Глава 2. Уровень обслуживания

Гудки шли до тех пор, пока коммуникатор сам не сбросил вызов. Я набрал еще раз и снова дослушал гудки до конца. Утром Нина обещала позвонить, но ни звонка, ни сообщения от нее не было. Похоже, газету она уже видела.

Ладно, видимо, лучше дать ей время остыть. Решив так, я все же написал сообщение: « Нина, ответь, нужно поговорить ». И секунд через пять она позвонила сама, правда, сначала я слышал только дыхание.

— Нина, привет. Можешь говорить?

— Не звони мне, пожалуйста, — хриплым голосом, как после долгих слез, сказала она. — Я все видела. Мама принесла газету с работы, положила передо мной и ушла на кухню. Даже ничего не сказала. Она всегда что-нибудь говорит, а тут промолчала. А я утром прочитала твое сообщение про шарф и всю тренировку ходила счастливая, как дура. И про драку я тоже из газеты узнала, ты мне даже не написал, блин!

— Нин, послушай…

— Что послушать? Что это не ты на снимке? Но это же ты, Ром.

— Да, это я, — признал я через силу. Пусть я ничего не помнил, пусть вообще понятия не имел, что там произошло, но отвечать за тот вечер мне, и сбегать от ответственности я не собирался. — Я не помню, как это произошло, но это меня не оправдывает. Обещаю, что выясню, что там произошло, и расскажу тебе все, как есть. Правду.

Она не ответила. Я слышал, как Нина сглатывает, и понял, что она плачет и очень старается это скрыть.

— Не звони мне сегодня, — сказала она наконец. — Я не могу с тобой сейчас разговаривать. Просто не могу, понимаешь?

— Понимаю, — глухо ответил я.

— Поговорим завтра. Может быть.

И отключилась. Это «может» прозвучало хуже всего, но через минуту пришло сообщение: « Завтра после занятий. И, если что-то узнаешь, сразу сообщи ».

Меня накрыло волной облегчения: значит, все-таки поговорим. Понять ее было нетрудно: слушать, как человек объясняет, что он ничего не помнит, никому не хочется. Но мне теперь кровь из носу требовалось разобраться, что конкретно со мной произошло, чтобы завтра не стоять перед Ниной с нелепыми отмазками.

Блин, ладно Рома, пацан, но я со всем своим опытом прошлой жизни куда смотрел? Да никуда не смотрел, если честно. Встречал я и пятидесятилетних кретинов, что за полвека так и не нажили ума, и двадцатилетних не по годам зрелых и мудрых молодых людей. Не в возрасте дело, а в жизненном опыте. И вот как раз такого опыта, который позволил бы оставаться настороже, инженеру Роману Гончарову не хватало — в его жизни все было предельно просто: дом, работа, друзья, шашлыки на майские на даче и раз в два-три года Турция с «олл-инклюзив» отелем.

Так, начнем с логов системы. Вспомнилось, что в череде странных флэшбэков было и какое-то системное окошко. Я записал это в сновидения, но что, если это был не сон?

Прикрыв глаза, я прямо спросил у системы: «Что ты показывала мне вчера вечером, когда я уже не мог читать?»

Ответ пришел сразу и бесплатно, что само по себе было редкостью. Надо же, на фоне творящегося вокруг голимого абсурда даже у системы пробудилась совесть.

Повтор последнего непрочитанного предупреждения. Стоимость: 0.

Предупреждение об угрозе пользователю.

Обнаружено сочетанное действие алкоголя и постороннего седативного вещества. Регистрация новых воспоминаний нарушена.

Сообщение хранится до подтверждения прочтения.

[Подтвердить прочтение]

Я подтвердил, и окно погасло.

Вот, значит, как. Одним пивом и усталостью дело не объяснялось: на меня действовало еще и успокоительное. Откуда оно взялось?

Теперь появление в клубе Влада Воронцова с Феликсом Корфом не выглядело случайностью, как я изначально подумал. Наверняка о том, что Гончаров ведет всех в «Ярус», девчонки растрезвонили по всей общаге, да и те же Денис с Йосей могли проболтаться, а Корф услышал и понес полезную информацию… кому? Правильно, своему новому покровителю.

Значит, снотворное подмешали в бокал с пивом, чай или минералку… Хотя нет, Кан, когда принес минералку с чаем, уже видел, что я никакой. Значит, в пиво.

Кому понадобилось подмешивать мне снотворное? И главное, кто это сделал? Подозревать можно кого угодно, но мне требовался конкретный человек. Я уже начал перебирать в памяти, кто подходил к нашему столу, когда сообразил, что сперва стоит задать прямой вопрос системе.

«Кто подмешал мне снотворное? Можешь назвать имя?»

Запрошенная информация недоступна на текущем уровне обслуживания.

Для раскрытия сведений требуется повышение уровня обслуживания.

Я перечитал сообщение. То есть ответ у нее, судя по формулировке, имелся. Просто мне пока не полагалось его знать. Прекрасное обслуживание: о снотворном сообщим, а кто тебя им угостил — не узнаешь, рожей не вышел. При этом, когда ей было нужно, она могла выдать сведения и без «повышения уровня обслуживания», мать ее так. Как тогда, с Кречетовым. Очень хотелось высказать системе все, что я думал о таком порядке. Только имени я бы этим не добился.

Теперь Мила, решившая вдруг со мной познакомиться, и Ольхов вставали в стройную систему. Слишком уж вовремя фотограф оказался рядом. Впрочем, могли и с официантом «Аристофаном» договориться. Мол, милая безобидная забава, решили над именинником подшутить. Ладно, начну с них. Для этого повышать уровень обслуживания не нужно.

Угрызения совести, конечно, никуда не делись, но окраска все же сменилась с «набухался, дурак» на «не проявил должной осторожности». Второе было не так обидно, потому что у провала в памяти нашлась причина, да и жить в состоянии бесконечной паранойи я пока не научился. Если на то пошло, подсыпать что-то могут и в столовой, и на кухне, пока у меня варятся макароны. Но тут же сам себе возразил: «Ты был в публичном месте» — и горько согласился. Да, вести себя на публике мне еще предстоит научиться.

Так, раз система решила преподать мне урок, — а как иначе воспринимать ее отказ назвать имя? — в детектива придется поиграть самому. Как в «Мафии», только в реальной жизни. С кого начать?

Начнем со свидетелей моего позора. Охранник Валера видел драку с самого начала, а у фотографа Ольхова были снимки того, чего я не помнил. Но пленка лежала где-то в редакции, и завтра из нее могли вырезать любые кадры. Да и сам охранник за ночь мог передумать: принципиальность — штука дорогая, а постоянные гости — это важно. Особенно те, которые платят хорошие чаевые и накоротке с твоим начальством.

Значит, ждать до завтра, как я намеревался до этого, нельзя. Начинать нужно уже сегодня — и чем раньше, тем лучше.

Да и кровь на анализ надо сдать сегодня: чем дольше тянуть, тем меньше шансов найти то, что мне подмешали. Позвонив в медицинскую справочную, я узнал, в какой больнице круглосуточно принимают с подозрением на отравление. Туда я и решил поехать перед клубом.

Удивительно, но номер клуба я запомнил наизусть еще с заказа — память, не замутненная подсыпанной дрянью, работала как лучшие в мире часы.

— Клуб «Ярус», администратор, — ответил знакомый голос.

— Лидия, добрый вечер, это Роман Гончаров, вчерашний именинник. Я звоню из-за заметки в сегодняшнем «Городском вечере». Вы ее видели?

— Видела, Роман, — ответила она не сразу. — Мне ее показал директор фирмы, которая сегодня у нас отмечает. Он пошутил, не тот ли это клуб, где именинники завсегдатаев на асфальт укладывают, и сколько такое удовольствие стоит по нашему прайсу. Так что я и сама собиралась вас искать.

— Тогда мы нужны друг другу, — решительно взялся я за дело, не собираясь блеять и оправдываться. Женщина эта была очень милая, и в другое время мне было бы стыдно за то, что доставил ей неприятности. Но в этот раз я абсолютно ни в чем не был виноват, а доказать это в наших общих интересах. — Мне надо сегодня поговорить с вашим охранником Валерой и с фотографом Ольховым. Они у вас? Может, есть еще какие-нибудь свидетели?

Лидия на секунду замолчала, собираясь с мыслями, а потом подтвердила:

— Да, Валера на смене, стоит у стойки. Виктор снимает в зале: эта же фирма пригласила его на праздник. Закончит, думаю, через час-полтора. Приезжайте, я буду в клубе до закрытия.

— Выезжаю, — обрадовался я. — Только сначала заскочу к врачу, если успею. Мне нужно сдать анализы: есть подозрение, что в пиво мне что-то подсыпали.

— Даже так? — посерьезнела Лидия. — Это ударит по репутации клуба, если вы правы. Значит, будем разбираться вместе, Роман. Сейчас я попрошу Виктора вас дождаться.

В общем, репетицию КВН придется сегодня пропустить. Виталику я написал уже на бегу: « Сегодня на репетицию не приду, срочное дело. Завтра все объясню ». Ответ пришел почти сразу: « Понял. Слова без тебя разберем ».

В комнате Кан уже натянул куртку, а Денис сидел на моей кровати, и оба ждали, что я скажу.

— Короче, парни, дело ясное, что дело мутное, — сказал я. — Думаю, мне вчера что-то подсыпали, поэтому я отключился и ни черта не помню.

— Да ладно! — встрепенулся Денис. — То-то там Корф терся! Это сто пудов он!

— Больше некому, — нахмурился Кан. — Падла или сам сработал, когда они подходили к нашему столику, или подговорил кого-то.

— Уверен, что так и было, — кивнул я. — Так что я сейчас сначала заеду в больницу сдать анализы, а потом двину в «Ярус» узнавать, кто что видел. Я звонил в клуб, Лидия подтвердила, что тот охранник и вчерашний фотограф сейчас там, поэтому ждать до завтра нельзя.

— Отлично, я с тобой. Погнали! — Кантемир сдернул с крючка мою куртку и сунул ее мне в руки.

— А я? — спросил Денис.

— А ты, Денчик, покрутись пока по общаге, попробуй выяснить, кто из наших вчера что видел, слышал. Может, Корф где-то что-то странное говорил.

— Понял, сделаю, — сказал Денис.

Я прихватил газету, пару чистых листов и ручку на всякий случай и убрал все во внутренний карман куртки. Потом надел шарф, подаренный Ниной: к вечеру похолодало, да и он грел мне душу.

Сначала поехали в больницу. В вагоне было шумно, и Кан молчал, а на эскалаторе, когда рядом никого не оказалось, он спросил:

— Ром, ты уверен насчет того, что тебе что-то подсыпали? Может, ты просто поддал больше, чем требовалось? Устал, переволновался, вот и вырубило тебя.

— Нет, Кан, я уверен, что дело не в пиве.

— Откуда?

Хотя мне претило врать Кантемиру, других вариантов не оставалось. Правда в любом случае была так невероятна и абсурдна, что я при всем желании не мог выдать свой секрет, не опасаясь попасть в уютную комнату, обитую войлоком.

— Да просто по реакции организма, — пожал я плечами, делая вид, что аргумент этот стопроцентный и обжалованию не подлежит. — У меня непереносимость, потом сутки мутит, сердце колотится, в холодный пот бросает. Мне как-то раз мать перед экзаменом успокоительное давала — она у меня медик, — и такая же реакция была. Она потом сказала, что мне такие препараты вообще нельзя. А сейчас я чувствую то же самое, только намного сильнее, прям в разы. Осталось узнать, как это дерьмо в организм попало.

Версия, прямо скажем, была так себе. Но она была, и оспорить такое сложно, да и Кантемир не медик.

Сосед помолчал, подумал, потом сказал негромко:

— У нас за такое с человеком разговаривают один раз. — И добавил уже обычным голосом: — Ладно. Сначала найдем, кто это сделал. Потом решим, как разговаривать.

И я выдохнул. Раз он принял мою версию, то ее и будем придерживаться, а потом, если повезет, найдем какие-то доказательства, и мутные объяснения насчет реакции организма перестанут иметь значение.

В приемном отделении я рассказал про вчерашний вечер, провал в памяти и сегодняшнее самочувствие. Про пиво ответил честно, мол, да, пил, за весь вечер вышло бокала три-четыре, а на вопрос о лекарствах ответил, что никаких не принимал.

Меня осмотрели, записали, когда началась сонливость, и направили на химико-токсикологическое исследование. В процедурной взяли кровь из вены, затем я сдал и мочу: в ней некоторые вещества обнаружить можно дольше, чем в крови. На выданном мне листке были номер обращения, время взятия проб и телефон лаборатории. Насчет результата велели позвонить завтра.

Одно дело было сделано: теперь хотя бы появилась возможность подтвердить слова системы лабораторным исследованием.

Из больницы мы с Каном поехали на Арбат. Валера стоял у своей стойки в тамбуре и, увидев у меня в руках газету, тяжело вздохнул.

— Господа, вы меня в это не втягивайте, — покачал он головой, когда я положил перед ним чистый лист. — Сиверцевы у нас который год чуть ли не каждый день, за ними свой стол закреплен, а мне здесь работать.

— Валерий, я не собираюсь никуда вас втягивать, — сказал я, твердо посмотрев ему в глаза и не давая отвернуться. — Просто прошу написать правду. Мне нужно для университета.

— Какую правду? — напрягся охранник. — Куда написать?

— Только то, что сами видели, Валерий, ничего больше, — сказал Кантемир. — Я же рядом с вами стоял, мы оба видели, как Арсений полез к Роману первым. Вот про это и напишите, что Рома просто защищался. Ну вы же сами видели!

А я сменил тон и заговорил жестче:

— Валера, будь мужиком, напиши, как видел, ничего больше не требуется. Сам же видел, как тот жлоб первым бурагозить пошел!

Валера крякнул, пожевал губами. После чего взял ручку и написал: « 12 ноября вечером я стоял в дверях клуба. Сиверцев первым схватил Гончарова за рубашку и замахнулся, чтобы ударить в лицо. Гончаров аккуратно уложил его и отпустил, когда я подошел ». Внизу поставил число, фамилию и подпись.

— Если журналисты придут, скажу им то же самое, — добавил Валера. — Если еще че понадобится, пацаны, звоните через клуб, я здесь каждый день, кроме понедельника. Достали эти мажоры, уже и так нормальных пацанов гнобят!

В общем, видимо, вчерашнее всколыхнуло в его душе что-то давно назревшее, а я подумал, что с такими аристократами недалеко и до второй Октябрьской.

— Удачи, парни! — кивнул охранник, после чего пропустил нас внутрь, указав коридор, в конце которого находились кабинеты администрации.

Лидия встретила нас по пути и кивнула на дверь за своей спиной:

— Там Виктор еще снимает. Подождем тут, он ко мне сам после смены подойдет.

Согласившись, мы прошли внутрь. Кабинет был маленький: стол с телефоном, шкаф с папками и окно во двор. На столе лежал «Городской вечер», раскрытый на той же полосе. Лидия села за стол, мы с Каном заняли два стула напротив, и я положил рядом с ее газетой объяснительную Валеры. Она прочла и вернула мне.

— Я вам сразу скажу, Роман, чтобы вы не ждали от меня невозможного: исправить эту заметку возможности у меня нет, я не редакция. — Она постучала пальцем по строчке с названием клуба. — Зато с тем, кто это снимал, разобраться вполне в моих силах. Я разрешила Виктору снимать ваш праздник, чтобы показать, какая замечательная молодежь приходит в «Ярус», а вместо этого получила из клуба место, где творится черт знает что! Так что у меня к Виктору свой разговор.

Женщина она была приятная, так что следующие полчаса, пока ждали Ольхова, мы с Каном просто общались с ней: она делилась курьезными случаями из жизни клуба, рассказала, как в «Ярусе» и сам государь бывал, и члены его семьи, а мы с Каном болтали о своих первых месяцах в Москве. Лидия и сама оказалась родом из Минска, она приехала в Москву студенткой, да так и осталась.

Когда Ольхов вошел в ее кабинет, Лидия заговорила первой:

— Виктор, это Роман Гончаров. Он пришел из-за сегодняшней заметки с вашими фотографиями, и я его понимаю, потому что у меня к вам те же самые претензии: вы выставили человека в крайне дурном свете. Садитесь, нам надо побеседовать.

Ольхов посмотрел на газету на столе и сел на край стула, поставив кофр между ног.

— Я понимаю, зачем вы пришли, Роман, — сказал он. — Поэтому давайте сразу расставим точки. Во-первых, снимки настоящие, я к ним ничего не дорисовывал и не монтировал. Если там что-то неподобающее, вините себя. Во-вторых, текст под ними не мой: заметки пишет отдел светской хроники, я только снимаю. Все претензии к тексту вам нужно нести в редакцию, а не ко мне.

Ой, как удобно! Я не я и корова не моя. Вот только со мной эти номера не пройдут, я твердо вознамерился взять за глотку всех по очереди, так что за свою часть грязной работы он ответит по полной программе.

— В редакцию я тоже наведаюсь, — кивнул я. — Но сейчас у меня вопрос к вам, а не к редакции. Я помню, что на крыльцо вы вышли, когда Арсений уже сидел на асфальте. Что вы написали под этим кадром, когда сдавали пленку?

— Только то, что видел: гость клуба сидит на асфальте, именинник стоит над ним, охранник рядом.

— А вот это кто написал? — Я нашел в заметке строчку про нападение на меня в парке и прочитал вслух: — «Однако, судя по снимкам нашего фотографа, все могло быть и наоборот». Вы или отдел хроники?

— Я не литератор, — пожал он плечами. — Это их слова, не мои.

— Но вы же давали им какие-то свои комментарии к фотографиям, не так ли? — надавил я и подвинул к нему показания Валеры. — Полагаю, вы знаете, как расценивается нашим правосудием клевета?

— Очевидно, что это клевета и инсинуации, — припечатала Лидия. — Причем направленные не на какого-то обычного первокурсника, а на гордость всей страны! Витя, ты хоть понимаешь, как влип?

Витя, к этому моменту прочитав показания охранника, побледнел и, по-моему, пожалел, что вообще зашел в этот кабинет. Кажется, до этой минуты он не особо задумывался над происходящим и не ожидал, что я буду реально собирать под роспись все показания. К тому же неожиданно он обнаружил себя недалеко от опасного слова «клевета» и обеспокоился, потому что отвечать за заметку явно не хотел, а простым «да я фотограф, чисто мимо проходил» тут было уже не отделаться.

— Это к редактору, — попытался он соскочить. — Я сдал негативы и подписи к кадрам. Что из этого печатать и какими словами, решаю не я.

— Негативы целы?

— А куда они денутся? — пожал Ольхов плечами, тут ему скрывать было нечего. — Пленка сдается в архив целиком.

— Вся пленка того вечера, а не два напечатанных кадра? — дотошно уточнил я. — С номерами, по порядку?

— Вся. У меня за вечер ушло две кассеты, обе лежат в архиве хроники. — Он посмотрел на меня внимательнее. — А вам это зачем?

— Затем, что по номерам кадров видно, что вы снимали до того, как ко мне подошла та девица, и что после. Я хочу, чтобы редактор это увидел, когда я к нему приду. И чтобы до субботы ни один кадр из этих двух пленок не пропал.

— У меня ничего не пропадает, — обиделся Ольхов. — Пленки я храню, потому что за них отвечаю. А исправлять заметку или нет, решает отдел хроники, меня там и слушать не будут.

— Витя, послушай, — вмешалась Лидия. — Я тебе что разрешила снимать? Праздник! А ты из всего праздника, получается, взял кадр с улицы после драки и кадр, на котором уставшего человека насильно целует какая-то девица. Кто она, кстати, такая?

— Да так… — замялся тот и запнулся.

— Так, Витя, все, что наснимал, покажешь Роману, понял? — велела Лидия. — И пока твоя любезная и дорогая редакция не решит все вопросы с этим молодым человеком, снимать в «Ярусе» ты больше не будешь.

Такого Ольхов, судя по лицу, не ожидал: ему явно хотелось уйти домой и забыть про нас, а вместо этого он получил претензию от администрации клуба, где он ежедневно шабашил и забивал копеечку. Это его, пожалуй, напугало сильнее, чем обвинения в клевете, и теперь он принялся защищаться всерьез и заговорил громче:

— Лида, я снимаю только то, что происходит на самом деле! И ничего не придумываю! А тот кадр с поцелуем, который, судя по всему, вам всем так не нравится, я вообще снимал по просьбе. Девушка сама подошла ко мне в зале, попросила снять, как она будет поздравлять именинника, и оставила свой номер, чтобы потом забрать снимок. У меня таких просьб каждый вечер штук по пять наберется! Что я должен был сделать, отказать ей?

Вот ради этого стоило ехать!

— Когда она к вам подошла? — вцепился в него я.

— Около девяти, — пожал Ольхов плечами, тут он явно своей вины не чувствовал и отвечал спокойно. — Уже после вашей песни.

Поздравлять меня Мила подходила при всех моих друзьях, и тогда ее никто не снимал. Снимали позже, когда я уже ничего не соображал. На поздравление это было мало похоже.

— Ее номер при вас?

— Да, в блокноте, — завозился Ольхов на стуле, хлопая себя по карманам.

— Тогда позвоните ей сейчас, при мне, — потребовал я. — Пусть сама скажет, о чем вас просила.

— Прямо сейчас? — растерялся фотограф, явно рассчитывающий в крайнем случае просто дать нам номер и умыть руки.

— Телефон перед вами, — кивнула Лидия и развернула к нему аппарат.

Ольхов помедлил. Отказаться — значило признать, что звонить ему невыгодно, и он понимал это не хуже меня.

— Хорошо, позвоню, — нехотя согласился он и достал блокнот. — Она сама подтвердила, что вы были совсем не против.

— А мне Рома щас подтвердит, что ты не против в морду получить, Витя! — угрожающе, добавив кавказского акцента, рявкнул Кантемир.

Ольхов засуетился и набрал номер по блокноту, а я встал рядом, чтобы слышать.

— Мила? — неуверенно начал Ольхов. — Добрый вечер, это фотограф Виктор, мы с вами в «Ярусе» договаривались.

— Да-да, Виктор, здравствуйте, я вас узнала, — заворковала Мила. — У вас уже готовы снимки?

— Снимки… — заблеял Ольхов. — Э… да-да, они готовы, но я не по этому поводу звоню.

— А по какому? — удивилась девушка.

— Видите ли, я сейчас у администратора клуба… И здесь Роман Гончаров, тот самый молодой человек, с которым я вас снимал… И… Э… В общем, у него к вам вопросы по тому снимку.

— Какие у него могут быть вопросы? Он сам меня позвал. Что вы от меня хотите, Виктор?

Голос в трубке был молодой и ничуть не испуганный, и я слышал каждое слово.

Я протянул руку, и Ольхов отдал мне трубку.

— Мила, привет, это Роман. Напомните, куда я вас звал?

Она ответила не сразу, но растерянности в голосе не чувствовалось.

— Вы помахали мне рукой, и я подошла. Вы были веселый и очень довольный. Я же вам сказала: захотите продолжить общение, найдите меня. Вы и нашли, потом полезли целоваться, но почувствовали себя не очень хорошо, так что я ушла. Что-то еще?

Кан покачал головой, и я ему кивнул: девушка врала или недоговаривала.

— Мне нужно знать, что я вам сказал, — сказал я.

— Что вы мне говорили, я по телефону обсуждать не стану, — сказала она уже холоднее. — Тем более с человеком, который был пьян и теперь ничего не помнит. Хотите поговорить, давайте лично и при свидетелях.

— Когда?

— Я все равно не в городе, вернусь в субботу утром. Вот в субботу и встретимся.

— Хорошо. Где?

— Так… — Мила задумалась. — Раз это касается СМИ, давайте в редакции газеты, заодно заберу свои снимки у Виктора.

— Значит, послезавтра в двенадцать, — согласился я. — Договорились.

— Вот и хорошо. — Голос ее окончательно похолодел, и она отключилась.

Ольхов, не дожидаясь вопроса, назвал адрес редакции: Сретенка, дом двенадцать, третий этаж, отдел хроники. В субботу он будет там с утра.

— А теперь ее номер, — потребовал я.

Фотограф поколебался немного, но повернул ко мне блокнот. Номер я запомнил.

Сама девица ни разу не сказала, что чего-то не помнит. Она помнила все, вплоть до собственных слов про «найдите меня», и встречаться не отказалась. Но почему в редакции? Почему только послезавтра? По всей вероятности, хочет успеть встретиться с заказчиком и спросить, что мне отвечать. Черт. Ладно, разберемся.

Лидия поднялась из-за стола.

— Роман, имейте в виду, что, если редакции понадобятся очевидцы из сотрудников клуба, мы в вашем распоряжении. — Она повернулась к Ольхову. — А тебя, Витя, я больше не задерживаю.

Попрощались мы напряженно и скомкано. Ольхову явно хотелось поскорее свалить, Лидия что-то еще говорила, даже приглашала, когда все закончится, приходить еще, но лицо у нее было озабоченное, и оставалось только порадоваться, что во всей этой истории она на нашей стороне. Без помощи администраторши, думаю, выяснить что-то было бы в сто раз сложнее.

Хотя и сейчас не сказать, что эти разборки давались мне просто.

На обратном пути в общагу я написал Нине, рассказав о том, что удалось узнать.

Ответила она не сразу. Видимо, думала, решала, стоит ли. Но, когда ответила, это стоило всех передряг: « Я тебе верю, Ром. Люблю. Скучаю ».