Глава 4. Сто рублей

С утра я съездил в больницу за заключением. В лаборатории придирчиво сверили мой паспорт с номером обращения и выдали лист с печатью: «Химико-токсикологическое исследование. Гончаров Роман Петрович, обращение от 13 ноября 2003 года. В пробе мочи обнаружен клонидин».

Там же сказали, что о результате больница сообщила в участок: так положено при отравлениях. Я поблагодарил и поехал на Сретенку.

Невыспавшийся Виктор Ольхов ждал меня у двери с табличкой «Отдел светской хроники», держа два контрольных листа.

— Обе пленки напечатал, — буркнул он, и по лицу нельзя было сказать, что фотограф прям-таки рад меня видеть. — Павлу Ильичу я все рассказал, он вас ждет. Пойдемте пока в лабораторию, там нам не помешают.

Я согласился, и мы зашли в фотолабораторию, внутри которой остро пахло закрепителем.

Ольхов разложил листы под лампой и ткнул пальцем в три кадра подряд: на всех я сидел с закрытыми глазами, держа руки на столе, а Мила наклонялась ко мне. На последнем ее ладонь уже лежала у меня на шее. Причем моя поза на всех трех была совершенно одинаковой, а значит, я не двигался и никакой инициативы не проявлял.

Смотреть на это было неприятно. Фотограф мялся рядом, и я не мог сказать, испытывает ли он вообще неловкость за содеянное или просто опасается, как бы не было неприятностей. А ведь он видел, не мог не видеть, что происходит что-то не то. И тем не менее спокойно сделал снимки, а потом еще и сдал пленку в редакцию.

Мила вошла спустя пару минут, с дорожной сумкой через плечо, видимо, приехав сюда прямо с поезда, и не демонстрируя никаких особых эмоций, кивнула нам обоим.

— Так вот ты какой при свете, — равнодушно скользнула она по мне взглядом. — В клубе казался постарше. Ладно, Рома, давай быстро, у меня сегодня еще две встречи, и обе поважнее.

При дневном свете Миле можно было дать лет двадцать пять, из-за чего, видимо, она и смотрела на меня сверху вниз, хотя я был выше.

— Садись, — сухо сказал я, тоже перейдя на ты. — Быстро не получится.

Она делано равнодушно пожала плечами и, не снимая пальто, опустилась на стул. Закинула ногу на ногу, не забыв показать роскошные бедра — видимо, чисто по привычке, — и положила сумку на колени.

— Тогда я тебе скажу, как обстоят дела, чтобы не тратить время, — с ноткой брезгливости начала она сама, не дожидаясь претензий. — На мой взгляд, ничего страшного с тобой не случилось, наоборот, тебе радоваться надо, потому что плохой рекламы не бывает.

— Ну-ка… — поощрил я ее кивком и улыбкой. — Расскажи, в какой реальности мне пошло это на пользу.

— Ну вот сам посуди. Я второй год пою в ресторане, и за это время меня в Москве не заметил никто! Плевать всем на меня было, кроме похотливых кобелей. Зато после того фото в газете у меня телефон не умолкает. Звонили с двух передач и из какого-то еженедельника, а «Дамский мир» предложил пятьсот рублей за эксклюзивное интервью с фотографиями! Тебе такие деньги и не снились, наверное, но ничего, и на тебя обратят внимание. Так что извиняться я перед тобой не собираюсь. Тебя поцеловала красивая женщина, и об этом написали на всю страну! Скажи спасибо, мальчик, и живи дальше, — она взмахнула рукой и отточенным движением поправила прядь, хотя прическа и без того выглядела идеально.

— Боюсь, Мила, или как там тебя, мое «спасибо» тебе не понравится, — хмыкнул я. — Я расскажу тебе кое-что про тот вечер, чего ты не знаешь, а после сама решай, как быть дальше.

Мила безо всякого интереса повела плечами, нетерпеливо давая понять, что готова выслушать. Большего от нее пока что и не требовалось.

— После моей песни ты подошла к фотографу, — мотнул я головой в сторону молчавшего как партизан Ольхова, — попросила снять, как будешь поздравлять именинника, и оставила номер. — Она лениво кивнула, подтверждая, что так все и было. Я развернул к ней контрольные листы. — Вот как выглядит поздравление, снятое на камеру. Любой поймет, что я в этот момент спал. А ты мне по телефону сказала, что я тебе якобы помахал и сам позвал.

— Так я и попросила снять, как поздравлю именинника, — ответила она не моргнув глазом. — Тебя вся страна знает, мне захотелось фотографию на память. А потом ты мне помахал, одно другому не мешает. Глаза закрыты? Так ты был пьяный, все видели, как ты пил. Да и потом, многие от удовольствия закрывают глаза, когда целуются. — На губах нахальной девицы заиграла едва заметная улыбка, кажется, она была уверена, что у нее все схвачено и все сойдет с рук.

— Тогда посмотри еще на это. — Я положил сверху заключение. — Прочти.

Она читала медленно и на слове «клонидин» явно застопорилась.

— Это что? — с легкой нервозностью спросила она, и я почему-то подумал, что о таких препаратах девица слышит не в первый раз в жизни.

— Клофелин.

— Я тебе ничего не подсыпала, — сказала она с очевидной поспешностью.

— Ой ли?

— Да у нас в ресторане про клофелинщиц каждая официантка знает. Я такими вещами мараться не стану, я певица! — чуть повысила Мила голос, и теперь от ее спокойствия уже явно мало что осталось. — Да, я подошла к тебе с бокалом в руке, но на этом все. Кого хочешь спроси.

— Сыпала ты или нет, мне пока неизвестно, — покачал я головой. — Но съемку заказала ты, это подтвердит их штатный фотограф, а клофелин у меня нашел анализ. Больница уже подала заявление, это штука уголовно наказуемая, они не могли промолчать. Так что завтра я отнесу заключение в участок и укажу на тебя: ты подходила ко мне и сама договаривалась о снимках. Будешь и там рассказывать, как я сам полез целоваться? — Я придвинул к ней лист. — И в газете тебя теперь спросят про отравление, они тут, получается, тоже замазались, им теперь придется отмываться и печатать опровержение. Так что обойтись взаимной благодарностью и разойтись у нас не получится, Мила.

— Да не будет никто опровержение печатать, — воскликнула она, но без особой уверенности в голосе. — Больно надо им с этим связываться.

— Будет, — покачал я головой. — Газета написала неправду про человека, которого называют гордостью всей страны, вляпавшись при этом в уголовное разбирательство, еще и приплела дочь Ланских, ничего не проверив. Редактору дешевле исправить это самому в понедельник, чем ждать, когда ему предъявят. Он меня для того и ждет у себя в кабинете. Вопрос только, какие слова там будут использованы и в каком свете будете упомянуты вы с Ольховым!

Виктор вздрогнул, а Мила надолго замолчала, постукивая безупречным ноготком по застежке сумки.

— Что ты хочешь? — наконец спросила она, напряженно выпрямившись и не глядя мне в глаза.

— Имя того, кто тебе заплатил, и его точные слова, что он просил сделать. Здесь, потом у редактора, под роспись.

— И что мне с этого? — сквозь зубы бросила певица. — Всем известно, что журналы платят за горячие факты. Он просто скажет, что мне заплатили и я оговорила первого попавшегося гостя, а он тут вообще ни при чем. В итоге я буду кругом виновата, да еще и бесплатно.

— А какие у тебя варианты? — мрачно хмыкнул я.

— Ну, — протянула Мила, выпятив пухлые, накрашенные губы, — например, я могу сама пойти в редакцию, рассказать свою версию, и в понедельник журнал напечатает мои слова. А мне еще и спасибо скажут и при этом заплатят. — Она демонстративно потерла большим и указательным пальцами. — Говорю же, мне уже предложили за эксклюзивное интервью пятьсот рублей. Чем не повод проверить? Согласись, девушка, которую купили за поцелуй, и девушка, которая бескорыстно разоблачила мошенников — это разные вещи.

На лице ее отразилось самодовольное выражение. И я бы, может, с ее логикой и согласился, если бы не одно но:

— А как звучит «за деньги солгала прессе и оклеветала невиновного»? Ты, кажется, не понимаешь, что речь идет уже не о деньгах и заголовках, а об уголовном разбирательстве, в котором ты будешь замешана. А бегая и продавая эксклюзивы, ты просто закапываешь себя еще глубже. После такого кто поверит, что ты согласилась просто поучаствовать в невинном розыгрыше, а не в злонамеренном отравлении человека с целью дискредитации?

На мгновение на ее лице отразилась борьба чувств, но она тут же взяла себя в руки и задумалась, сидя с таким непроницаемым выражением, что понять, что творится в ее голове, было категорически невозможно.

Наконец она решительно подняла голову и расправила плечи.

— Ладно, — нехотя буркнула Мила. — Имя ты получишь. Но не потому, что я испугалась твоих угроз. Пуганая уже, и не через такое проходила…

— Но?

— Но не за красивые глаза, — усмехнулась она, глядя на меня, — они у тебя, пацан, красивые, но не настолько. В общем так, у тебя есть нечто, что я хочу. Мне это нужно.

Она отставила в сторону сумку, и я понял, что настоящий разговор начался только сейчас.

— Я хочу песню, — решительно заявила она. — Ту, которую ты пел в клубе, про день рождения. Я ее с того вечера из головы выкинуть не могу. У меня за год ни одной своей, одни чужие на заказ. Отдай ее мне. Насовсем, письменно, чтобы она была моя и, кроме меня, ее никто не пел. Тогда я назову имя и расскажу журналу то же самое.

Вот ведь наглая девица. Еще и песню себе выторговала. Да, она досталась мне даром из прошлой жизни, своей я ее никогда не считал, но расставаться все равно не хотелось. Ведь вторую половину я пел Нине. А теперь эти слова будет петь Мила за ресторанными столиками, и слушать ее будут жующие гости. Противно. Но и отпускать ее без имени заказчика я не собирался.

— «Моя» — это как? — спросил я. — Давай словами, чтобы потом не спорить.

— Петь ее буду я. Записывать, если до этого дойдет, тоже я. Автором запишу тебя, если захочешь, но ты ее больше не будешь петь и никому не отдашь.

Ну что ж, деваться было некуда. Как говорится, легко пришло, легко ушло. Скрепя сердце, я кивнул. Черт с ней, пусть подавится.

— Вот и ладушки, Ром, — проворковала она совсем другим тоном.

— Тогда порядок такой: сначала ты говоришь, кто тебя нанял. Потом повторишь все у редактора, от и до, только правду. Потом при нем же я подпишу договор дарения на песню, и все это засвидетельствует редактор.

— А если ты потом передумаешь? — подозрительно прищурилась она.

— Когда все подпишем, отказываться от своих слов будет поздно.

Она кивнула.

— Без проблем. Вот тебе имя — Корф. Феликс Корф, он представился бароном, я подумала, что выпендривается. Они вошли вдвоем, он и высокий в хорошем пиджаке, сели за дальний столик, а потом он один вернулся к стойке, где я сидела, заказал мне коктейль и спросил, хочу ли я заработать сто рублей. Сказал, что хочет разыграть товарища по общаге — тебя. Типа именинник отпугнул невесту, и парни хотят его подколоть. Нужно было дождаться, когда ты останешься один, и поцеловать, причем сделать так, чтобы был снимок. Фотографа показал издалека, договариваться велел мне самой, сам светиться не хотел. Вот и все.

— Ты подходила два раза.

— Да, подошла, но ты был какой-то отмороженный, что я не решилась, — надув губки, сказала Мила. — Тогда Корф сказал попробовать еще раз чуть позже.

— Что он конкретно сказал? Слово в слово.

— Так… — задумалась девушка. — Сказал: «Мила, подойдешь, когда он останется один. Он к тому времени будет тепленький и не отбрыкается». — Она договорила и замолчала. — Я думала, он про пиво. В смысле, что ты напьешься. — И впервые на ее лице отразилось что-то вроде смущения, хотя, скорее всего, меня обмануло освещение, и ничего подобного не было.

Догадка насчет Корфа подтвердилась, впрочем, как и следовало ожидать. Такие мерзкие подленькие подставы как раз в его духе, вряд ли кто другой будет о подобную аферу пачкаться. Вторым был Влад Воронцов. Он, конечно, мог поучаствовать на стадии разработки гениальной идеи, но никогда бы не стал светиться в этом деле сам. Так что доказательств против Влада у меня не было никаких — и не ожидалось. Если только Корф не признается.

— Кстати, а сам Корф знал? — спросила Мила. — Про клофелин, когда меня нанимал.

— Это я у него лично спрошу сегодня вечером. Можешь поучаствовать, если есть желание.

— У меня второе отделение, — покачала головой певица.

Но мне-то хотелось, чтобы она присутствовала.

— Ты одна против барона, Мила, — заманчиво напомнил я. — Ты же сама понимаешь, что он готов наврать с три короба и сделать тебя виноватой. А если он при свидетелях признает хотя бы то, что платил тебе, твое заявление перестанет быть словом певицы из ресторана.

Она подумала, встала и застегнула пальто.

— После первого отделения отпрошусь.

На этом наш приватный разговор, собственно, и закончился. Оставалось составить соответствующие договоренности документы и все подписать.

Кабинет ответственного редактора отдела хроники был в конце коридора. Павел Ильич Руднев сидел боком к столу, вытянув ногу в тяжелом ортопедическом ботинке на придвинутый стул, и грыз сухарь над свежими гранками.

— Виктор мне рассказал, зачем вы придете, — сказал он, когда Ольхов нас представил. — Садитесь. Девушка, вы первая. Кто вы и что сделали.

Мила села на край стула и представилась Людмилой Карасик, певицей из ресторана «Фазан» у Павелецкого. Пока она повторяла свой рассказ, Руднев записывал и задавал вопросы о деньгах: где Корф их передал, кто мог это видеть.

— Сотню он показал у стойки, а отдал у гардероба, когда Виктор отснял, — ответила Мила. — У стойки нас видел бармен, он коктейль делал. Подруга танцевала и ничего не слышала.

Руднев попросил паспорт, переписал данные и развернул к ней лист. Она прочла, шевеля губами, и подписала.

— Виктор, она к вам подходила?

— Подходила, попросила снять, как будет поздравлять именинника, оставила номер. Про деньги я узнал от нее сегодня.

— Так и запишем. — Руднев повернулся ко мне. — Этот ваш Корф в клуб пришел один?

— С приятелем. Он тоже подходил к нашему столу, но про Милу или фотографа при мне ничего не говорил. Его в газету не надо, Павел Ильич.

— Разумно. Что вы хотите от газеты, Роман? У меня понедельничный номер стоит.

Я положил перед ним копию объяснительной Валеры и заключение.

— Опровержение в понедельник, на той же полосе, где была заметка. И чтобы ошибку назвали ошибкой, а не уточнением обстоятельств. Администрация клуба готова подтвердить мою версию событий, есть очевидцы.

Руднев прочел обе бумаги, велел Ольхову снять с заключения копию, подтянул клавиатуру и долго стучал по клавишам. Принтер в углу выдал лист, и редактор прочитал вслух:

— «От редакции. В номере от 13 ноября в заметке “Другая сторона Романа Гончарова” отдел светской хроники допустил ошибку. Опубликованные снимки подлинные, однако их истолкование не соответствует действительности. По заявлению участницы событий, поцелуй у стола именинника был заранее организован третьим лицом за плату и без ведома Романа Гончарова; на кадрах видно, что Роман Гончаров спит и в происходящем не участвует. Представленное редакции медицинское заключение подтверждает обнаружение клонидина в пробе, взятой у Гончарова Р. 13 ноября. По словам Гончарова Р., этого препарата он не принимал. Обстоятельства выясняются. Столкновение у входа в клуб “Ярус” инициировал постоянный гость заведения, что письменно подтвердил охранник клуба. Со стороны Романа Гончарова имела место самооборона. Упоминание Нины Ланской в подписи к снимку не имело оснований. Редакция приносит извинения Роману Гончарову и Нине Ланской». — Посмотрев на меня, редактор добавил: — Выйдет в понедельник, на первой полосе внизу в рамке. Фамилию организатора и его комментарий поставлю, когда он мне ответит или откажется отвечать; и то и другое напечатаю. Телефон его у вас есть?

— К вечеру будет. Продиктую, как получу.

— Жду. — Он снял с рычага трубку и остановился, потому что Мила подняла руку.

— Павел Ильич, у нас с Романом есть еще одна бумага. Я хочу, чтобы вы были свидетелем.

Руднев посмотрел на меня, и я сказал ему прямо: Мила потребовала авторские права на песню, мне пришлось согласиться.

Хмыкнув, он подвинул чистый лист и смотрел, как я пишу: « Я, Гончаров Роман Петрович, исполнивший песню “День рождения” в клубе “Ярус” двенадцатого ноября, передаю Карасик Людмиле право петь и записывать ее; сам исполнять ее не буду и никому другому не передам ». Я расписался и поставил число. Мила расписалась ниже, и Руднев скрепил договор: « Подписано при мне », фамилия и число.

— Имейте в виду, молодые люди, что в газету это не пойдет, — сказал он.

— Это и не для газеты, — сказала Мила и убрала лист в сумку аккуратнее, чем паспорт. — Это для меня.

Вышли из здания редакции мы уже во втором часу, на Сретенке было многолюдно. Мила встала у крыльца ждать такси, а я позвонил Нине.

— Все, я вышел из редакции. Та девушка, что меня целовала, Мила, призналась. Представляешь, Нин, Корф заплатил ей сто рублей за этот постановочный поцелуй. В понедельник газета напечатает опровержение.

Нина молчала так долго, что я проверил, не оборвалась ли связь.

— Капец… — выругалась она, и это было так необычно для нее, что я отвесил челюсть. — Ром, она рядом?

— Да, — недоуменно кивнул я.

— Дай ей трубку, пожалуйста.

Спорить сейчас с Ниной я не мог, хотя и не скажу, что идея мне понравилась. Пришлось протянуть коммуникатор Миле. Она поднесла его к уху и выслушала, не глядя на меня.

— Да, знала. Он сказал, что вы его бросили… Нет, Роман меня не трогал. Он правда спал. Ему что-то подсыпали. Да, наверное, он и подсыпал. — Мила сжала ремень сумки. — Стыдно, да. Прежде всего перед вами. Простите.

Удивительно, но, кажется, это были первые слова, которые певица произнесла с искренним чувством. Что бы там ни было на поверхности, в глубине души она все же была нормальным человеком с нормальными человеческими чувствами.

Мне от этого почему-то стало легче на душе.