голову с фляжкой, с оооочень злобной мордой досасывая фляжку.

Вот так, народ. Демоны, Предел, восемь жизней за плечами, ну а теперь вот –Инквизиция.

Теперь я законный сотрудник Церкви.

Теперь я аттестованный убийца демонов. С грамотой!

— А скажите, - Бенедикт забирает пустую фляжку и задумчиво щёлкает чёткой, - Как вы его убили? Культиста?

— Вывел в сон, где мало контроля, нашёл и на куски порвал. Я злой, я могу, - почти честно отвечаю я.

Дверь в дальнем углу скрипит, и в комнату возвращается Дитрих. Со стороны часовни, неторопливо, вытирая руки платком, причём каждый палец отдельно. Будто не культиста проверял, а рыбу чистил.

Он глядит на меня и коротко кивает.

— Поздравляю, - улыбается мужчина в треуголке, - Надеюсь из-за тебя не уволят, как из-за Амелии пару раз, ха!

Ну спасибо, растрогал.

— Кто это был? – спрашиваю, - Крыса наша.

— Брат Мартин, - отвечает он так буднично, будто про соседа по лестнице рассказывает, - Двадцать лет при соборе. Венчал знать. Половина аристократии Салтмора через его руки к алтарю прошло, - он складывает платок вчетверо и убирает в карман, - Уважаемый человек, между прочим! Чтоб его.

— Живой?

— Тело живое. Дышит. Глотает, если в рот налить, - Дитрих пожимает плечами, - А внутри пусто, как в вымытом кувшине. Такова участь погибших в Кошмаре. Всё, - разводит он руками, - Не вернуть.

— С задним проходом отмена? – хмурится Амелия, зачем-то доставая меч.

— С жопой отмена, - вздыхает Дитрих, - А жаль.

Какая, простите, жопа? Вы что тут, поехавшие все?! Почему я один здесь адекватный?!

Так быть не должно!

*****

Вечер того же дня. Кабинет при соборе.

Освальд к этому времени успел умыться и перекусить – на ужин его, всё же, разбудили. Он сидел за столом прямо, придерживая двумя руками край столешницы.

Бенедикт вошёл без стука. Чётки в его пальцах щёлкали быстрее обычного, пока он шёл к столу, и замолчали, только когда он сел напротив.

Газовый светильник освещал комнату. Тени танцевали по стенам.

— Отчёт, - сказал Бенедикт

Освальд молча подвинул ему лист.

Инквизитор по делам глубинной ереси читал вполголоса, наполовину для себя, водя пальцем по строчкам:

— Вторжение культиста, подтверждено. Сопротивление кандидата… устойчивость к ментальному давлению – невероятно высокая. Аномалий в памяти кандидата не выявлено, - он замолчал и поднял глаза, - Не выявлено?

— У мальчика хорошая фантазия, - ответил Освальд осипшим голосом, - Пугался, как все. Мечей. Темноты. Ничего такого, чего нет у других.

Бенедикт смотрел на него ещё секунду, покручивая чётку.

— А культиста он как убил?

— Вытащил в место с малым контролем… да растерзал, - улыбнулся Освальд.

— «Растерзал»?

— Это же сон, преимущественно его. Всякое туда воплотить можно.

Бенедикт хмыкнул, сложил лист вдвое и сунул за пазуху. Ещё около десяти минут они с коллегой обсуждали произошедшее, фиксировали в уже отдельном отчёте для Бенедикта, а затем попрощавшись, разошлись.

Освальд ещё какое-то время сидел неподвижно и слушал, как шаги затихают в коридоре, потом на лестнице, потом растворяются полностью.

Он выдвинул нижний ящик стола. Ящик заедал, как всегда, и пришлось дёрнуть его на себя с подъёмом вверх, привычным движением.

Под стопкой пустых бланков лежал ещё один лист.

Отчёт исписанный его же почерком, плотным и мелким, без единого отступа, со стрелками, которые тянулись от строчки к строчке, и набросками на полях. Он разложил его перед собой и долго смотрел долго, снова погружаясь в раздумья.

Потом взял за уголок и поднёс к свече.

Бумага вспыхнула снизу. Огонь пополз вверх по строчкам, съедая слово за словом, набросок за наброском, а Освальд держал лист, пока пламя не дошло до пальцев. Запахло палёным. Он разжал руку, только когда зашипела кожа.

Несгоревший угол упал на пол.

Перед тем, как поднять кусок бумаги и окончательно избавиться от последней физической улики, священник в последний раз посмотрел на единственную уцелевшую строчку. Краткий вывод из всего, за чем он наблюдал.

«Луна и Предел относятся к нему благосклонно. Слишком.

Леонард – не человек»

И вздохнув, священник поджигает кусок бумаги.

*****

Обратно я ехал в кэбе.

Вечер, дождь лупит по крыше, колёса шлёпают по лужам, а город за окном весь мокрый и серый как половая тряпка.

Амелия едет со мной. Куратор, как-никак, чтоб её!

Однако сейчас я не жался и не пытался к ней притереться. Коты, должен сказать, весьма злопамятные существа. Так что поделом этой охотнице.

Я чувствую тепло, которое от неё идёт, при том меня трясёт так, что колени стучат друг о друга. После Кошмара холод стал злее утреннего, он теперь не просто сидит под рёбрами, а лезет в пальцы, в зубы, в загривок.

Но к девушке я уже не придвигаюсь.

Амелия коротко косится на меня и… ничего не говорит. Как обычно. Ну конечно.

СКОЛЬКО Я МОГУ ЖДАТЬ?!

ТЫ ОТДАЛ ЕГО СВОЕЙ ФЛЕЙТЕ. МНЕ НЕ ДОСТАЛОСЬ!

Своей. Слышали? «Своей» флейте. Он это сказал так, будто и флейта его, и культистка его, и память её тоже его, а я так, квартирант, который без спросу взял хозяйскую посуду и даже не помыл. Ох, обиделся он, бедненький. Взял у него воспоминания жертвы поиграть, называется.

«Тебя не смущает, что мы были… ну… во сне? Выдуманы буквально. Всё что там было – не…»

НАСТОЯЩЕЕ! В КОШМАР ПОПАДАЕТ И ДУША, И РАЗУМ!

ТЫ УБИЛ ЕГО РАЗУМ, ХОТЯ МОГ СКОРМИТЬ МНЕ И ДУШУ!

«Ой, да ладно, ты реально обиделся?!», - я закатываю глаза, на что Амелия снова переводит взгляд, замечает и медленно отворачивается, ещё пуще прежнего, - «Ладно, ладно. У меня завтра задание на демонов – дам их сожрать»

ДЕМОНЫ – ГРЯЗЬ. ХАОЛИТ, МЯСО, ПЕНА .

МНЕ НУЖНЫ ЛЮДИ. ИХ ДУШИ !

И на этом слове меня прошибает так, что зубы клацают. Громко, на весь кэб, будто я сижу голым в сугробе. Пальцы сводит, изо рта выходит пар, и я вцепляюсь в край сиденья, чтобы не трясло хотя бы руки.

Амелия поворачивается и смотрит на меня.

— Замёрз, - выдавливаю я сквозь зубы и кутаюсь в воротник, - Дождь.

Она смотрит ещё секунду.

— Могу увеличить тепло тела, - тихо говорит девушка, - Можешь… отогреться.

— Откажусь, спасибо.

— Ясно…, - она снова медленно отворачивается к окну.

«Тогда слушай…», - говорю я Пределу, - «Я отдам тебе первого человеческого врага, который по собственной воле встанет у меня на пути. Не случайного прохожего. Не того, кто просто под руку подвернётся. Не невиновного. И не того, кого ты сам ко мне подведёшь. Моего врага, не твоего. Одного. Первого. И только в том случае, если твоя кормёжка меня не подставит. Ты же не хочешь снова искать носителя, после того как мне раскалённый меч в жопу засунут?».

Тишина. Дождь стучит по крыше.

ПЕРВОГО .

И тут же, следом:

НЕ ЗАТЯГИВАЙ .

НАШ ДОГОВОР НЕ ОЗНАЧАЕТ, ЧТО Я БУДУ ЖДАТЬ ВЕЧНО.

Холод отступает. Немного, на пару пальцев, но зубы хотя бы перестают стучать.

Я выдыхаю, качаю головой и смотрю в окно, на мокрый город, на фонари, расплывающиеся в лужах, на прохожих, прячущихся под навесами, и думаю: кто же это будет? Кто первая жертва в топку… да моего огня.

Ведь суть контракта, что я тогда заключил – не в выплате долга. Нет, на кой чёрт Пределу лишь одна душа? У него их миллионы.

Суть – в самом Пределе. В его вечном желании вырваться из своей тюрьмы, пробраться в мир, где и рождаются те души, что он так хранит.

Суть контракта в том… что я становлюсь его проводником и носителем. И жертвы – банальные дрова в тандем наших костров. Просто чтобы не сжирались уже МОИ души.

*****

— До завтра, - говорит Амелия, когда я вышел перед воротами поместья.

Киваю. Ответить ей можно много чем, - за день набралось, - но начать с чего-то одного нельзя, а всё сразу не влезет.

Дверца хлопает, колёса чавкают по грязи, и я остаюсь под моросью один, с лошадкой в одном кармане и… значком инквизитора в другом.

Ага. Выдали прямо там. Теперь, можно сказать, я полностью и официально в числе государственных служащих.

Хотя, честно сказать, не особо «государственных» - в нашей стране так называемый дуумвират короны и Инквизиции. Власть поделена надвое. По этой же причине понятно, почему Церковь так хочет себе Эшкрофта – всё равно что кандидату в выборах заполучить поддержку олигархата. Ну вы поняли, короче.

Хоть меня и встретили что на воротах, что на пороге, дом, очевидно, уже спал. Только из приоткрытой двери гостиной и тянется полоска света.

«Хм, странно. Кто это бесполезно жжёт гостиный камин? Все же спать должны», - хмурюсь.

Я снимаю сапоги, чтобы не топать, и поднимаюсь в носках, перешагивая третью и седьмую ступеньки. Эти скрипят – я их в первую же неделю запомнил.

Разжигатель каминов был обнаружен сразу. Она и не скрывалась.

Виктория сидела в кресле перед огнём с раскрытой книгой на коленях. Камин растоплен так, что от него несёт жаром как от пекарни, и в гостиной душно до тошноты, а меня всё равно трясёт мелкой дрожью, будто я только что вылез из проруби. На столике чайник и две чашки. В одной на чае застыла плёнка.

Знаете, сколько времени нужно чаю, чтобы таким стать? Часа полтора. Минимум.

Не понимая, что сказать и что это всё значит, я намеренно наступаю на скрипящую…

— Можешь не красться, - тихо сказала она, - У закалённых и слух усилен. Я ещё входную дверь услышала.

— Ясно…, - вздыхаю, не успев наступить на скрипучую дощечку.

Вика не поднимает глаз от книги. Подойдя поближе, я понимаю, что вряд ли эта книга вообще нормально использовалась. Видно, насколько она свежая, насколько не разработан корешок и как страницы всё пытаются сомкнуться. И стоило Виктории сделать вид, что она что-то там перелистнула, как корешок предательски захрустел, явно давая понять, что передо мной новорожденная литература. Практически буквально из печати!

Ничего она, естественно, не читала. Точно не до середины. Она просто…

Сидела полтора часа перед камином и ждала, чтобы резко открыть книгу с моим приходом?

— Сдал? – спрашивает блондинка.

Вместо слов я достаю значок и кладу перед ней на столик, рядом с чашкой. Сам же падаю на диван.

Она берёт значок двумя пальцами и разглядывает. Долго. Дольше… намного дольше, чем нужно для рассматривания такой простой вещи – это же просто кусок металла с гербом! Но она не унимается. Поворачивает значок к огню, потом обратно, ведёт подушечкой пальца по контуру герба Инквизиции, по каждому лучу, по краю, по неровному шву на обороте. Лицо при этом совершенно ровное, только глаза чуть сужены.

И лишь спустя две минуты она протягивает значок мне.

— Первый Эшкрофт с церковной побрякушкой на груди, - хмыкает она, - Предки в склепе ворочаются.

— Ну… пусть ворочаются, - вздыхаю, беря значок, - Им полезно. Давно не двигались.

Уголок её рта дёргается. Почти улыбка. И пропадает раньше, чем я успеваю на неё посмотреть как следует.

А потом она замечает, что меня трясёт. Даже здесь, в этой духовке, зубы у меня постукивают, а пальцы никак не разжимаются на значке. Предел, всё же, не зря считается самым противным для контакта. Уговор уговором, но скидку он мне не сделает – буду страдать, пока его прихоти не выполню.

И Виктория ничего не говорит. НИ слова, ни вопроса! Хотя такая тряска, что я устраиваю, должна хоть немного…

— Тц, бестолочь. Опять простыл, что ли, - со вздохом поднимается она.

Она встаёт, выходит из гостиной и через минуту возвращается с пледом. Толстым, шерстяным, пахнущим шкафом и нотками знакомого парфюма, который носила сама девушка. Это её плед.

И подойдя ко мне, девушка… просто молча накидывает его на мои плечи.

А затем садится рядом.

Не в кресло, а на диван, и не с краю, а близко. Ближе, чем обычно сидят сёстры. Настолько, что я ощущаю её плечом своим, пуская и через плед. Вот прям настолько близко.

— Раньше ты с тренировок приходил побитым. Ну… наших с тобой, - говорит она тихо и слегка виновато, глядя в огонь, - Теперь с экзаменов. Не побитый, но больной. Сменил меч на магию, а калечишься всё так же неоправданно часто.

Пауза. Я… не знаю, что ответить, поэтому просто молчу. Достаточно долго, чтобы вспомнить ту фотографию: деревянные мечи, беззубая ухмылка избитого мальчишки и Вика, повисшая у него на шее.

И ответить я не могу, потому что сейчас она говорит вовсе не со мной – она говорит с Леонардом. А мне достаётся взгляд, который мне не предназначался.

Открываю рот. Закрываю. Не знаю, что тут вообще отвечают.

Наверное, стоит просто промолчать?

— Вика…, - вздыхаю я.

— Да, Лео?.., - впервые она так обращается.

— Прости, но Леонард мёртв.

И тут же раздаётся стук в дверь!

Не успевает Виктория ответить, как входная дверь открывается и первым заходит охранник. Следом туда подбегает служанка, принимая чьё-то пальто.

Кого там принесло на ночь глядя?!

— Простите за беспокойство, но госпожа Беатрис сказала, что его можно пускать в любое время, ведь частично это и его дом, - кланяется охранник, - Виктория, к вам Люциан Дрейк.

Вика изменилась за секунду.