Глава 9

Утро выдалось… ну конечно же серым. Какое ещё оно может быть в Салтморе?

Дождь кончился, но с крыш ещё капает, и мой кошачий слух ловит каждую каплю по жестяному подоконнику: кап, кап, кап.

В столовой пахнет кофе и жареными сосисками. Точнее, много чем, но кофе сильно воняет, а сосиски я люблю, так что решил сфокусироваться только на них. Желудок урчит раньше, чем я сажусь во главе стола. Хозяин дома, между прочим!

По правую руку Беатрис, за ней Вика, потом Клара, потом Шарлотта. Ровный ряд, хоть командуй «смирно». Вика вообще сидит как на смотре.

А у окна отдельный столик, кошачий. Белоснежка вылизывает лапу с видом особы, которой никто не указ. Носочек, он же Эдмунд, не вылизывает ничего – он смотрит. На Шарлотту. Прищурившись, подозрительно. Ну и на Вику, естественно – по той же причине.

Мы сидим, завтракаем в тишине… сидим… кушаем…

Как вдруг Беатрис ставит чашку, и фарфор тихо звякает о блюдце.

— Виктория, где господин Дрейк? Я не видела утром его кареты, - спрашивает он.

Вика режет ветчину и отвечает, не поднимая головы.

— Ушёл ночью, мама. Когда дождь кончился. Я сама проводила до ворот, он поймал кэб на углу.

— Пешком? Ночью? По Салтмору?

— Он мужчина, мама. И Закалённый. И нет, не пешком – говорю же, кэб поймал.

Беатрис хмурится.

— Всё равно пошлю к Дрейкам узнать, добрался ли. Неприлично будет, если с будущим зятем что-то случится, пока он был у нас в гостях.

Жую сосиску. Думал, поперёк горла встанет, а нет, вкусная, зараза.

«С ним уже случилось», - думаю я, - «Очень прилично. Целиком».

«ОЧЕНЬ ВКУСНО, ХА-ХА!»

Я улыбаюсь, будто совершил шалость. Виктория на удивление сохраняет лицо, а вот Шарлотта очень громко потянула своё любимое какао, хлюпая и непрерывно смотря на меня. И бровями так, вверх-вниз. И ещё раз: вверх-вниз!

Клара переводит непонимающий взгляд с сестры на меня и обратно. Я изучаю потолок. Хороший потолок. Побелка свежая, ни одной трещинки, можно часами смотреть.

М-м-м, потолок…

Сбоку возникает Августина и без слов, как и положено, кладёт мне на тарелку ещё две сосиски.

— Августина, это за что? – спрашиваю.

— Вам надо хорошо питаться, господин Леонард. Силы восстанавливать.

И мельком, на долю секунды, её взгляд скользит по Вике.

Вика давится чаем. Кашляет в салфетку, долго, мучительно, а уши предательски начинают краснеть.

— Дочь, всё хорошо? – поворачивается Беатрис.

— Да, мам. Мхм, - зачем-то два раза подтверждает она.

Беатрис хмуро смотрит сначала на неё, потом на меня, потом на мою вкусную сосиску.

«А-а-а, ну да», - доходит до меня, - «Холл. Ночь. Мы двое, вжатые в стену, у меня руки на её плечах. Прекрасно. Просто прекрасно!»

Объяснять, конечно, поздно. Да и как? «Не волнуйтесь, я её не целовал, я просто закрывал ей рот, чтоб не орала про съеденного жениха»? Отличная отмазка, мхм.

Встаю. Не забываю и сгрести сосиски прямо с тарелки.

— В Церковь! – бросаю уже из дверей, - Дела!

И, как самый настоящий сертифицированный кот после кошечки… сваливаю, пока под хвост на зарядили. Привычка уже!

Сосиски кончились на полпути, и последнюю я доедал прямо на ступенях Церкви, пока никто не видит.

Внутри всё то же здание, где меня вчера гоняли по Кошмару – воск, камень и лёгкий звук чужой молитвы.

Ловлю за рукав молодого послушника!

— Отец Освальд где?

— В нижнем крыле, третья дверь, - выпаливает он, - Стучите громче. Он часто спит.

«Ритуалист сна, который спит на работе», - хмыкаю я, - «Логично. Профессионал».

Стучу громко, как просили. Из-за двери доносится скрип пера, затем знакомый голос и разрешение войти.

Толкаю дверь.

За столом обычного церковного кабинета сидит Освальд. Стрижка короткая, татуировка на скуле, глаза красноватые. Но не от употребления чего-то или хаолит-чувствительности, а… ну, такие глаза бывают у тех, кто спит часов по двенадцать и всё равно встаёт разбитым.

Голову он не поднимает, перо не останавливается. Ну, ладно, сяду напротив без приглашения.

— Послушник Эшкрофт, - произносит он бумаге.

— Отец Освальд.

Перо ложится на стол, и Освальд со вздохом поднимает голову, смотря прямо в глаза.

Я смотрю в ответ.

Где-то за стеной капает вода. Кап. Кап. Он не моргает. Вообще. Я тоже – у нас, кошачьих, это профильная дисциплина! Десять секунд. Пятнадцать.

Скажите, вы пробовали не моргать двадцать секунд? Я вот про человеческие глаза, они сохнут, зараза. Щиплет, с-с-ш-ш-шцуко! Но тут дело принципа.

И я моргаю. Медленно. Очень медленно, как перед сном на тёплом подоконнике.

— Вы проиграли гляделки, господин Эшкрофт, - устало хмыкает он.

— Это я вам доверие выразил. По-кошачьи.

Освальд задирает бровь и молчит. Ищет издёвку, это видно по тому, как он вглядывается мне в лицо. Ищет, ищет. Не находит.

— …Ясно.

Ну вот и договорились.

— Я по делу, - говорю я.

— Ко мне без дела не ходят. Ко мне вообще не ходят.

— Можно начистоту и сразу по делу. Оба мы понимаем, почему я пришёл.

— Я рад, что вы понимаете, зачем вы пришли, - снова хмыкает он, - Да, конечно. Начинайте. И можно на «ты» – мы же, в конце концов, коллеги.

— Хорошо, Освальд, - вздыхаю, складывая пальцы в замок, - Вчера в твоём Кошмаре я провалился в память культистки Луны. Той, которую Предел сожрал в особняке, - выкладываю я, - Ходил по ней как по комнатам! В общем, я хочу научиться ходить туда сам. Без тебя и без Штерна.

— Зачем?

— Она из культа Луны. У неё в голове их лица, их подвалы, их флейты. Церкви же пригодится? А у меня эта культистка, скажем так, под рукой.

Про Люциана ни слова. Одного «желудочного» постояльца для первого разговора хватит.

— Разумно, - произносит Освальд медленно и после паузы добавляет, - Очень разумно для мальчишки, который месяц назад меча поднять не мог.

— Я быстро учусь.

— Мхм… я заметил.

Заметил он. Знаем мы, что ты заметил!

Я подаюсь вперёд, локти на стол. Вот теперь самое интересное.

— А теперь вопрос. Честный. Ты был в моём сне. Видел ВСË. Слышал, как меня назвала та тварь. Видел, как я играл на флейте мёртвой бабы, которую в жизни в руках не держал. Ну, флейту в смысле. И Штерн меня до сих пор не сжёг, - выдерживаю паузу, - Значит, ты ему рассказал не всё. Почему?

Освальд берёт со стола кусок мела. Вертит в пальцах, и смотрит уже не на меня, а на вытертый круг на полу. Долго, но я не тороплю. Лицо у него остаётся каменным, только мел перекатывается по костяшкам туда-сюда.

— Знаешь, сколько я хожу по чужим снам?

— Много.

— Дольше, чем ты живёшь, - ровный, усталый голос, - И каждый год в них хуже. Раньше людям снились мёртвые матери и экзамены. Теперь снятся твари. В каждом третьем сне тварь. Ты же, надеюсь, знаешь, что с недавних пор у Церкви есть отдел исключительно по кошмарам и снам? И стоило начать в нём работать… как я словно каждый день окунаюсь в прорубь дерьма. Всё хуже… хуже… и хуже.

Ни дрожи, ни пафоса. Погоду так сообщают.

— Мир трещит, Эшкрофт, - поднимает он взгляд, - Магия увядает: молодые слабее стариков, ритуалы, что работали сто лет, перестают работать. А тварей с каждым годом больше. А нас меньше.

Мел замирает в пальцах.

— Семьи у меня нет. Не было и не будет. Всю жизнь служу Церкви и на службе умру. Моя цель – защищать мир. Буквально. Не Церковь. Не догмы. Мир. Человеку же нужна цель в жизни, так? У меня вот такая.

Молчу. Вот тут как-то шутить не тянет. Редкий случай в моей жизни, между прочим.

— И если всё настолько дерьмово, то человечеству нужен другой инструмент, чтобы выгребать это дерьмо. Пусть даже он весь сшит белыми нитками.

— Я?

— Ты.

— Обидно, - вздыхаю я, - Я думал, хотя бы серые.

Уголок его рта дёргается. Мне показалось? Нет, точно дёрнулся. Миллиметр, не больше. На этом всё, больше он мне ничего не подарит.

— Я буквально оставил тебя тогда в живых, - сказал он, - Да, безусловно, из личной симпатии тоже – мне кажется, Леонард, на службе мы найдём общий язык. Но главное… из надежды. Обычной надежды, что чудовища есть не только у врагов, но и появилось у нас. Что времена Героев, времена вашего предка… могут вернуться. Ведь если не вернутся…, - вздыхает он, - Ну, люди сказок больше не напишут. Это очевидно уже всем, и пока нет поводов думать, что у человечества есть шанс.

— А со мной, думаете, будет?

— Надеюсь. Я просто надеюсь. А если нет, и ты же это человечество добьёшь… ну… хоть мучаться меньше будем. Плюсы, - хмыкает он, - Одно условие. Найдёшь что-то о тварях, о культах, о том, что к нам лезет – расскажешь мне первым. Не Штерну. Не Кроу. Мне.

— А ты?

— А я сделаю так, чтобы ты дожил до того, как это пригодится.

Протягиваю руку через стол.

— По рукам!

Ладонь у него сухая, жёсткая, в меловой пыли. Но… крепкая.

И крепко же она сжала мою в ответ.

— Так что там по снам?.., - напоминаю.

Освальд встаёт, подходит, садится на корточки, берёт мел и принимается подновлять знак. Линия за линией, поверх старых, уже отполированных до блеска.

Голову он не поднимает.

— Подконтрольный Кошмар – это работа на чужом сне. А чужой сон сопротивляется. Его надо полчаса заряжать, потом держать, вести, строить коридоры и следить, чтобы человек не проснулся и не свихнулся. Вот там вся сложность. Вот за это мне, собственно, и платят.

— А себя? – спрашиваю.

— Себя – в разы легче. Свой сон тебя не боится. Без настройки, без второго человека, без сценария это просто ритуал. Обычный. Свеча, знак, пара слов – ляг и войди. В Кошмаре внутри себя же, собственно, ничего сложного и нет – ритуал как ритуал. Опасный, да, потому что твои демоны могут тебя и сожрать, но…, - хмыкает он, - Думаю справишься.

Свой сон меня не боится. Прикиньте! Хоть что-то в этом мире, что от меня не шарахается. Приятно.

— И запомни одно, - уже заканчивал он, - В своём сне ты хозяин, а в чужих душах, что сидят в тебе, хозяин – не ты. Там ты гость. А гостей иногда не отпускают.

— Учту.

Он дочерчивает последнюю дугу, дует на мел и кивает на кушетку.

Я ложусь. Узкая, жёсткая, ногами упираюсь в край, подушка с запахом чужих снов. Свеча у изголовья, знак вокруг, Освальд над душой. Он бормочет три коротких фразы на языке, от которого сводит зубы, а я повторяю за ним как попугай, не понимая ни слова – магический язык ведь.

Глаза начинают закрываться сами. Вот берут и закрываются, и всё!

И сам того не понимая, - не, реально, я полностью пропустил момент между принципиальным сопротивлением сну и новой картинкой, - я оказываюсь в знакомом месте.

Парты рядами, а меловая пыль висит в луче из окна.

Экзаменационный класс.

Я хмыкаю, осознавая, насколько незаметно подействовал ритуал, и смотрю на парту, на которой стояла целая деревянная лошадка.

— Привет, - говорю я.

Лошадка, как и положено лошадке, молчит. А потому, чтобы не отнимать время у и без того невыспавшегося священника, я разворачиваюсь и выхожу. Через дверь, как нормальный человек!

Бах! И я открываю глаза. Проснулся. Вот реально, захотел и проснулся!

Освальд сидел на стуле и смотрел. И всё. Больше ничего.

— Так просто? – не поверил я.

— А для обычного сна что, много времени уходит? Или ты никогда осознанных снов не ловил? Вот сейчас ты просто погружаешься в осознанный сон. Сейчас дам тебе чертежи и вербалы, сможешь хоть каждый день себе сюжеты в голове писать.

— А с девочками там можно развлекаться?! Секс там, и всё такое…

— Ох, знал бы ты, сколько послушников выгнали из обучения Кошмарам, просто потому что они шли только за этим…, - покачал он головой, будто там и правда несколько сотен как минимум.

Через минуту он заканчивает что-то писать, ещё раз осматривает бумагу, а затем протягивает мне. Ну да, тот же ритуальный круг, схема, вербалы, и пара комментариев от самого священника, по типу как и что лучше сделать, и чего лучше НЕ делать.

Ох, это что получается… я в каждом своём сне смогу гоняться за птичками?! В своём настоящем теле?!

Ха! Да сказка какая-то! Ещё и так просто оказывается.

Магия снова – крутая штука!

Ещё раз поблагодарив Освальда, я упаковываю его инструкции, жму руку, обещаю вести себя хорошо и не уничтожать мир, и выхожу из кабинета.

Сначала я полез наверх – оформляться. Не забываем, так-то, что это мой первый рабочий день!

Ступени из подвала вытерты до ямок, и пока я поднимаюсь, где-то над головой что-то хлопает, гремит, кто-то орёт. В Церкви обычно тихо, как в склепе, а тут будто курятник подпалили!

Я выныриваю в коридор, и меня чуть не сносит писарь! Папки у него до самого носа, глаз не видно. За ним второй, с такой же стопкой. Навстречу третий. У дверей кабинетов топчутся жандармы в плащах, а посреди коридора стоит мужик из магистрата, и с его плаща течёт прямо на секретарский ковёр! Он орёт на церковного секретаря, тощего, бледного, с пером за ухом. Секретарь орёт в ответ. Уши у меня сегодня работают как надо, не то что ночью, и я ловлю всё подряд:

— …к полудню все списки!

— …а мне откуда знать, когда приедут столичные…

— …где печать?! Я спрашиваю, где печать?!

Дальше они заходят в кабинет и хлопают дверью.

Нет, ну вы такое видели? Я первый день в Инквизиции, а они все уже при деле! Суета здесь просто бешенная! Все куда-то спешат, что-то орут. Я ожидал от священников полной святости, но вы знаете сколько раз я слышал что-то про чью-то маму? Раз десять уже! За десять минут!

И не одни наши на ушах. Магистрат, жандармы, Церковь – все в одном коридоре, все орут, всем что-то надо. Словно единый механизм, который слишком злой, чтобы работать тихо.

В конце коридора меня ждал кабинетик, а в нём – каптенармус. Вернее, его лысина и очки – сам он утонул в тюках ряс, сложенных до потолка. Сухой старичок такой.

— Послушник Эшкрофт. За формой, - объявляю я.

— Завтра.

И всё. Даже голову не поднял!

Эм…

— Мне сказали, что сегодня, - хмурюсь.

— А мне сказали, что у меня полдня жизни сожрут отчёты для магистрата! - перо скрипит дальше, - Завтра, послушник, Эшкрофт.

Задираю бровь, не получаю никакого дальнейшего комментария, и, покачав головой, выхожу, направляясь дальше по озвученному после экзамена списку.

Стол писаря по назначениям завален бумагами так, что самого писаря видно только по макушке. Молодой, пальцы в чернилах по вторую фалангу, на щеке синее пятно, и он, судя по всему, этого не знает.

— Первое задание? – спросил я после того, как представился и показал жетон.

— Вы под Кроу? – он даже не поднимает глаз, шарит под бумагами, - Кроу с напарницей с утра на выезде. Вернутся к ночи. Если вернутся.

Рука замирает. Секунду он смотрит в стол, потом, будто ничего не говорил, снова шуршит бумагами.

— Без них вам никто ничего не выдаст. Идите-ка лучше домой, Послушник. Сегодня всем не до вас, а вы, стало быть, вряд ли захотите здесь просто сидеть. Считайте выходной.

— Ну… лаааадно, уговорили, хех, - сказал я, и через минуту ни лапки моей в Церкви не было.

Я выхожу на крыльцо и щурюсь на небо. Серое, низкое. С крыш капает, на брусчатке лужи. Дверь за спиной хлопает, и в коридоре снова кто-то орёт.

«Какие же здесь добрые люди», - думаю я, - «Первый рабочий день, а уже отпустили пораньше!».

Настроение было таким приподнятым, что я долго не ловил кэб до дома, просто прогуливаясь по городу! Всё равно я, по факту, должен быть занят в это время, так что ничего страшного, если займусь своим любимым делом в это время – ничегонеделанием.

А когда устал, то просто сел в карету и поехал.

Вику я нахожу на заднем дворе в миниатюрной аренке с песком. Она махала мечом так, будто вместо воздуха там Люциан! Слуги, что завелис в моём доме с недавних пор, шли вдоль стены шагов за десять. Двое с корзиной белья, увидев её, вообще развернулись и ушли обратно! Понимаю… я бы тоже шарахался, если бы не знал, что она умеет хрюкать.

Песок хлюпает под сапогами сестры. Нога едет на сырой подушке, она даже не поправляется, доводит связку до конца и застывает с клинком на отлёте.

— Госпожа Виктория, ну вы даёёёёте. Как всегда бесподобны! – демонстративно захлопал я.

Она протяжно выдыхает, упирает меч остриём в землю и поворачивается, некоторое время не зная как реагировать.

— А, мой преданный фанат… всё от вас отбоя нет, - хмыкает она, хотя и с явным стеснением, - Вы по делу или полюбоваться?

— А вы высокого о себе мнения.

— Я знаю, чего стоит моя внешность и к чему привела страсть к спорту, - смотрит блондинка прямо на меня, - Это не самолюбие – это просто факты.

— Вам говорили, что вы скромны, о госпожа Виктория?

— Конечно я скромна. Во мне три сотни положительных качеств, где скромность – на первом месте!

Мы замолчали, молча смотря друг на…

— Пха-ха-ха, - звонко засмеялась она, поднимая меч и шагая ко мне.

— Пхе-хе, - захихикал я, шагая навстречу.

Мне нравится такое баловство. Я же кот, я люблю баловаться.

— Ну, как прошло? Ты рано, - подошла она.

— Выходной, - улыбаюсь краем губы как ящерка, - Сказали, что…

Она на середине диалога просто берёт и поправляет мне воротник. Причём так ловко и отработанно, будто всю жизнь это и делала.

Я от такого филигранного укола заботы даже застопорился.

— Ну? – подняла она взгляд голубых глаз.

— Ну… короче что-то да сказали, - трясу головой, - Но я научился кое-чему. И нам надо собраться. Сегодня. Через несколько часов.

Она не спрашивает, что именно, а вместо этого оглядывается, никого не находит и, подойдя поближе:

— Где? – прошептала она.

— У меня, - шепчу.

— Хорошо, буду рядом.

Ну, попробуем покопаться в памяти одного неудавшегося жениха.

Пора разворачивать этот змеиный клубок.

*****

Мел я заранее прихватил из кабинета Эдмунда. Сам старикан, кстати, спрятался под кроватью, чтобы лично за всем наблюдать. Прямо как кот! Он же и проверил, нет ли в ритуале подвоха – вроде бы нет.

Схема оказалась сложнее чем все, что я до этого чертил, но трудно ошибиться в инструкции по перерисовыванию, только если ты не дебил.

Как раз, когда я закончил, в комнату входит Виктория и закрывает дверь. Щёлк.

«На этот раз заперла», - отмечаю я, - «Шарлотте привет».

Она садится на стул у стены и как только видит ритуальный круг сразу начинает ёрзать.

— Не привыкла видеть, чтобы ты… ну, колдовал. До сих пор сказка какая-то, - пробормотала сестра, глядя за моей работой.

— Я способен на чудеса, да, - сказал я, укладываясь поверх одеяла, - Если перестану дышать – бей.

— С удовольствием. По лицу не буду. Единственное, что у тебя осталось от Эшкрофтов – наше фирменное красивое лицо.

— Ох, так говоришь, я красивый? – спрашиваю в потолок, - Спасиииибо.

— Засыпай давай!

Хмыкаю и закрываю глаза. Концентрация, подтягивание хаолита, вербалы на активацию и осознанный сон наступает вновь незаметно.

Класс. Парты, пыль в луче, на моей парте лошадка. В комментарии Освальда было сказано, что для первых погружений лучше не противиться и попадать туда, куда сама голова тянет, в так называемый якорь. У меня это комната с лошадкой.

Но ловить здесь нечего.

Пол сна расступается от моего желания словно вода. Все вокруг постепенно начинает расплываться, меняться, и понимаю, что основные изменения происходят за окном класса, а потому, поняв, что суть якоря в его неизменности, я выхожу из кабинета.

А здесь всё уже было иным: серый туман, тени и тишина. А стоило посмотреть вниз, как я увидел родные лапки с носочками!

Люциан стоит там же, где я его бросил, и в той же позе: на коленях, с опущенной головой. Тени подобрались к нему вплотную и уже обгладывают. Глаза открытые, стеклянные, не мигают. В зрачках серый туман, и больше ничего.

«Ну… пошли».

И я падаю в них, в его безжизненные глаза.

Подконтрольный Кошмар работает на удивление легко и податливо, если ты работаешь со своей собственной головой! Стоило мне погрузиться в чужую память, как по началу… я совершенно не понял, что и как делать! Я буквально просто падал, падал и падал в бесконечную бездну, наблюдая совершенно разные картинки его жизни, совершенно случайные, от приёма пищи до секса с аристократкой из столицы.

А потому я подумал, что хорошо бы было разделить доступную мне память Люциана на комнаты по событиям, и… сработало! Буквально почти сразу же я упал в коридор с дверьми, за которыми шёл пусть уже и подъетый порядком, но целостный ряд связанных воспоминаний!

Я вхожу в окровавленную, разрушенную и явно опасную дверь. Иду на всех четырёх лапах, пропуская эпизоды его первых убийств, его садизм и живодёрство, когда он закапывал голубей и учился стрелять по их головам из лука. Я не хочу и не буду на это смотреть. Мне плевать. Я даже не злюсь. Наоборот – только рад, что сожрал такую тварь!

Я шёл вперёд, а сцены менялись одна за другой. Мне было совершенно плевать на людей, на то, что путаюсь у них под ногами, на что они даже реагируют! Это ведь не люди, это просто картинки, они меня осознают только потому, что я жду от них осознания! Потому, быстро пробежав всё, что мне не интересно и к делу отношения не имеет, я быстро достигаю нужных углов его памяти.

Первая комната.

Тренировочный двор особняка Беатрис, ещё целого. Утро, песок сухой, а у стены стойки с начищенным оружием. По центру тренировалась Вика – чуть моложе нынешней. А на скамье у края двора сидит Люциан, и на коленях у него блокнот.

— Ещё раз вторую связку, дорогая, - тянет он, - Мне так нравится, как вы уводите клинок. Хм-хм.

Меня передёргивает. Этот смешок я теперь знаю изнутри.

— Это не для тебя, - огрызается Вика.

Но показывает – в стороне стоит Беатрис, и она явно велела быть вежливой с новым и таким важным женихом. Вика прокручивает связку: шаг, поворот, клинок уходит вбок. Затем она проходит мимо скамьи, на что Люциан тянется к её руке… и тут же получает едва не шлепок по своей ладони!

А как она посмотрела в ответ… ох! Так смотрят на собаку, которая может укусить!

«Не врала ни словом», - думаю я.

Я запрыгиваю на скамью, лапой отодвигаю его локоть и заглядываю в блокнот. Аккуратный почерк, почти типографский. Стойки, стрелки, цифры. Рядом приписка: «Открывается здесь. Проверить на старике».

Вот оно! Вот зачем он сидел на её тренировках часами. «Интересно ему было», ага! Искал дырку в стойке! Но какой, к чёрту, старик?

Бах. Словно по запросу – вторая комната.

Кабинет. Тёмное дерево, тяжёлые шторы, запах табака, въевшийся в стены так, что вытравить можно только вместе… с самими стенами. За столом сидит его, так понимаю, отец. Ну, тот самый «отец, который узнает». Выглядит как обычный дядька.

Они всегда так выглядят. В этом и суть.

Люциан стоит перед столом, руки за спиной, подбородок вверх. А в кресле у камина кто-то сидит. Увы, не могу рассмотреть – сам Люциан не видел лица из-за капюшона, так что и у меня оно не отрисовывается.

— Старик приезжает через неделю, - говорит Люциан, не поднимая глаз от бумаг, - Один, без охраны. Он всегда так ездит.

— Хорошо, - отзывается капюшон ровным, гладким, не молодым и не старым голосом, - Мальчик, ты готов?

— Я знаю ошибки в его стойках, - кивает парень.

— Тогда через неделю.

Смотрю на капюшон. Хочу рассмотреть лицо. Сильно-сильно хочу! Потому что я УЖЕ понял, что и батя здесь замешан, что у них семейка сраных культистов! Но мне бы и последнего… мне бы того хмыря в капюшоне!

Я смотрю на лицо… вглядываюсь… вглядываюсь… и осознаю, что смотрю на огонь в камине.

Так, ладно. Ещё раз.

Упираюсь взглядом в капюшон, держу, не моргаю… бах, подлокотник кресла. Резной, с трещиной. Красивый!

Ещё раз. Целюсь прямо в лицо! Пытаюсь вглядеться, пытаясь выяснить хоть одну деталь!..

Сапог. Начищенный, мокрый у подошвы.

Да чёрт! Глаза просто съезжают, и ты каждый раз смотришь куда-то в сторону, не заметив, что отвёл взгляд! Да, Люциан определённо не видел его лица здесь. Я пытаюсь побудить его память вспомнить, но вот как-то не выходит! Будто сразу забываешь о цели, сразу бросаешь эту идею и тебе становится до фонаря на этого мужика в балахоне. Будто его и нет вовсе!

«Что-то знакомое», - думаю я, - «Очень знакомое. Но мысль на место не встаёт».

Ладно, мне нужно погрузиться глубже. Ещё глубже!

Бах. Подвал.

Чёрный алтарь, у которого сколот угол, будто кто-то откусил. Три подсвечника, и все три свечи горят. Вокруг стоят балахоны. Капюшоны надвинуты, лиц не видно.

А на самом алтаре лежит мужик. Коренастый, широкий, с седой бородой, связанный по рукам и ногам. И челюсть у него такая, что её трудно перепутать с чьей-то ещё. Фамильная, хоть на герб ставь.

Почётный член рода Эшкрофт из столицы. Что по виду, что по воспоминаниям Люциана.

Из его бока течёт кровь, глаза открыты, а губы шевелятся в тихом ругательстве и молитве.

И тут подвал мигает! Миг вместо него дорога, мокрая, ночная! Старик с мечом идёт один, без охраны, а Люциан выходит навстречу. У обоих в руках меч.

Секунда… и блямц, блямц! Искры летят в разные стороны, столкновение, настоящая битва! Первая связка. Вторая…

И Люциан бьёт точно туда, где в блокноте стоял крестик.

Старик падает.

Миг, и я снова в подвале.

«Проверить на старике», - вспоминаю я подпись, - «Теперь всё точно в одну картину сложилось».

А дальше было убийство. Жертва, последствия которой я ощутил вновь.

Меня накрывает. Кошмар начинает слоиться, и я будто проживаю одновременно два сна: свой и чужой. Запах крови, прилив силы, чужая злость… зависть, боль, предвкушение, азарт!

Вот здесь их приносят в жертву. Вот так это происходит! Теперь я знаю молитву, я знаю ритуальный круг, я знаю методологию!

Да при желании…

Я и сам могу теперь сделать культ в свою честь, требуя приносить мне жертвы во имя силы.

«Нет, нет, и ещё раз нет», - помотал я головой от липкой и сладкой как патока мысли, - «Ладно, понятно. В целом, всё и так уже понятно. Мне бы последнего увидеть…»

Сцена идёт дальше.

Балахоны поднимаются с колен и расходятся, свечи постепенно выправляются из багрового обратно в жёлтый, а Люциан довольный вытирает руки платком от крови Эшкрофта. К нему подходит отец и хлопает по плечу, хваля за зарезанного будущего родственника.

Ну же. Ну! Люциан, твою мать, ну ты не мог ХОТЬ РАЗ увидеть сраное лицо третьего мужика?! Ну же, ты стоишь прямо перед ним?! А он что, никогда капюшон не снимает? Ох, ну чтоэто за цирк!

В балахоне у алтаря остаётся лишь один. Стоит над стариком, долго и пристально разглядывая его труп, пока отец с сыном обсуждают помолвку и моё убийство через священника, а потом… лезет под плащ и достаёт золотые часы. Щёлк, и крышка открыта.

И вот ровно сейчас, ровно при виде этих до боли знакомых часов навела на мысль, которая весь вечер от меня ускользала.

Лицо, которое «соскальзывает». Внешность, которую хочется забыть. Темнота в воспоминаниях, хотя ну хоть раз он должен был увидеть его внешность… откуда-то взявшаяся, давно позабытая всеми информация об истинном враге Героев…

А теперь вот часы. До боли знакомые, сука, часы.

Я хочу сказать что-то умное, но… не успеваю.

Свечи застывают.

Не гаснут, а именно застывают – языки пламени просто встали. Люциан замер на полушаге, его платок повис в руке, а ладонь отца так и лежит на плече сына. С края алтаря свисает капля крови. Налилась, набухла. Висит.

Не падает.

И звука нет. Вообще никакого! Слышно только моё сердце – кошачье, быстрое, как швейная машинка.

Двигалось здесь только двое. Я… и этот хер в балахоне.

«А? Стоп. Это не сон. Это даже не сон Люциана – это иллюзия из его памяти! Картинка!»

И мужик… начинает медленно на меня поворачиваться.

«Что?.. Что?! Что происходит?! Это Люциан мог на меня смотреть – он душа, он тут живёт. Логично, что если бы кто и обрёл сознание, то сам Люциан! А этот мужик – кусок воспоминания! Картинки… не смотрят».

Я пробую поймать лицо, и… взгляд уезжает на каплю крови, естественно.

Та не, не может быть. Мне кажется. Не может он видеть МЕНЯ в иллюзии чужих ВОСПОМИНАНИЙ! Бред.

Я спрыгиваю с камня и семеню на лапках в другой угол подва…

Мужик начинает медленно поворачиваться уже туда.

Шерсть встаёт дыбом, от загривка по хребту и до самого кончика хвоста! Каждый волосок, каждый пушок!

И тогда… мужик медленно поднимает руку, указывая пальцем… прямо на меня.

— А ты ещё кто?.., - улыбается он, - Разве вас не учит не смотреть туда, куда не следует?

БАХ! Я вылетаю наверх как пробка из бутылки! Рывком, с хрипом, с полным ртом воздуха, которого мне катастрофически не хватало от резкого удушья!

— Кха-а-а-а! – резко вдохнул я, выпрямляясь на кровати!

Вика держала меня за плечи! Пальцы впились сквозь рубашку, а вторая рука висела в воздухе с раскрытой ладонью.

Замечает, куда я смотрю, и опускает ладонь мне на второе плечо.

— Лео! Ты не дышал! – голос у неё срывается, - Я уже замахнулась!

— А… зачем? – не понимающе наклоняю голову.

— Что? Ну, чтобы разбудить! Ты же сам просил?

— Я? Не помню.

— Ты придуриваешься? Смешно тебе? А я испугалась, между про…

Я медленно смотрю на руки. На девушку. Озадаченно оглядываюсь, пытаясь понять… стоп.

«Чёрт… чёрт-чёрт-чёрт! Откуда такие провалы в памяти? Откуда такая пустота в голове? Откуда эти чёрные пятна, будто из моей хроники вырезали целый абзац!»

И тогда я вижу.

По краям зрения всё это время что-то прорастало. Тонкое как волос, серо-белое. Оно ползёт по стенам, по потолку, по Викиным плечам, по одеялу, по моим коленям. Ветвится, плетётся, закрывает собой всё!

Моргаю. Пытаюсь смахнуть! Не выходит.

Потому что оно не всюду, как показалось – оно под моими глазами.

«Подвал. Был подвал. Алтарь, свечи, сколько там свечей? Три. Вроде три», - картинка в голове плыла, - «Часы. Что было с часами?! Что-то было. Точно было, я помню, что помню! А вот что…»

Кто-то говорил. Что он сказал? Слова ушли, все до одного, а минуту назад я их помнил наизусть!

Тетрадка ещё была, а в ней крестик. Чья тетрадка? Какой крестик?

— Лео, пожалуйста, скажи что всё…

— А… а ты что здесь делаешь, Вика? – улыбнулся я, задавая волнующий вопрос.

— Ч-что? – она слегка пошатнулась, - Лео?.. Всё в порядке?

Смотрю на Вику. Золотые волосы, брови сдвинуты, руки у меня на плечах, горячие. И пахнет от неё вкусно, будто только после ванной!

Кто это? Кто такая Вика? Кто она мне?

Один удар сердца. Ту-дум. И я смотрю на незнакомую девушку в моей комнате и не понимаю, что она тут делает.

Вика? Она мне дорога? Кто это? Надо вспомнить! Надо вспомнить! Надо схватиться за что попало…

Хрюкает, когда смеётся! Вика. Поймал!

Вика. Сестра!

— Лео, ты меня пугаешь! - шепчет она, - Ты смотришь так, будто меня не знаешь!

— Плохо дело, Вика.