Глава 6. Личные дела

Утром мы с Каном приехали в «Ярус».

Лидия, которая была в своем кабинете, тут же вызвала и представила нам Сергея Лапина, второго официанта с нашей площадки в тот вечер. Его я сразу вспомнил, он тоже много раз подходил к нашим столам. На вид ему было чуть за двадцать, и держался он так, будто его позвали уточнить счет.

Впрочем, хватило его ненадолго. Едва Лидия заговорила начальственным голосом, а тон, надо сказать, у нее был прокурорский — я даже не ожидал этого от милой, такой доброжелательной женщины, — как официант тут же растерял весь апломб.

Почуяв, что запахло жареным, он во всем сознался.

Да, подтвердил он, Корф подловил его в проходе у бара — когда именно это случилось, официант затруднялся сказать, слишком много было работы, — сразу же дал маленький бумажный пакетик и кивнул на наш стол. При этом барон показал на именинника, перед которым стоял бокал с пивом, и сказал, что при удобном случае туда надо высыпать порошок из свертка. Корф уверил, что ничего опасного или незаконного в порошке не содержится, просто невинная шутка между студентами. Даже сказал, что они часто так друг над другом подтрунивают, потому что они все друзья, живут на одном этаже и вообще не разлей вода.

На вопрос, где была его голова, Сергей неопределенно повел плечами и ответил, что, конечно же, поверил Корфу. Хотя всем в кабинете было ясно, что парень просто от недостатка ума не задумался над тем, что делает. Решил, что ему выпал случай легко срубить бабла, и не нашел причин отказываться.

В итоге Лапин, как уговаривались, высыпал порошок и получил от Корфа обещанные деньги.

Слушать его было противно: за несколько бумажек парень подсыпал незнакомому человеку в бокал неизвестно что и даже не особенно поинтересовался, что именно. Лидия слушала с таким лицом, что за его место в «Ярусе» я бы не поручился. Впрочем, думаю, парню светило кое-что посерьезнее увольнения.

Другой наш официант, Антон, с которым Лидия вчера говорила, припомнил, что видел, как Лапин разговаривал с Корфом у бара, но на этом все: ни пакетика, ни бокала он не заметил. В общем, и неудивительно, не такой дурак наш барон, чтобы совсем уж по-глупому палиться. Но то, что дурак, сомнений уже не вызывало.

Сразу после «Яруса» мы поехали в участок, где пристав принял заявление с заключением из больницы, составил перечень свидетелей, подчеркнул фамилию Корфа и сказал, что вызовет всех по очереди, начиная с работников клуба. Таким образом, вся эта история ушла туда, где ее и полагалось расследовать. Хотя все уже было расследовано мной, я отнес сведения и признания городовым на блюдечке с голубой каемочкой. Жаль только, что ниточка обрывалась на Феликсе Корфе, а не на Владе Воронцове.

Когда мы с Каном, голодные и уставшие, вернулись в общагу, на площадке у лифта я заметил Матвея Костромитина. Парень всегда выходил покурить на улицу, и сейчас мне это было на руку.

— Матвей, сделай доброе дело, передай Феликсу пару слов, — окликнул его я.

Он подозрительно глянул на меня и кивнул на крыльцо. Мы вышли, и он тут же достал из кармана сигареты, кажется, эта история не прошла даром даже для него, вон как нервничает, наверное, по старой дружбе беспокоится за Корфа.

— Тут такое дело, официант из «Яруса» признался, что порошок ему дал Корф, попросив подсыпать мне в бокал. Все это уже лежит у пристава, и разговор там пойдет не о шутке. Не знаю, общаетесь вы еще или нет, но никого другого он слушать не станет. В общем, если получится, передай ему, пусть найдет меня вечером, я буду в общаге. Мало ли, вдруг он хочет еще что-то добавить, нельзя лишать человека такой возможности. Неприятности у него большие, пора браться за ум.

Матвей затянулся и прищурился, глядя на меня сквозь дым.

— А чего ты сам ему не скажешь? Он же живет через три двери от тебя.

— А того, что от меня он это услышит как угрозу и может наломать еще больше дров. А от тебя это будет просто новость. Пусть сначала подумает.

Говорил я об этом без всякого ожесточения. Да, вчера я был готов прибить Корфа на месте, но сегодня эмоции уже стихли, важнее всего было раскопать это дело до конца и понять, один Корф дел наворотил или у него все же был художественный руководитель. То есть, скорее всего, был и понятно кто, но доказательств-то нет.

— Ну, допустим, он дрова ломать не будет, а побежит советоваться, — хмыкнул Матвей. — Только не к тебе, а к Воронцову. Феля теперь без хозяина и в туалет не ходит.

— Вот и пусть бежит, — удовлетворенно кивнул я. — Мне как раз интересно, прикроет его Влад на этот раз или сольет.

Матвей как-то странно усмехнулся, и я подумал, что Феликс сам выкопал себе яму. Сначала он так старательно привязывал к себе людей, а едва на горизонте забрезжила более перспективная кандидатура, тут же их всех забыл. Подобных фортелей не прощают, особенно такие люди, как Матвей, у которых не так уж много близких друзей.

— Ладно, скажу, — пожал он плечами и выкинул недокуренную сигарету в мусорный бак. — Только ты учти, Ром, я тебе не почтальон. Один раз передам, а дальше вы сами.

Я понимающе кивнул, и расстались мы — впервые, кстати, — доброжелательно пожав друг другу руки.

А едва я распрощался с Матвеем, мне позвонил Глеб Оболенский, так что в комнату я поднимался, прижимая аппарат плечом к уху.

— Ром, ты где? — протарахтел он так быстро, что я еле разобрал. — Ты сегодня после двух свободен? Только не говори, что занят, пожалуйста, потому что у нас в три встреча, и я уже сказал, что мы приедем вдвоем.

— Какая встреча, Глеб? — опешил я. — С кем?

— С «Контур-прибором». Фирма такая, я тебе сейчас все объясню, ты только дослушай и не перебивай, ладно? Я неделю молчал, потому что боялся сглазить.

Ну что ж, раз человек просит… Я дисциплинированно выслушал его длинный и довольно сбивчивый рассказ.

Вышло так, что на прошлой неделе Глеб взял в лаборатории каталог поставщиков и нашел в нем московскую фирму, которая торгует деталями и собирает небольшие приборы на заказ. Написал им, обрисовал, что умеет читалка, какие нужны детали и сколько они должны стоить, спросил, можно ли повторить комплект и сделать маленькую партию, а внизу добавил, что прототип сделан вместе с Романом Гончаровым.

Ответил ему некий Туманов, причем сразу по делу: перечислил, какие позиции есть, что удастся заменить и сойдутся ли две платы, собранные по одной схеме. Потом написал второй человек, Немов, вот только уже не о деталях, а с предложением войти в проект.

— Понимаешь, они вообще нормальные, Ром, а не какие-то барыги! — закончил Глеб, окончательно запыхавшись. — Туманов не стал спрашивать, что это вообще за штука, он первым делом спросил про ток в покое! Шарит мужик! А Немов предложил нам приехать к ним в воскресенье, чтобы обсудить финансирование, прикинь! Главное, зацени, в воскресенье! Ради нас! В выходной!

— Глеб, стоп, — прервал я его захлебывающийся монолог. — Что именно ты им отправил? Схемы, программу?

— Ну что ты, за кого ты меня держишь, — обиделся он. — Скинул им описание читалки, что умеет, перечень деталей и вопросы, ничего больше.

Это я и хотел услышать. Прототип на лабораторных деталях показать можно, а продать нельзя, и второй такой же из воздуха не возьмешь. Нам нужны были свои комплектующие, испытания и место, где можно собрать не один прибор, а десяток. Если у этих людей есть мастерская и закупки, посмотреть стоило.

— Понял, приду, — согласился я. — Где встретимся?

— Давай у метро, в половине третьего, я приду с прототипом. И не опаздывай, пожалуйста, я и так весь издергался.

Закончив с Глебом, мне пришлось набрать Нину, и это был звонок, который совершенно не хотелось делать.

— Нин, привет. У меня к четырем не получается, — заявил я с ходу, как в прорубь кинулся — головой вниз. — Оказалось, что Глеб нашел фирму, которая собирает приборы, и они зовут нас сегодня в три показать нашу читалку. Я сам узнал об этом час назад.

— Сегодня? — переспросила Нина, и я услышал, как она что-то отложила. — Ром, а на завтра перенести нельзя? У них же воскресенье, выходной.

— В том-то и дело, что они ради нас в выходной приехали и второго приглашения может не быть. А нам без таких людей второй прототип, может статься, собирать будет не из чего.

Говорил и чувствовал себя полным говном. Да, понятно, что я тут ни при чем и такой шанс упускать нельзя. Но я уже столько неприятностей Нине доставил, и в тот момент, когда еще не все до конца ясно с той мутной историей, поступать с ней так — это форменное свинство.

Нина помолчала.

— Жалко… — наконец сказала она. — Я уже маршрут придумала, с классными пирожками по дороге… Эх, ладно, иди показывай свою читалку. Только потом позвони и расскажи, что за люди и что они предложили. Не завтра, а вечером.

И от того, каким тоном она это сказала, и от просьбы позвонить именно вечером я почувствовал себя еще хуже. Нина не требовала и не обижалась, она входила в положение, понимала и прятала разочарование, а у меня от этого ныло под ложечкой.

— Вечером позвоню, — горячо пообещал я. — А прогулку перенесем на любой день, какой скажешь.

— Ладно, — согласилась она, и я опять почувствовал, что мне идут навстречу, и снова ощутил себя виноватым. — Но пирожки с тебя.

Попрощавшись, я с тяжелым сердцем в половине третьего спустился к метро. Глеб уже ждал на выходе, прижимая сумку к груди, и, едва поздоровавшись, всю дорогу говорил без остановки.

— Ты понимаешь, Ром, что это значит? — Он даже очки снял для пущей аргументации. — Если они возьмутся, к весне у нас будет не прототип, собранный на коленке, а настоящий аппарат в пластиковом корпусе, и та же Маша Юсупова сможет его в магазине купить. Я, когда ответ Туманова прочитал, два дня ходил и улыбался, как дурак. Прикинь, даже Полина заметила и спросила, не влюбился ли я.

— А ты? — не особенно вникая, переспросил я.

— А я сказал, что влюбился в читалку, — серьезно ответил он и надел очки обратно.

Я слушал и кивал. Мне и самому хотелось, чтобы за дверью этой мастерской нас ждала удача, но куда больше я думал о Нине, ну и еще немного о Корфе с Владом. Читалка сейчас, откровенно говоря, отошла на третий план, но это не значит, что ей не надо было заниматься. В конце концов я сам затеял весь этот движняк, а значит, не имел права подводить людей, которые в это вписались.

«Контур-прибор» занимал полуподвал старого кирпичного корпуса за Яузой: три ступеньки вниз и железная дверь с табличкой.

За дверью оказалась длинная комната с монтажными столами под лампами на кронштейнах и стеллажом подписанных от руки ящиков с деталями. На ближнем столе лежал вскрытый измерительный прибор в металлическом корпусе, платой наружу, и над ним сидел худой человек в синем рабочем халате поверх свитера, с паяльником в руке. Увидев нас, он отложил инструменты на подставку и вытер пальцы о халат.

— Это Игорь Валентинович, — шепнул мне Глеб с почтением. — Он мне на все вопросы про детали отвечал.

— Оболенский? — спросил Туманов и пожал руку Глебу, потом мне. — А вы, стало быть, Гончаров, который программу писал. Проходите, Борис Аркадьевич ждет.

Кабинет за перегородкой был маленький: стол и два кресла для гостей, на стене календарь поставщика. Борис Аркадьевич Немов оказался крупным, рано поседевшим человеком в домашней серой кофте поверх рубашки с галстуком: по воскресеньям он, видимо, разрешал себе половину костюма. Руки у него были очень белые, ухоженные, он держал их на столе одну на другой, а говорил любезно и неторопливо, давая каждому развить мысль.

— Борис Аркадьевич, это Рома, — сказал Глеб. — Роман Гончаров, я вам про него писал. Программа и вся идея его.

— Наслышан, молодые люди, наслышан, — неторопливо проговорил Немов и пожал мне руку через стол. — Игорь Валентинович мне вашим письмом все уши прожужжал. Садитесь и показывайте, не томите.

Глеб выложил прототип, развернул экраном к Немову и объяснил, что где стоит и зачем. Говорил он уверенно, без единого «э-э», и слушать его было приятно. Я щелкнул тумблером и показал, как текст закрывается и открывается на том же месте.

Туманов взял прототип за рамку и повернул к свету.

— Сколько он от батареек живет? — спросил он, не поднимая глаз от платы. — Часов, суток? Или не замеряли?

— Глеб гонял его четыре вечера по два-три часа, потом батарейки менял, — ответил я. — Но так мы его особо не испытывали, потому что собирали прототип, чтобы проверить работоспособность читалки, а не сколько она энергии жрет.

— Понятно. — Он нажал кнопку, перелистнул страницу назад, потом вперед. — А вторую такую же плату вы соберете? Чтобы кнопка к кнопке, без подгонки напильником?

— Соберу, — уверенно подтвердил Глеб. — Были бы детали.

— Детали есть. — Туманов поставил прототип на стол и посмотрел на Глеба с уважением. — Чисто собрано, Оболенский. Я студенческих сборок насмотрелся, у вас не так, ни одной сопли на плате. Борис Аркадьевич, это работает, тут без вопросов.

Глеб просиял, и я обрадовался вместе с ним.

— Ну, раз Игорь Валентинович говорит, что работает, значит, работает, он у нас в этом смысле человек суровый, — улыбнулся Немов. — Тогда к делу. Мы готовы в вашу вещь вложиться. Триста рублей на доводку: питание, корпус, вторая плата, всякие мелочи. Когда образец будет готов, до трех тысяч на опытную партию. Вам обоим на это время дадим оплачиваемую работу у нас в мастерской, чтобы не на голом энтузиазме. И десять процентов чистой прибыли с продаж. Для студентов, согласитесь, неплохо.

До последних двух фраз все звучало шикарно. Но они смазали весь эффект.

Триста рублей — больше трех моих стипендий. Три тысячи — столько же, сколько моя городская премия. Глеб глянул на меня так, будто готовый корпус уже стоял перед ним. Он, кажется, уже был готов на все. Даже если бы ему сказали, что он будет работать бесплатно и вдобавок отдаст фирме свою левую почку, он бы и так согласился, столько энтузиазма горело в глазах, прячущихся за линзами очков. Но я-то был не пацан и прекрасно понимал, что, кроме создания, изобретение надо еще продать, озолотив при этом не дядю, а себя. Поэтому я тщательно взвешивал в мыслях каждое сказанное нам слово.

Особо задело, что десять процентов не от хотя бы оптовой стоимости продаж, вроде как роялти за идею, за изобретение, а от чистой прибыли. А какова она, чистая прибыль? Внесут ли они в расходы на читалку свой штат и рекламу? Обязательно. И выйдет так, что первый год-два прибыли не будет вообще никакой.

За это я зацепился и ждал, что они добавят. Добавили.

— Тратить, разумеется, будем через фирму, вам по поставщикам бегать ни к чему, у вас учеба, скоро сессия, — продолжил Немов. — Расходы тоже считать будем мы — у нас бухгалтерия, все прозрачно.

— Борис Аркадьевич, давайте я уточню, чтобы мы на одном языке говорили, — сказал я. — Десять процентов считаются после расходов. А какие расходы и кто решает, что в них входит?

— Производственные, — спокойно ответил он. — Детали, сборка, аренда, зарплата, в том числе ваша. Решаем мы с Игорем Валентиновичем, по факту, как у нас заведено.

— Понятно. А три тысячи на партию — это когда? Фирма их обязуется выделить или рассмотрит вопрос?

— Когда образец будет готов, мы на него посмотрим и примем решение о партии. — Немов улыбнулся еще любезнее. — Это ведь наши деньги, Роман, вы же не ждете, что мы пообещаем их вслепую.

— Не жду, — согласился я. — Просто хочу понять, что из сказанного обещано, а что обсудим потом. Пока твердо обещаны лишь триста рублей… И еще одно. Программа и конструкция. Допустим, доводку продолжат ваши сотрудники, а не мы, у нас учеба, как вы сказали. У кого они тогда останутся?

Немов переложил руки одна на другую.

— Роман, давайте по-взрослому. Результат должен оставаться у фирмы независимо от того, кто в ней работает, иначе никакое производство невозможно: сегодня человек есть, завтра у него сессия, послезавтра он женился и уехал. Программу, конструкцию и все, что к ним добавится, мы возьмем в исключительное пользование с момента заключения договора. А работу программиста оплатим отдельно, не беспокойтесь, в обиде не останетесь.

— И до заключения договора мне нужны полные схемы и исходники программы, — тут же вставил Туманов. — Для предварительной оценки. Иначе я не скажу, во сколько доводка встанет, а Борис Аркадьевич без четких цифр денег не даст, я его знаю.

Вот и вся их задумка, понятно. По частям она выглядела куда приличнее, чем целиком: нас, если что, заменят своими людьми, результат оставят себе, а торговаться после того, как мы отдадим схемы и исходники, будет уже нечем. В моей прошлой жизни такое проделывали с молодыми компаниями на первых же деньгах, только слова «стартап» здесь еще не придумали.

Мне стало неприятно, и не из-за самих условий: с какой стати им дарить нам свои деньги. Неприятно было то, как любезно у нас на глазах отрезали кусок от нашей же вещи и ждали, что мы скажем спасибо. Работу мне оплатят, спасибо. А права и решения оставят себе.

— Борис Аркадьевич, я предлагаю сделать по-другому, — сказал я, и Глеб рядом беспокойно шевельнулся. — Вы оплатите ограниченный этап, в котором заранее записано, что мы сдаем и когда. Скажем, два образца с корпусом и нормальным питанием, которые отработают без сбоев столько-то часов, и протокол испытаний к ним. Для этого нам нужен доступ к деталям и к мастерской. А финансирование дальше и права на программу с конструкцией обсудим отдельным соглашением, когда результат будет лежать на столе. Если всех все устроит, мы с Глебом его подпишем.

— А зачем нам отдельный договор на доводку? — спросил Немов. — Мы же в производство вкладываться собираемся. Берите триста рублей, ребята, и доводите, чего тянуть.

Ох ты ж какой быстрый! Нет, так дело не пойдет.

— Триста вы предлагаете на доводку, а права хотите получить на всю разработку, — ответил я. — За эти деньги мы готовы собрать и проверить образцы, в том числе на морозе и на севших батарейках. Но условия выпуска партии и исключительные права надо обсуждать отдельно, после испытаний.

— Против этапа я ничего не имею, — сказал Туманов, и теперь он смотрел на меня внимательнее, чем до этого на экран. — Но оценивать его вслепую не буду. Без схем я не скажу, что там на неделю, а что на месяц, а без цифр вам Борис Аркадьевич денег не даст.

— Схемы я покажу вам здесь, на вашем столе, хоть сейчас, и на любой вопрос по программе отвечу, — сказал я. — Копии и исходники будут после договора на этап.

— Посмотреть-то я могу, — сказал Туманов. — Но без своих копий я людей на работу не поставлю.

Немов выслушал нас обоих, и любезности в его лице не убавилось.

— Тогда так, Роман, — сказал он. — У нас в конце месяца утверждается бюджет на будущий год. К этому дню я соберу техников и двух наших покупателей, которые такие вещи берут оптом. Покажите им ваш прибор. Если они увидят, что это перспективный товар, мы поговорим о производственном бюджете, а не о трехстах рублях. Но учтите: им нужно будет услышать срок и количество. Людям, которые платят, интересна партия, а не макет в рамочке.

— А когда показ, Борис Аркадьевич? — тут же спросил Глеб, и я услышал в его голосе ту же надежду, что и по дороге. Эх, как же он напоминал сейчас Толика и, увы, не в лучшем его изводе.

— Дату сообщу вам на неделе, как людей соберу, — ответил Немов. — У них свои дела. Что вы к этому времени сможете показать?

— Только то, что сами к тому времени проверим, — ответил я. — Вторую плату, собранную по той же схеме, и протокол: сколько часов оба образца отработали и как вели себя на севших батарейках. По срокам и количеству пока непонятно, а обещать вашим покупателям партию, которой еще нет, я не стану. Кстати, это и вам потом боком выйдет.

— Понимаю вас, Роман, осторожность — дело хорошее, — сказал Немов и продиктовал свой рабочий номер. Я сохранил его в коммуникаторе. — Звоните, если надумаете. А условия я пришлю Глебу письменно, обдумайте на свежую голову.

По итогу этих странных, ни к чему в общем не приведших переговоров прототип читалки уехал с нами обратно. А письменные условия Немов пока только обещал.

После душной мастерской уличный холод обжег легкие. По здравом размышлении я все же пришел к выводу, что беседа была не совсем бесполезной. В конце концов, материалы остались у нас, а предложение я разглядел целиком, со всеми его крючками. Правда, задача от этого никуда не делась. Два образца, корпус и испытания требовали денег, деталей и места для работы, и ничего из этого у нас за сегодняшний день не появилось. Хотя детали можно было поискать по тому же каталогу у других поставщиков, не завязываясь с этой конторой, насчет испытаний поговорить с Бережным, стенд в лаборатории есть, нужно только разрешение. А вот деньги оставались вопросом без ответа. Разве что лезть в кубышку?

Глеб думать мне не мешал, молчал до Яузы и прятался от промозглого ветра, втянув голову в плечи и засунув руки глубоко в карманы куртки.

— Ром, — наконец проговорил он, и я удивился тому, насколько обиженно прозвучал его голос. — Вот зачем ты так? Они же реальные деньги предлагали! Аж триста рублей сразу! И мастерскую! Вот только не рассказывай мне про мороз и севшие батарейки, я сам тебе про комнатную температуру напоминал, помнишь? Так они бы эти испытания и оплатили! Это же их деньги, им и проверять.

Вот это да. Как-то не учел я того, что моему напарнику, в отличие от меня, реально восемнадцать. А молодой пацан, не нюхавший жизни, но привыкший считать себя самым умным, — это, по правде говоря, ужасный ужас. У него перед лицом помахали морковкой, и перспективы застили ему глаза. Он сейчас уже вообще ничего, кроме трехсот рублей и мастерской, не видел. А хуже всего то, что был абсолютно уверен в своей правоте.

— Оплатили бы, — согласился я. — Через свою кассу, по своей смете, и к концу испытаний у них были бы наши схемы и исходники в исключительном пользовании, а у нас зарплата и десять процентов от того, что они насчитают. Проверку я хочу провести не меньше твоего, Глеб, и за их деньги тоже. Но только после договора, в котором написано, что остается нашим. Иначе после проверки распоряжаться разработкой будут только они.

— А если мы до января будем договор обсуждать, а они за это время про нас забудут? — воскликнул он.

Эх, подростковый максимализм, горячность. Глеб думал, что ему тут оказывают огромную услугу за его красивые и умные глаза, и ни в какую не желал поверить, что таких пацанов, как он, полно, и по факту их просто используют, пока те не набьют своих шишек, не повзрослеют и не научатся отличать действительно важное от блестящих фантиков.

— Если фирма забудет про прибор за два месяца, значит, он ей не так уж и нужен, — пожал я плечами. В конце концов я уже прожил одну жизнь и умел ждать. Ждать и думать наперед. — А если нужен, подождут договора.

— Легко тебе говорить, — огрызнулся Глеб и покрепче перехватил сумку. — Ладно… Посмотрим, что они пришлют.

И то, как прозвучало это «ладно», мне совершенно не понравилось. В итоге до метро мы шли молча, и молчали по-разному: я довольный, а он обиженный. Я защищал нашу общую читалку, и еще в мастерской мне казалось, что он это понимает.

Вот только теперь стало ясно, что Глеб, очарованный мыслью о быстрой реализации идеи, вообще не думает на два шага вперед и, что хуже всего, упорствует и злится.