Глава 3. Порядок есть порядок

На следующий день, еще до первой пары, я пошел к куратору.

Герман Павлович Крылов, немолодой, с вечной папкой под мышкой, занимался в нашей группе расписанием, документами и всеми бумагами, которые приходили сверху, и именно к нему я в сентябре ходил узнавать, выселят ли Кана после драки с Матвеем. Конечно, шансов на то, что тут еще не знают о газете, было очень мало, но я все равно должен был прийти сам, не дожидаясь вызова.

Дверь кабинета была открыта, и, когда я постучал, Герман Павлович поднял голову от бумаг.

— Заходите, Гончаров, вы как раз кстати. Познакомьтесь, тут пришли по вашу душу.

У окна стоял очень высокий, худой человек с длинным лицом и аккуратной седой бородкой, в очках с тонкой золотой оправой. Пиджак сидел на нем так, будто его шили на кого-то пошире, а в руках он держал старую коленкоровую папку с тесемками, какие я видел только в фильмах про архивы. Он сделал шаг навстречу и пожал мне руку.

— Арвид Янович Калнынь, я из учебного управления, — мягко сказал он, чуть растягивая гласные. — Оформляю университетскую делегацию на олимпиаду. Я как раз просил Германа Павловича вас пригласить, так что вы, Роман, избавили нас от беготни.

— Я пришел из-за газеты, — сказал я. — Хотел объясниться с Германом Павловичем.

— Да-да, Роман, и речь как раз об этом. — Калнынь сел, положил папку на колени и аккуратно развязал тесемки. — Буду с вами откровенен, чтобы не отнимать время. Список делегации мне подписывать в понедельник. В нем шесть фамилий студентов, и ваша стоит шестой. После такой публикации… хм… в таком виде я делегацию подписать не могу. По крайней мере, пока обстоятельства не прояснятся, поэтому вчера вечером я оформил приостановление вашего участия до окончания проверки.

Так… Говорил он и правда без экивоков, так что все было понятно: универ не хочет, чтобы под его именем на олимпиаде светился скандальный Роман Гончаров. Но Калнынь не закончил:

— В связи с этим, Роман, у меня к вам предложение, которое, поверьте, в ваших же интересах. Напишите заявление, что снимаете свою заявку по личным обстоятельствам. Тогда университет спокойно направит вместо вас седьмого по списку отбора, в вашем личном деле не останется никаких следов этой истории, а проверку мы проведем без спешки и без упоминания вашего имени.

Каждую фразу он, похоже, обдумал заранее. Предложение и правда было удобным для всех: для университета, для учебного управления и для седьмого по списку. Для всех, кроме меня.

— Нет, — сказал я. — Снимать заявку я не буду.

— Роман, я понимаю ваши чувства, но подумайте…

— Я подумал. — Я достал из куртки показания охранника Валеры и положил перед ним. — Я честно заработал свое место на олимпиаде и отдавать его за дурацкую заметку, в которой написана неправда, не собираюсь. Вот свидетельство охранника клуба, который стоял в дверях. Администрация подтвердит все его слова. Прочтите, пожалуйста.

Калнынь внимательно все прочел и задумчиво поправил очки.

— Допустим, драку начали не вы, — наконец сказал он. — Я не следователь и спорить с очевидцем не стану. Но публикация есть, и в ней назван университет, к тому же есть еще один снимок, который я с вами обсуждать не буду. Я отвечаю за делегацию, и мне нужен такой состав, к которому ни у кого не возникнет вопросов. Речь идет о репутации университета, поймите меня правильно, молодой человек.

Вот и приехали: про драку он даже не спорил, зато вдруг появилась репутация университета. И препираться с ним было абсолютно бесполезно, потому что, как ни крути, он прав. Но все же я пошел на принцип, ведь если они хотят вышвырнуть меня по формальным основаниям, пусть дадут формальные обоснования своего решения.

— Тогда назовите мне, какое условие отбора я нарушил, — сказал я.

— Условий отбора вы не нарушали, — замялся Калнынь, — этого я не говорил.

Ага, условий не нарушил, но выкинем мы тебя просто так, чтобы было красиво. А справедливость нас не волнует, главное, чтобы картинка была благостная.

— Когда закончится ваша проверка?

— Полагаю, — задумался он, — к двадцать восьмому ноября мы во всем разберемся.

— А список делегации вы когда отправите?

— В понедельник, семнадцатого, до восемнадцати часов.

— То есть список закроется без меня за одиннадцать дней до конца проверки, и, что бы она ни показала, в Питер я уже не поеду. — Я посмотрел ему в глаза. — Это же не проверка, Арвид Янович. Вы уже все решили.

Крылов за своим столом поднял брови, но промолчал.

— Я понимаю, как это выглядит со стороны, — сказал Калнынь все так же мягко, держа меня за робкого придурка, которого можно прогнуть в удобную позицию, а он и слова поперек не вякнет. — Но порядок есть порядок.

— Арвид Янович, — спокойно заметил Крылов, — порядок у нас такой, что на каждое решение есть бумага. Покажите ему бумагу, и разговор пойдет быстрее.

Калнынь поправил очки, достал из папки лист и протянул мне. Это было поручение начальника учебного управления: оформить состав делегации, подписать список участников и направления. Внизу стояли дата, подпись и печать, и ни слова о праве пересматривать итоги отбора.

— Здесь написано: оформить и подписать, — сказал я. — Результат отбора утверждал факультет, и отменить его вы не можете.

— Я его и не отменяю, Роман. Результат действует. Я всего лишь приостанавливаю подтверждение.

Всего лишь! Как красиво, как удобно! От такого благостного хамства у меня аж кровь закипела.

— Тогда дайте мне копию того, что вы подписали. И примите мои возражения, сейчас, при Германе Павловиче, с отметкой о получении.

Если этот Калнынь рассчитывал, что тихонько заставит студента-первака закрыть рот, да еще и от своего имени отказаться от участия, чтобы у него самого потом все было шито-крыто, то не на того напал.

Калнынь помедлил, но все-таки достал из папки второй лист. Это было распоряжение в полстраницы: приостановить подтверждение участия студента Гончарова Р. П. в составе делегации до завершения проверки обстоятельств публикации в газете «Городской вечер». Подписано вчерашним числом.

— Копию сделаю, — сказал Крылов и вышел с листом в деканат.

Пока его не было, я вырвал из тетради лист и написал возражения: место в делегации заработано на отборе, условий отбора я не нарушал, драка у входа была самообороной, что подтверждает прилагаемое свидетельство охранника, требую пересмотреть приостановление до закрытия списка семнадцатого ноября. Подписался и подвинул лист Калныню. Он прочел, вздохнул и написал внизу: «Получено 14.11.2003, 8:50», поставил фамилию и подпись. Он не хуже меня понимал, что это максимум того, чего я мог от него добиться.

Крылов вернулся с копией и положил ее передо мной вместе с тонкой брошюрой.

— Это положение об олимпиаде, нам его прислали вместе с остальными документами, — сказал он. — Прочтите второй раздел, Гончаров. Он как раз про ваш случай.

Второй раздел назывался «Самостоятельное участие».

Оказалось, что оргкомитет олимпиады принимает личные заявки студентов, достигших восемнадцати лет, с подтверждением учебы и личности, до восемнадцати часов двадцать первого ноября. Участие бесплатное. Полный комплект документов, поступивший до шестнадцати часов рабочего дня, рассматривается в тот же день до семнадцати.

Правила отбора и сроки: допущенные должны пройти регистрацию на месте двадцать третьего ноября, предварительный отбор пройдет двадцать четвертого и двадцать пятого, и три лучших по результатам отбора выйдут в финал, участие в котором у меня только что отобрали.

Перечитав строчку про восемнадцать лет, я чуть не рассмеялся: по этому пункту я проходил лишь с этой среды.

Но Крылов молодец, я почувствовал острый прилив благодарности. Понятно, что он всю эту кухню знал лучше меня и, получается, был уверен, что моими возражениями просто подотрутся и от делегации я в Питер не поеду ни при каких раскладах. И при этом сам же протянул мне руку и дал шанс обойти бюрократическую стену и не мытьем так катаньем попасть на олимпиаду. Спасибо, Герман Павлович.

— Справку об учебе я вам выпишу сегодня, — сказал Крылов. — Я на месте до пяти. Факс стоит в деканате, номер оргкомитета есть на последней странице положения.

Благодарно кивнув, я повернулся к Калныню.

— Арвид Янович. Сегодня я подам ректору жалобу на ваше распоряжение. И сегодня же отправлю заявку на самостоятельный отбор. Если университет восстановит мое направление до двадцать третьего, я сам выберу, каким путем ехать.

— Это ваше право, Роман, — недовольно ответил он, завязал тесемки на папке и встал. — Всего доброго, Герман Павлович, — сухо пожал он руку Крылову.

Мне только кивнул и вышел — дверь за ним закрылась почти беззвучно.

— Гончаров, — сказал Крылов. — Идите на лекцию, вы и так опаздываете.

Рассыпаться в благодарностях я не стал, он ясно дал понять, что этого не требуется. Но мы оба все понимали, и от этой молчаливой помощи мне сделалось легче, кажется, у меня за спиной тоже была не пустота, а люди, способные поддержать, протянув руку помощи.

В коридоре я разложил день по часам: жалоба в перерыв, справка после занятий, факс до четырех. И еще группа, которой до конца месяца от меня не будет никакого толку… Нет, не вытягиваю я все.

Так что на большой перемене я нашел Полину Третьякову у окна в коридоре, с тетрадью под локтем и яблоком в руке.

— Полин, есть разговор, — сказал я. — Про должность старосты.

— Что опять случилось? — Она опустила яблоко. — Беляев спрашивал про консультацию, я сказала, что ты к нему зайдешь.

— Не зайду, Полин. Ты газету видела?

— Вся группа видела. Глеб им всем объяснял, что на первом снимке ты вообще спишь, но ему, похоже, никто не поверил. Говорят, ты просто закрыл глаза при поцелуе.

— Да уж… Меня реально вырубило, причем там мутная история… Короче, сейчас не об этом. В ближайшие две недели я буду ходить по редакциям, писать жалобы и готовиться к отбору в Питере, и в институте меня почти не будет. А группе нужен человек, который здесь каждый день. Это ты.

— На время, пока ты бегаешь по своим делам? Или насовсем? — уточнила Полина.

— Насовсем, — решительно сказал я.

Это будет справедливо, Полина мне ничего не должна, а группа не может зависеть от моих разборок. Похоже, моя эпопея с обязанностями старосты подошла к концу, и хоть расставаться с этим местом было тоскливо, я уже привык бегать по этажам и разруливать студенческую жизнь, такое решение казалось мне правильным. Группе нужна Полина, а не я.

— Нужно, чтобы ты вела группу сама: список, деканат, Крылов, все-все-все, — сказал я. — Ты бы это делала лучше меня с самого начала, я это еще тогда понял.

Она задумалась, глядя мимо меня в окно.

— Ладно, буду вести, — сказала она. — Только решать все-таки не мне и не тебе, а группе.

Группа решила. Я собрал всех, кто был в коридоре, Глеб привел остальных из буфета, и за три минуты до звонка мы поднятием рук переизбрали старосту. За Полину проголосовали все. Глеб только ехидно поинтересовался, может ли он все еще жаловаться мне на расписание, и сам же ответил, что нет, лучше будет жаловаться Полине.

К Крылову мы с ней пошли вдвоем, чтобы поставить в известность.

— Переизбрать старосту группа вправе на любом собрании, — сказал Герман Павлович, выслушав нас, и записал в журнал фамилию Полины и дату. — Гончаров, если меня спросят, я все же замечу, что вы проявили здравый смысл, а не сбежали с поста старосты. Третьякова, в понедельник к девяти зайдите в учебную часть за изменениями, а потом ко мне.

— Знаю, Герман Павлович, — сказала Полина.

В коридоре я передал ей все свои списки, заметки и планы и пересказал все, что висело на мне: консультацию Беляева перенесли с понедельника на вторник, практикум у Бережного идет по средам после четырех, а записываться на него можно только через студсовет. Полина записала все в тетрадь, тут же отправила трем отсутствующим сообщения про вторник и спросила у Глеба, кто еще мог не знать. Группа жила дальше, а у меня освободились руки.

Жалобу ректору я написал в перерыве, и к двум часам она лежала в приемной. Быстрова, секретарь ректора, прочитала первую страницу, не поднимая головы, поставила штамп и занесла номер в журнал.

— Зарегистрирована, Гончаров. Лев Анатольевич сегодня в министерстве, значит, прочтет вашу жалобу только в понедельник.

— Список делегации закроется в понедельник в шесть вечера, — сказал я. — Если он в понедельник не прочтет, будет поздно.

— Я положу ее сверху, — пообещала Быстрова. — Так что прочтет. Большего я вам обещать не могу.

Большего я и не просил. У моей жалобы теперь был номер в журнале, а у распоряжения Калныня — дата, с которой его оспорили.

После занятий Крылов выписал мне справку, секретарь деканата сняла копию с первых страниц паспорта, а заявление я написал от руки по образцу из положения. В двадцать минут четвертого три страницы ушли по факсу в Питер, в оргкомитет студенческой олимпиады. Я попросил секретаря не выключать аппарат до пяти и сел ждать у двери.

Сидеть без дела я не умел никогда, так что за это время успел позвонить в справочную вокзала и выбрать поезд: дневной, двадцать третьего ноября, отправление в семь утра, прибытие в Питер в половине третьего. Билет решил купить, когда придут деньги.

Факс ожил без двадцати пять. Секретарь оторвала лист, прочитала первую строчку и протянула его мне. Я прочитал ответ от первой строчки до подписи:

« Оргкомитет Всесоюзной студенческой олимпиады.

Гончарову Роману Петровичу, студенту первого курса механико-математического факультета МГУ.

Ваша личная заявка на участие в предварительном отборе рассмотрена и принята. Вам присвоен номер участника 41.

Регистрация участников проводится 23 ноября с 10 до 18 часов по адресу: Санкт-Петербург, Васильевский остров, 17-я линия, дом 26, корпус 2, аудитория 114.

Предварительный отбор состоится 24 и 25 ноября.

Место в общежитии оргкомитета для вас забронировано, оплата производится при заселении. Допуск к предварительному отбору не зависит от направления учебного заведения.

Ответственный секретарь оргкомитета Т. М. Лоскутова ».

Университет мог проверять мою репутацию хоть до Нового года, а я в Питер поеду при любом раскладе!

Копию допуска я отнес Крылову, пока он не ушел. Прочитав ее, тот кивнул и сказал:

— Учебное отсутствие с двадцать третьего по тридцатое я вам оформлю, преподавателей предупрежу сам. Заданий возьмете с собой столько, сколько унесете, чтобы не отстать.

— Спасибо, Герман Павлович.

По дороге домой я достал больничный листок и набрал номер лаборатории. Назвал фамилию и номер обращения. Меня попросили подождать, потом сообщили, что исследование закончено: в пробе мочи обнаружен клонидин.

— Это что за препарат? — спросил я.

— Вы, скорее всего, знаете его под названием «клофелин». Заключение готово, можете забрать завтра утром. Возьмите паспорт.

Клофелин. Это название я действительно знал, причем совсем не из разговоров о лечении давления. В прошлой жизни историй про клофелинщиц хватало. Только у меня после того вечера пропали не деньги, а возможность вспомнить, что со мной делали, пока фотограф выбирал удачный ракурс.

Я записал название вещества на обратной стороне листка. Теперь слова системы подтверждались анализом, и завтра в редакцию я приду с медицинским заключением. Теперь отмахнуться от моего состояния словами «сам напился» будет сложнее.

Уже вернувшись в общагу, я позвонил домой. Трубку сняла мать:

— Ромка! Ты чего в пятницу звонишь, случилось что?

— Ничего не случилось, мам. Мне нужны деньги, мои, которые за диски. Сорок рублей. Я поеду в Питер на олимпиаду, нужно на дорогу и на жилье.

— Так разве вас не университет отправляет? Я думала, и билеты, и гостиница за ними… — растерялась она.

— Университет пока думает, отправлять меня или нет. Я решил не ждать: поеду сам, через дополнительный отбор.

— Как это думает? — встревожилась она. — Что ты натворил?

— Ничего я не натворил. — Про газету я рассказывать не хотел, но врать матери не умел никогда, ни в той жизни, ни в этой. — Про меня в московской газете написали, что я подрался в клубе на своем дне рождения. Драка была, мам, только начал ее не я. Университет испугался, что это вредит его репутации, и тянет время. А я ждать не могу, отбор уже через десять дней.

— Господи, Ромка… — вздохнула она. — Ты хоть цел?

— Все в порядке, мам, просто пуговица рубашки оторвалась, но я ее нашел и уже пришил обратно.

— Ладно… Вот не хотела же тебя в Москву отпускать! Где это видано, чтобы в клубе, в культурном заведении, и вдруг драка? Туда же люди пообщаться приходят, почитать свежие газеты… Куда мир катится… — Она шмыгнула носом и заговорила уже своим обычным деловым голосом, каким командовала в процедурной. — Деньги твои, сынок, бери сколько надо. Сегодня после смены схожу на почту и отправлю. Думаю, уже в воскресенье получишь. Отцу я сама скажу, он все равно решит, что ты все правильно делаешь, паразит такой.

— Все я правильно делаю, мам, — заверил я и почувствовал, что, несмотря ни на что, улыбаюсь. — Просто дураки везде есть, и у нас, и в Москве.

Потом я позвонил Нине и рассказал про Калныня, олимпиаду и ответ из Питера.

— В общем, поеду в Питер сам, через отбор, — подытожил я.

— Значит, поездка не отменяется, — выдохнула она, и по голосу я понял, что она рада. — Это хорошо, Ром. Правда хорошо. А про то, что тебе подсыпали… Как думаешь, кто это мог быть? Влад?

— Думаю, да, — проговорил я. — Не своими руками, конечно.

Меня вдруг охватило невероятное облегчение и понимание того, какое это счастье — просто разговаривать с Ниной, а ведь я мог ее потерять! Моя решимость выяснить все до конца увеличилась в разы, я не я буду — как бы смешно это в моих обстоятельствах ни звучало, — если не выясню все до последней запятой. И за Нинины слезы эти скоты мне еще ответят.

— Но как?

— Скорее всего, просто подсыпали в пиво. Про действие вещества я знаю точно, но кто и когда его подмешал, еще не выяснил.

— Ты уверен? — спросила Нина. — Ты к врачу ходил?

— Ходил вчера, да. У меня взяли кровь и мочу на токсикологический анализ… и знаешь что нашли?

Я рассказал ей о клонидине и о том, как действует это лекарство: резко снижает артериальное давление, вызывая вялость и сонливость.

Нина задумчиво помолчала и выдохнула:

— Хорошо, что ты догадался сдать анализы.

— Да уж, — согласился я. — Иначе было бы нечем доказывать.

— А сейчас с тобой все нормально? — Я услышал в ее голосе беспокойство. — Голова не болит?

— Все нормально, Нин, просто устал. Целый день на ногах.

— Хорошо, — сказала она тише. — Только расскажи мне потом, даже если узнаешь что-то неприятное.

— Расскажу. Завтра в двенадцать у меня встреча с Милой. Позвоню тебе сразу после нее.

— Позвони. Я буду ждать.

Вечером я сел за задачник: подаренный Костей и Колей сборник так и лежал на столе, открытый на вчерашней второй задаче. Я ее отложил, потому что Денис принес злополучную газету.

Сегодня мне никто не мешал, так что задачу я решил за полчаса, а потом взялся за следующую и щелкал их одну за другой, пока не вернулся Кан, решивший взять наш пятничный ужин на себя.

Завтра в двенадцать, в редакции на Сретенке, красавице Миле придется все же объяснить, куда именно я ее позвал и зачем.