Глава 2. В своем кругу

После первой пары я поднялся в приемную ректора. Быстрова из секретариата при виде меня подняла голову от бумаг, выслушала и принялась рыться в папке, что-то недовольно бурча себе под нос. Наконец нашла мою фамилию и протянула лист.

— Копия заявления, Гончаров, — сухим канцелярским тоном проинструктировала она. — Куратор просил выдать вам до приема. Лев Анатольевич освободится минут через десять, читайте здесь.

Нине я позвонил еще вчера, сразу после разговора с куратором. Она все еще была на сборах до завтра, так что приехать не могла, но очевидно занервничала. Первым делом потребовала никому и ничего за нее не обещать, а сразу после беседы отзвониться и рассказать. Тут я ничего не имел против и сразу же пообещал. А вот чего именно ее мать хотела от университета, я узнавал только теперь, из ее нетленной телеги.

Заявление заняло полторы страницы ровным почерком, но главное уместилось в двух фразах, дословно таких: « Встречи со студентом Гончаровым отвлекают мою дочь от учебы и спортивного режима и стали причиной постоянных конфликтов в семье. Прошу университет воздействовать на студента Гончарова и прекратить его общение с моей дочерью ». Что важно, там не было упоминаний ни о драке, ни о ресторане, ни о ночевке в общежитии. Ничего, что ударит по репутации семьи, только мнение обеспокоенной матери и просьба на меня воздействовать. Что ж, спорить с мнением все-таки легче, чем с фактами.

С другой стороны, все равно абсурд. Интересно, а она сама сознает, насколько глупо и нелепо это звучит? Я еще мог себе представить заботливую родительницу, бегающую в детсад с просьбой отсадить ее Петеньку от Сереженьки, а то Сереженька хулиган и бандит и надел ее самому лучшему в мире Петеньке горшок на голову, когда тот мирно наливал ему компот за шиворот. Ну это да, понять можно.

Но нам-то, черт побери, по семнадцать лет! Вернее, мне (телу) семнадцать, а вот Нине летом уже исполнилось восемнадцать. Мы взрослые люди, да и речь идет о личных отношениях. Если уж на то пошло, Нина даже не обязана ставить мать в известность, с кем она спит или гуляет. Должна, но не обязана.

Вот только эта мадам обращается к совершенно чужим взрослым людям, требуя, чтобы они лезли ее взрослой дочери, пардон, в трусы. Ну и в душу заодно. У меня даже, грешным делом, закрался в голову вопросик о душевном состоянии и вменяемости самой Нининой мамаши. Хотя вроде бы она врач…

Пока я предавался негодованию, вчитываясь в феерическое письмо Ланской, десять минут прошли и Быстрова кивнула на дверь, давая мне знак, что пора заходить. Мысленно осенив себя крестным знамением, я рванул на себя дверь и бесстрашно переступил порог пыточного каземата. Что бы мне там ни наговорили, от Нины я отказываться не собирался и не собираюсь. А душеспасительных проповедей уже в той жизни наслушался — знаем, плавали. Если кто рассчитывает утопить меня в душном морализаторстве, то не на того напали, плаваю я на уровне чемпионов.

— Здравствуйте, Лев Анатольевич, — сказал я, когда вошел.

Серебряков поднял голову и, заменив приветствие кивком, указал мне на стул напротив:

— Садитесь, Роман. Виолетту Павловну вы знаете.

Мама Нины в строгом темном костюме уже сидела за столом для совещаний — прямо, будто лом проглотила. Мне она едва заметно чопорно кивнула. Почему-то при одном взгляде на холеное лицо этой женщины мне физически стало тошно, но вспомнив, что она, как ни крути, мама Нины, я вежливо поздоровался:

— Доброе утро, Виолетта Павловна.

— Заявление прочитали? — вкрадчиво поинтересовался ректор.

— Прочитал, Лев Анатольевич, — ответил я, опускаясь на стул, и посмотрел на Ланскую. — У вас очень красивый почерк.

Она ничего не ответила, а Лев Анатольевич, положив ладонь на свою копию и повернувшись к Ланской, спросил ее:

— Виолетта Павловна, вы хотите что-то добавить к заявлению?

— Хочу, — ледяным голосом проговорила она, смотря при этом на ректора, а не на меня.

Ну что ж, похоже, ее тошнило от меня точно так же, как меня от нее. И вряд ли стоило надеяться, что это возвышенное взаимное чувство когда-нибудь утихнет. Она не поймет меня, а я никогда, хоть убей, не пойму женщину, которая торгует своей дочерью, как овцой на ярмарке, и при этом называет себя матерью. Как она может ставить личное счастье выше счастья единственного ребенка? При этой мысли в сердце что-то больно кольнуло, словно я и сам кого-то потерял.

— Лев Анатольевич, я не прошу никого наказывать, — брезгливо поджала она губы. — Но я мать и вижу, что происходит с дочерью.

— И что именно происходит? — спросил ректор, не поднимая глаз.

И до меня только сейчас дошло, что и он тоже чувствует себя в этой идиотской сцене максимально неловко.

— Нина перестала спать, с тренировок приходит злая, дома каждый вечер скандал. У нее сборы, отбор на турнир, первая сессия впереди, а она ни о чем другом думать не может, — вдохновенно принялась перечислять она, и я явственно почувствовал, что речь эта готовилась заранее.

Эх, какая актриса пропадает. Ее бы в провинциальный театр да на роль третьей горничной, цены б не было.

— И чего вы ждете от университета? — поинтересовался Лев Анатольевич.

— Поговорите с Романом. Меня он не слушает, а ваши слова, я надеюсь, прозвучат для него весомо. Пусть хотя бы до турнира оставит Нину в покое.

Про Влада, помолвку и кресло главврача не прозвучало ни слова, чего, собственно, и следовало ожидать. С такой-то речью не поспоришь: мать беспокоится о дочери, а кто против?

— Роман, — обратился ко мне Серебряков. — В понедельник я попросил вызвать ко мне Нину, выслушаю ее отдельно. А вас прошу до этого разговора сделать паузу во встречах.

— Мы уже договорились встретиться завтра, — покачал я головой. — Вы предлагаете мне все отменить?

— Прошу подождать до понедельника. Мне не нужен новый скандал, пока я не выслушаю обе стороны.

Вот оно как. Ректору нужны тихие выходные и чтобы от него отвязались, матери Нины мое согласие отойти в сторону и не мешать процессу купли-продажи, а в понедельник мы начнем уже с того, что я это согласие дал. Два дня вроде пустяк. Только Нине придется объяснять, почему я позволил решать за нее и почему иду к Юсуповым сам. Если вообще теперь пойду. Ну уж нет.

— Лев Анатольевич, Нина знает об этом заявлении и просила ничего за нее не решать, — ответил я. — Не хочу, чтобы она вернулась со сборов и узнала, что мы тут обо всем договорились без нее. — Я повернулся к ее матери. — Виолетта Павловна, она сама просила прекратить наши встречи?

— Нина сейчас не понимает, что для нее полезно… — не задумываясь, ответила она. — В ее возрасте все так. Через год сама скажет мне спасибо.

— То есть не просила.

— Роман, я не собираюсь обсуждать с вами мою дочь. — Голос ее стал суше, хотя, казалось, куда уж. Поджав брезгливо губы, она повысила голос: — Я пришла к ректору.

— Поэтому я и прошу сначала выслушать ее, — спокойно сказал я. — Если Нина захочет прекратить наши встречи, я спорить не буду. Но пока она говорит мне совсем другое.

— Роман, видите ли, дело ведь не только в ваших чувствах. Это… — неловко крякнул ректор, — вопрос личный. Но Виолетта Павловна рассказала о драке у ее дома. С вашим участием. Вы же человека до больницы довели! А теперь вот заявление. По-вашему, я должен ждать продолжения? Университету не нужны скандалы!

Ах вот оно что! Скандалы им не нужны. Я невольно скрипнул зубами, но удержал себя в руках и достал фотографию, полученную от Йоси. Думаете с пацаном связались? Которого можно заткнуть и задвинуть просто для удобства?! Да не дождетесь.

— Похоже, Лев Анатольевич, — начал я так же вкрадчиво, как говорили со мной они, — вы несколько недопонимаете ситуацию. Видите ли, университет уже оказался втянут, и это сделал не я. Мне уже угрожали у нашей проходной. В прошлую пятницу меня там встретил тот самый, хм… пострадавший. К слову, боксер-тяжеловес Демьян Кречетов, охранник Дома Воронцовых. Так вот, он обещал переломать мне ноги, если не отстану от Нины. А потом сказал, что меня вышвырнут из университета, потому что Воронцовы сидят в попечителях.

Я прямо видел, как вытягивается лицо Льва Анатольевича. Дослушав, ректор взял фотографию и поднес ближе к глазам.

— Кто это слышал? — первым делом спросил он.

— Мой сосед по комнате Кантемир Атажукин. А снимок сделал второкурсник Иосиф Лапидус, негатив у него.

— Зачем он вас снимал? — напрягся ректор.

— Для стенгазеты, — не моргнув глазом ответил я.

Серебряков побагровел и потянулся к телефону, но отдернул руку и недовольно посмотрел на меня.

— Снимок доказывает только то, что этот человек стоял у проходной, — заметил он с сомнением. — Может, он у вас просто что-то спросил?

— Как пройти в библиотеку? Я же сказал, что мои слова подтвердит князь Атажукин. А у Иосифа Лапидуса можно уточнить, что он успел услышать.

— Откуда вы знаете про Дом Воронцовых? — мрачно поинтересовалась мать Нины.

— Так Влад Воронцов сам сказал, что посылал его поговорить со мной, — почти не соврал я.

— Вы утверждаете, что Воронцов велел вам угрожать? — спросил ректор.

— Нет, такого я утверждать не могу, — ответил я. — По словам Воронцова, Кречетов сделал несколько больше, чем ему было поручено, и теперь уволен. Но после извинений он сам заговорил о связях семьи с университетом. И о моем отчислении, если продолжу встречаться с Ниной.

Серебряков положил снимок на заявление.

— А Кречетов — тот самый человек, который вечером оказался в больнице?

— Да, боксер-тяжеловес. Вечером у дома Нины он ударил меня сзади, я отмахнулся, и он неудачно упал. Этим занимаются городовые, я дал объяснения в отделении в тот же вечер все запротоколировано документально.

Виолетта Павловна держалась прямо, бросив на снимок только один косой взгляд, но было заметно, что о Кречетове она знает. Не удивлюсь, если именно она его и вызвонила. Ей и Владу нужно было одно и то же, но из этого еще не следовало, что она была в курсе всего происходящего. Могло быть и так, что Воронцов поручал Кречетову присматривать за Ниной, а потому он оказался рядом и просто ждал момента, когда я останусь один. Впрочем, в том, что она стала бы активно возражать против такой «воспитательной беседы», я сомневался.

— Вы считаете, Воронцовы могут решать, кому здесь учиться? — прищурившись, спросил Серебряков.

— Это не я, это они так считают, раз этим угрожают, — парировал я. — Поэтому и хочу спросить у вас, Лев Анатольевич: если я откажусь прекращать встречи с Ниной, это как-то повлияет на мою учебу?

Ну вот сейчас и посмотрим, пройдет ли университет проверку на вшивость. Я вперился взглядом в глаза ректора, и, к его чести, отворачиваться он не стал, ответив прямо:

— За отказ встречаться с Ланской вас никто отчислять не собирается. Это была просьба.

— Спасибо. Мне важно было это услышать.

Мать Нины, сидевшая с каменным выражением лица, положив руки на сумку, будто ее тут вообще ничто не касается, вдруг очнулась:

— Лев Анатольевич, я пришла говорить о дочери, а не о драках. Все это к моему заявлению не относится.

— Относится, Виолетта Павловна, — спокойно возразил ректор. — Если студенту моего вуза грозят отчислением, я обязан выяснить, кто и от чьего имени. Разговор о вашей дочери от этого никуда не денется. — Он повертел и вернул мне снимок. — Поэтому так, Гончаров. С Ниной Ланской я поговорю после ее возвращения. В понедельник попрошу Крылова встретиться с Атажукиным и Лапидусом. Выясним, что они там слышали или видели.

— Хорошо, — кивнул я.

— Но и вас попрошу, опишите оба разговора: с Кречетовым и с Воронцовым. Укажите свидетелей и где давали объяснение городовым. Принесите в понедельник, до встречи с Ланской. Это поможет в разбирательстве.

— Принесу, — пообещал я.

— Лев Анатольевич, вы ведь сами предложили им пока не видеться, — снова встряла Виолетта Павловна. — Что же изменилось?

Вот ведь! Ну конечно, ведь ничего же не изменилось. Нет, положительно, лицемерия и хладнокровия этой мадам было не занимать.

— Что изменилось… — задумчиво проговорил Серебряков. — Виолетта Павловна, изменилось то, что Романа, как выяснилось, уже пытались принудить к разрыву с Ниной угрозами и физическим воздействием. Я проверю эти сведения. До разговора с Ниной никаких обещаний от Романа требовать не буду.

Услышав это, Ланская резко встала, поправила сумку на плече и вышла, не взглянув на меня. Ну и скатертью дорожка. Кажется, после ее ухода с облегчением выдохнул не только я, но и ректор.

Попрощавшись со Львом Анатольевичем, я спустился следом, отстав от матери Нины на пролет, чтобы не дай бог не столкнуться с ней в коридоре. Убедился, что ушла она окончательно, и позвонил Нине, коротко рассказав о встрече с ректором.

Нина выдохнула в трубку и сказала, что завтра к шести будет у меня, чтобы вместе поехать к Юсуповым.

***

На следующий день к семи вечера мы с Ниной подошли к дому Юсуповых.

Охранник у ворот спросил наши фамилии и пропустил во двор, а на широкое каменное крыльцо выбежал Дима, на ходу вытирая руки полотенцем.

— Рома! Нина! — воскликнул он. — Проходите, я как раз пельмени варю. Маш, они пришли!

В холле я поставил гитару у резной скамьи и помог Нине снять пальто. Через открытые двустворчатые двери была видна гостиная: высокие окна, паркет, два дивана у камина. Двадцать гостей разместились так свободно, что между ними еще можно было танцевать.

Маша прошла мимо с фарфоровым блюдом пельменей. Удивительно, что при всем богатстве Маша с Димой, похоже, действительно сама их варили! И даже разносили сами, надо же…

— Садитесь есть, пока горячие! — потребовала Маша. — Дим, сметану забыл!

Дима побежал за сметаной. Атмосфера была такая… домашняя. Все пришли в свитерах, ходили в тапочках, сидя на диванах, поджав ноги, а в воздухе висел умопомрачительный аромат сибирских, как мне сообщил Дима, пельменей. Просторно было так, что в этой гостиной уместилась бы вся наша светлогорская квартира.

Мы с Ниной и Димой оказались единственными первокурсниками. Двое гостей играли в шахматы, у стола спорили о лабораторной установке. Аспирант с бородкой объяснял, почему схема не заработает. Я невзначай присоединился и спросил, что они уже проверили на собранной схеме. Он даже не обернулся, зато на тот же вопрос парня в клетчатой рубашке ответил подробно.

— Нина, а Игорь Ланской тебе кем приходится? — спросила рыжеволосая девушка по имени Лариса, откинув со лба длинную челку.

— Дальний родственник, — ответила Нина. — Мы из другой ветви.

— Но родители тоже актеры? — настойчиво спросила она и подобралась. Мне даже подумалось, что она какая-то фанатка-театралка.

— Нет. Мама врач, отец оформляет патенты.

— А-а… — разочарованно протянула девчонка. — А я думала, у вас все в театре. Ты ведь тоже выступаешь?

— Типа того, — покачала головой Нина. — На турнирах. Я в теннис играю.

— Точно, — опомнилась рыжая. — Маша говорила. А учишься где?

— На химическом.

— Серьезно? И тебе нравится? — Глаза девушки округлились и на мордашке появилось какое-то странное выражение, будто ей только что сказали, что небо фиолетовое, а она никак не может понять, то ли собеседник дальтоник, то ли над ней подшучивают и пора рассмеяться.

— Конечно, — уверенно кивнула Нина, которая, вероятно, знала подоплеку этого разговора куда лучше меня. — Особенно лабораторные. В учебнике прочитаешь, вроде все понятно, а когда сама опыт делаешь…

— Варя, передай сахар, — попросила рыжая, повернувшись к соседке. — Ты слышала, у нас завтра…

Нина запнулась, видимо, обескураженная бесцеремонностью рыжей, после чего в ее глазах загорелось пламя, и она громче, чем до этого, сказала:

— Подожди, Лариса, я тебе еще не до конца ответила.

— Да я поняла, тебе нравится, — отмахнулась та.

— Тогда зачем спрашивать, если даже дослушать не хочешь? — спросила Нина. Я уже немного разбирался в ее интонациях — эта не предвещала рыжей ничего хорошего.

Лариса перестала размешивать чай и сказала:

— Я просто хотела познакомиться, Нин. А ты сразу обижаешься.

— А я пыталась тебе ответить. Если это знакомство, можно я тоже хоть что-нибудь скажу?

Кажется, обстановка начала накаляться, и я придвинул Нине блюдо, чтобы ее отвлечь. Она машинально взяла еще два пельменя, но я остро почувствовал, что напряжение ее не отпустило. В чем-то Нинина мать, как ни противно это признавать, была права — Нина вся на нервах.

— Ром, спой, а? — неожиданно попросил Дима, выставляя на стол новую миску. — Я рассказывал ребятам, как ты поешь, но сам понимаешь, лучше один раз услышать.

Момент в самом деле был подходящий. Не то чтобы я всю жизнь мечтал петь под пельмени и выступать по кабакам, но Нину нужно было отвлечь, а то она так и продолжала косить глаза на рыжую Ларису, которая уже давно увлеченно о чем-то болтала с подругой Варей.

Я принес из холла гитару, побренчал струнами, подтянул колки и спел «Вечную молодость», ту же, что у Голицыных. Дослушали молча, и никто особо не рассмеялся, хотя несколько человек похлопали. Маша поблагодарила, Дима показал большой палец, а остальные вернулись к разговору. Сложилось впечатление, что общаться между собой им было куда интереснее и дослушивали меня только из вежливости, даже не вникая в слова.

Ну и ладно. Сыграл я хорошо, и выпрашивать восторги второй песней было незачем. Я поставил гитару у стены.

— Хорошо поешь, — сказала подруга Ларисы и села на подлокотник моего кресла. Она убрала за ухо прядь темных распущенных волос и улыбнулась. — Я Варя Беклемишева. Мехмат, третий курс. Маша говорила, ты на олимпиаду заявился. А информатика у тебя как?

— Подтягиваю, — ответил я. — Математика помогает, а программировать учусь с основ. Тут одного учебника мало.

— А что именно не понимаешь?

— Разобрать готовое решение могу, — пожал я плечами. — А выбрать способ самому, чтобы программа работала быстро и на большом объеме данных, пока сложнее. Нужны задачи для тренировки.

— Могу подобрать, — охотно предложила девушка. — Но там уже не получится просто запомнить решение, как на Подтверждении. Там придется подумать, причем решений может быть много, и все верные, но какие-то проще и изящнее, понимаешь? Хотя кому я объясняю…

От ее ответа меня слегка покоробило. По всей видимости, нас тут никто, кроме Димы с Машей, не ждал и особо рад не был, считая нас еще детьми. Пельмени мне уже не казались такими вкусными, как в начале, но пасовать я не собирался и с вызовом посмотрел девице в глаза.

— А ты считаешь, я там только зубрил как скворец?

— Ром, — тут же смутилась она, — я же не говорю, что ты плохо подготовился. Просто олимпиадные задачи будут другие. Хочешь, покажу?

— А на сборы тебя надолго отпускают? — снова спросила у Нины рыжая Лариса, вспомнившая о ее существовании. — Или с твоей фамилией можно и пары пропускать?

Нина резко повернулась:

— За пропущенные занятия мне самой отвечать. И в команду меня взяли по рейтингу, я была первой запасной. Или ты думаешь, мне на корте за фамилию очки добавляли?

Спросила Нина это примерно тем же тоном, каким я отвечал насчет Подтверждения.

— Ларочка тебя, Нин, про занятия спросила, — вмешалась Варя. — У вас же лабораторные. Пропустишь неделю, потом месяц догонять придется.

— Придется — буду догонять, — резко ответила Нина и повернулась к Ларисе. — А при чем здесь моя фамилия?

— Да что ты привязалась? — тут же махнула рукой та. — Пошутила я.

Все это было как-то странно. На нас не наезжали открыто, но всем поведением, вопросами с подковыркой и какой-то подспудной неприязнью будто выталкивали из компании. А на кой черт тогда было звать, если мы тут никому не нужны?

Кажется, Нина чувствовала то же самое, потому что очень холодно отрезала:

— Только мне почему-то не смешно.

— Ладно, девочки, хватит, — попросила Варя, почувствовав, что рыжая перегнула палку, и спрыгнула с подлокотника. — Ром, пойдем в холл? Я тебе там спокойно задачу покажу.

Девушка в зеленом рядом с рыжей прыснула в чашку.

С места я не тронулся, но странность атмосферы прочувствовал всем нутром.

— Варя, спасибо за предложение, — покачал головой я. — Но Нину я здесь одну не оставлю.

— Она же не маленькая, да и мы на десять минут отойдем, не больше, — с наигранным кокетством прощебетала Варя.

— Я с ней пришел и хочу провести вечер с ней. Покажи здесь, если не передумала помочь.

— Ром, ты так говоришь, будто я тебя на свидание зову, — рассмеялась она, и получилось еще более фальшиво.

— Тогда можно и здесь позаниматься, — заметила Нина, и я почувствовал на своей руке ее пальцы. Быстро сжал, одновременно демонстрируя присутствующим, что вместе мы не только на словах, и успокаивая.

В этот момент возле нас остановилась Маша с пустым блюдом.

— Варя, принести бумагу? В столе есть.

— Не надо, потом разберем, — ответила та, тут же потеряв к задаче всякий интерес.

За шахматной доской тем временем сдались, и аспирант предложил следующую партию: он против победителя. Остальные опять оставались зрителями, и это был самый скучный и одновременно нервный вечер за всю мою здешнюю жизнь.

Все парни, с которыми я так или иначе пытался познакомиться ближе и найти общий язык, как-то быстро сворачивали общение и быстро теряли интерес, едва услышав, что я на первом курсе. Так… Я, конечно, понимаю, что тут собрались ботаники-нерды и высокомерные снобы в одном флаконе, но, как сказали в одном фильме, вдарим рок в этой дыре!

Ну, не совсем рок, речь вообще не о музыке.

— Народ, послушайте! — обратился я сразу ко всем.

Разговоры стихли, все посмотрели на меня, включая шахматистов.

— А давайте попробуем кое-какую игру на всю компанию? — предложил я. — Нужны бумага и полчаса. Не понравится — вернетесь к шахматам. Но обещаю, что понравится. Вас потом за уши от нее не оттянешь.

Нина вопросительно взяла меня за руку, но я успокаивающе дважды пожал ее ладонь. Порядок, мол, все под контролем.

— Ты ее сам придумал? — с тонкой ноткой брезгливости спросила Варя.

— Ее придумали там, откуда я родом.

— И что за игра, Ром? — с улыбкой поинтересовалась Маша Юсупова.

— «Мафия».