Глава 7. Упрямство

Корф, которого я, признаться, уже не ждал, написал мне в седьмом часу , когда я уже сидел над решебником, а Кан дочитывал задание: « Гончаров, нам пора серьезно поговорить, только без твоих шестерок. Я сам приду ».

Хмыкнув, я показал экран Кантемиру.

— Напиши, что может прийти, но при мне, — посоветовал он, хищно осклабившись. — Других шестерок не будет, за это я отвечу.

Что ж, мысль была разумная. Встречаться с Корфом наедине мне не хотелось, а снова созывать толпу, как на концерт с дегустацией, сейчас точно не стоило. Поэтому я быстро набрал: « Приходи, но я буду с соседом ».

Корф не ответил, но вскоре явился лично, причем ввалился без стука. Правда, дверь за собой закрыл так осторожно, будто в коридоре кто-то спал. Костюм на Феликсе был тот же, новый, что и в клубе, только без галстука. Кан молча кивнул ему на стул у стола, а сам остался на своей кровати, и Корф покладисто сел. Надо же, кажется, на фоне грозящих неприятностей мозги у барона все-таки включились и жопное чутье подсказало ему, что настало время засунуть гонор куда подальше.

— Гончаров, давай по-человечески, — начал он, глядя в пол. — Я все тебе отдам, все, что есть. А ты скажешь приставу, что я ни при чем, что меня использовали. Это же правда. Меня использовали!

Вот это да. Здорово же его припекло, испугался Феликс по-настоящему. И его, кстати, вполне можно понять, тут уже пахнет не разборками в общаге, а уголовным разбирательством, на котором он, барон Феликс Корф, будет не красоваться свидетелем, а обтекать обвиняемым.

— Нет, — покачал я головой. — Из дела я тебя не выведу, Феликс, ты в нем по самые уши. Ты меня сейчас просишь соврать ради тебя, такого никогда не будет, ты и сам это понимаешь. Единственное, что я могу, — это приложить к заявлению все, что ты хочешь показать, и написать, что принес ты все сам и показал целиком. Для пристава тут существенная разница. А отвечать за то, что натворил, все равно придется.

Как ни странно, Корф не вспылил и не огрызнулся, видимо, на другой ответ и не рассчитывал. Сидел, крутил в руках коммуникатор и по-прежнему не смотрел на меня. Решение он, судя по всему, принял еще до того, как написал мне, но отдавать было страшно.

— Я ему днем позвонил, — сказал он наконец, и голос у него сел. — Как Матвей мне про официанта передал. Все рассказал: что ты в участок пошел, что Лапин раскололся. А он…

Корф повернул ко мне коммуникатор. На экране было одно сообщение, сегодняшнее, дневное:

« Это твои проблемы, Феликс. Сам пошутил, сам и отвечай. Мне больше не пиши ».

— Я же для него… — плаксиво пробормотал Корф и вот теперь поднял на меня глаза. Впервые в его лице появилось что-то жалкое, совсем не спесивое. — Столы ему в «Ярусе» держал, докладывал, кто в общаге что про него сказал, с девками знакомил. И вот… больше ему не пиши. — Его голос сделался злобным. — Он думает, я один буду отвечать? Хрен ему! Если один, то я все расскажу, пусть и он замажется.

Вот ради этой минуты я и просил Матвея передать ему утреннюю новость. Жалости к Феликсу у меня не было ни капли, но слушать я собирался внимательно.

— Показывай все, — сказал я. — С самого начала, всю переписку, от первого сообщения до последнего. И ничего не удаляй: это теперь улика.

— Да я ничего не удалял! — обиделся он и полез в сообщения. — Вот. Двенадцатое. Мы уже в «Ярусе» сидели, он за дальним столом, я у стойки. Он мне писал, а не говорил, чтобы никто не видел, что мы шушукаемся.

Я взял у него коммуникатор. Кан поднялся с кровати и встал у меня за плечом. Над сообщениями стояло имя «Влад», и я подумал, что имя в коммуникаторе, конечно, можно написать какое угодно, а вот чей это номер, установит проверка.

Но читать от этого было не менее интересно.

Первое:

« Он там сидит один и скучает с бокалом пива. Отдай порошок официанту, но бросит пусть в этот бокал, не в новый, когда он отвернется. Скоро поплывет ».

Следом:

« Девку подпусти, когда поплывет. Фотографу скажи, пусть крупно снимет, как она целует его в губы, чтобы было видно, что он не против ».

Ответ Корфа, одно слово: « Понял ». Потом его же: « Официант все сделал. Сработал чисто! ». И ответ: « Жди девку, как сработает, потом уйдем вместе, спокойно ».

Тринадцатого ноября, уже после выхода того злополучного номера газеты, Влад сам написал Корфу:

« Фото удалось! После такого Ланская Гончарова видеть точно не захочет, а в университете будет о чем поговорить. Обещанное перевел. Сотня той девке, остальное твое ».

Ниже было уведомление от банка: « Зачислен перевод. Отправитель: Воронцов В. М. Дата: 13 ноября ». Сумму Корф прикрыл пальцем.

— Можешь не прятать, Феликс, цифра мне неинтересна, — заметил я. — Мне нужны только отправитель и число. Они есть.

Последним было сегодняшнее сообщение, которое Корф показал мне первым.

Дочитав, я посидел пару минут с коммуникатором в руке. Злость была, но холодная и спокойная, с такой хорошо работается. А главное, теперь все стало не просто предельно ясно, но и доказуемо. Если, конечно, номер, с которого Корфу приходили сообщения Влада, оформлен на него самого. Впрочем, перевод он выполнил от себя. Да уж, совсем в этом мире люди непуганые пока.

— Феликс, послушай, — сказал я. — Получается, ты сунул официанту неизвестно что и попросил подсыпать мне в бокал. А если бы у меня сердце было послабее, Феликс, ты бы сейчас не сообщения мне показывал, а искал, у кого занять на венок. Ты вообще спрашивал, что это за препарат? Или тебе, как тому официанту, было неинтересно?

Корф молчал, снова глядя мимо моего лица. Кан у него за спиной переступил с ноги на ногу и заметил:

— Если бы с Ромой что-то случилось, я бы тебе башку отвинтил.

Корф втянул голову в плечи: все-таки князя у нас побаивались. Все знали, что Кантемир — человек до крайности щепетильный, справедливый, но… в некотором роде опасный.

Вернув Корфу коммуникатор, я потребовал:

— Ничего не удаляй и никому его не отдавай: оригинал понадобится приставу. Это твоя реальная возможность снять с себя часть ответственности, ты понимаешь? Воронцов отмажется, но, если запахнет жареным, дело попытаются замять. А вот если его не замажешь, отвечать по полной будешь ты один. Понимаешь, Феля?

— Да, — буркнул он.

— Ну и отлично. Тогда сейчас мы втроем поедем в участок, ты отдашь это дежурному и напишешь объяснение своими словами. Засчитают тебе как сотрудничество со следствием.

— Сейчас? — Корф трусливо посмотрел на окно, за которым было темно. Вряд ли он так уж боялся гулять по ночам, скорее, хотел оттянуть неприятный момент на неопределенный срок. — Ром, вечер уже. Давай утром, я, как проснусь…

— Сейчас, — отрезал я. — Пока ты не передумал. Утром тебе ударит моча в голову, и ты опять побежишь к нему, чтобы просить помощи. Вот только мое заявление уже у пристава, Феликс, и тебе не отмазаться. Так что торговаться нечем.

Кантемир, ни слова не говоря, снял с крючка свою куртку и заодно мою.

— Я с вами, — сказал он Корфу и подал мне куртку.

***

Дежурный в участке к нашему появлению отнесся без восторга, но служба есть служба: сообщения он занес в протокол с экрана, с датами и временем, а Корф расписался под каждым листом.

Потом Феликс долго строчил объяснительную и дважды спросил, как пишется «добровольно» — можно понять, нервничал человек. Не каждый вечер собственные мутные махинации приводят в настоящее отделение.

Коммуникатор дежурный вернул ему под расписку с требованием не удалять, не менять, предъявить приставу по первому требованию. Мне дал подписать дополнение к заявлению: материалы предоставлены Корфом добровольно, при Гончарове и Атажукине.

Пристав будет утром, и дежурный обещал положить ему все сверху.

Из участка Корф ушел один, ни с кем не попрощавшись. Мы с Кантемиром неторопливо двинулись к метро.

— Думаю, ты прав, и Феля завтра опять к Воронцову побежит, будет на коленях просить помочь, или шантажировать, что сдаст, — заметил Кан так уверенно, словно говорил о том, что на улице сейчас ночь и холод. И я был склонен с ним согласиться.

— Пусть бежит. Только он его уже сдал. Зато Владу придется лично объяснять приставу, что за сообщения уходили с его номера и за что он переводил Корфу деньги.

Нине я позвонил по дороге от станции метро, прикрыв коммуникатор ладонью от свистящего ледяного ветра. Кантемир деликатно сделал шаг в сторону, давая понять, что не слушает. И хотя голос мой все равно раздавался на всю улицу, я понимал, что он и в самом деле никогда не будет лезть в чужие личные дела.

— Нин, это я. Ты извини, что поздно, сейчас расскажу. В общем, про ту мастерскую говорить особо нечего, обсуждаем пока, там все скучно. Расскажу при встрече, сейчас есть дела поважнее. Ко мне Корф приходил, да, сам. Принес всю переписку с Владом. Они обсуждали, что мне подсыпать, когда и зачем.

— Так зачем?

— Ну, понятно зачем. Затем, чтобы ты меня после этого снимка видеть не захотела.

Нина долго молчала, и в коммуникаторе был только гул телевизора где-то за ее спиной.

— У них почти получилось, — сказала она наконец. — Тот снимок для меня был как нож в спину.

— Да, родная, я знаю, — подтвердил я. — Поэтому вот что, Нин, послушай. Мне от Влада нужно одно, и я это от него получу: чтобы он сам, лично, при тебе и твоем отце сказал, что требований к тебе и ко мне у него больше нет. И чтобы его отец снял эту их претензию на брак, которую он тогда у себя в кабинете снимать не захотел. Иначе они будут возвращаться — с другим Корфом или с кем-нибудь поумнее.

— Понимаю, — твердо сказала Нина. — Мне нужно то же самое. Только добиваться этого ты будешь не один, Ром. Это моя жизнь, и я сейчас пойду к папе, чтобы он что-нибудь сделал. Это не может так продолжаться. Я тебе потом перезвоню. Жди.

Уже на подходе к общаге у меня в кармане снова зажужжал коммуникатор. « Папа дозвонился Воронцову-старшему. Завтра в семь у нас: мы с папой, он с Владом. Ты тоже придешь, это мое условие, папа согласился. Сказал, что ему тоже есть что спросить. Люблю ».

Я прочитал и убрал коммуникатор. В лифте я, кажется, улыбался, потому что Кан посмотрел на меня и хмыкнул.

— Чего?

— Ничего, — сказал он. — Хорошо, когда у человека лицо такое. Пошли, я чайник поставлю.

Чайник пришлось отложить. Несмотря на позднее время, на подоконнике у нашей двери сидел Глеб — в куртке, с коммуникатором в руках — и, увидев нас, спрыгнул.

— Ромка, ну наконец-то! Я тебя уже второй час жду! Ты где был?

— В участке, — сказал я. — Долго рассказывать, потом. Что случилось?

— Ничего, наоборот, все получилось! — Он сунул мне коммуникатор. — Читай. Немов написал. Я ответил. Читай, Ром, это надо видеть.

Кан забрал у меня ключ, открыл дверь и ушел на кухню с чайником, а я остался в коридоре читать.

Первое сообщение было от Немова:

« Глеб, добрый вечер. Показ назначаем на 25 ноября, вторник, 11:00, у нас. Будут наши технические специалисты и двое покупателей. В этот же день утверждается бюджет на год, следующая возможность только в январе. Прошу подтвердить участие и назвать срок готовности первой партии, покупателям нужна конкретика ».

Второе было ответом, который ушел час назад:

« Борис Аркадьевич, добрый вечер. Участие в показе 25 ноября мы с Романом подтверждаем. При выделении финансирования готовы выпустить первые двадцать приборов к 15 января ».

— Глеб, — сказал я сухо и напомнил: — Двадцать пятого я буду в Питере.

— В каком Питере? — удивился он. — Ты про олимпиаду? Так тебя же отстранили, ты сам говорил.

— От делегации отстранили, это правда, — покачал я головой. — Но я подался на самостоятельный отбор. Двадцать четвертого и двадцать пятого ноября я буду сдавать его в Питере.

— Я думал, ты Немову про эти даты так сказал, чтобы время потянуть, — упрямо сказал Глеб. — Но, Ром, это же решаемо! Понятно же, что раз ты из участка пришел довольный, значит, там сдвинулось. Завтра Калнынь отзовет свою бумагу, тебя вернут в делегацию, и отбор не понадобится. Так что поедешь в финал напрямую, а двадцать пятого будешь здесь!

Это он ловко извернулся. Вот только ответил он Немову, не дождавшись меня. Эти час-два ожидания ничего бы не решили, но Глеб сделал по-своему. А теперь, вместо того чтобы принять мою позицию и написать Немову, что показ провести не получится, хватался за любую отговорку, чтобы оправдать себя, и это было еще хуже.

— Глеб, университет мне пока ничего не вернул, — сказал я. — Калнынь может отозвать приостановление и завтра, только вряд ли: проверку он обещал закончить к двадцать восьмому, а список делегации уходит завтра в шесть вечера. Так что рассчитывать я могу только на отбор. А ты уже пообещал людям, которые умеют считать деньги, что двадцать пятого я буду у них в мастерской.

— Я не хотел их упустить! — Он забрал у меня коммуникатор и ткнул пальцем в экран. — Немов же написал: следующая возможность в январе. Это аж после Нового года! Знаешь, что такое январь для такой фирмы? Это другой бюджет и другие заботы. Сейчас они горят, Туманов за нас, а в январе он будет паять что-то другое. Поэтому я подтвердил, Ром. Нужно ковать железо, пока горячо!

— Мог дождаться меня, прежде чем отвечать.

— Как? Зачем? Они же спросили срок первой партии. Что я должен был написать, что мы подумаем? Покупателям нужна конкретика, он так и написал!

Тут я почувствовал, что у меня начинает болеть голова. День был длинный, уже и не упомнить, с чего он начался. Лидия, Корф, участок и вот этот мальчишка, который возомнил, что он самый умный, не слушая никого, уверился, что его почему-то никто не обманет, и под это дело готов был спустить в унитаз не просто наш совместный проект, а мою главную задумку. Причем сделал это в одно рыло, даже не поставив меня в известность!

Силой воли я подавил раздражение и максимально спокойно проговорил:

— Ты мог меня дождаться, Глеб. Но не стал.

Не уверен на самом деле, что мне удалось сказать это совершенно безэмоционально, как предполагалось. Во всяком случае, Глеб явно почувствовал мое недовольство, и уши у него зло заалели в свете лампочки.

— Да ну тебя! — сердито буркнул он. — Ты так легко отказался от трехсот рублей и мастерской! А я вечером сел и посчитал: двадцать приборов к пятнадцатому января — реально, если они оплатят детали и пустят в мастерскую. Я считал! Я, между прочим, умею считать.

— А комплектующие ты учел? На двадцать приборов, с одинаковыми экранами?

— Туманов же сказал, что детали есть, Ром.

— Мы с ним про второй образец говорили. Ты выяснил, когда они смогут выдать нам двадцать комплектов?

— У них свои закупки. Будут деньги — закажут.

— А если закажут, но к твоему сроку не привезут? Ты покупателям двадцать читалок обещаешь, Глеб. Им без разницы, почему ты их не собрал. Считать ты умеешь, но раздавать обещания за меня у тебя права нет. Отзови обещание.

— Что «отзови»? — опешил он и даже спал с лица, но у меня сейчас не было настроения играть тут в детский сад.

— Подтверждение, — отрезал я. — Напиши Немову, что срок и партия названы без согласования со мной. Прямо сейчас, пока он не разослал это своим покупателям.

Глеб долго смотрел на меня. А потом демонстративно спрятал коммуникатор в карман.

— Нет, — сказал он. — Отозвать — это значит потерять все. Деньги, мастерскую, Туманова. Я этого делать не буду. Если тебе так надо, пиши ему сам, что ты против. Но встречу я не отменю.

Ах ты ж! На языке у меня буквально вскипела тирада, полностью состоявшая из матерных слов. Делать читалку придумал я, идея была изначально моя, половина работы там тоже моя. А этот пацан только от юношеской дури, от страха потерять конфетку в заманчивом фантике, не постеснявшись, подтерся моими интересами, а теперь еще и нагло заявляет об этом в лицо.

Ни слова не говоря, я достал свой коммуникатор. Номер Немова у меня был. Писал я, стоя в коридоре, при Глебе:

« Борис Аркадьевич, это Роман Гончаров. Сообщение Глеба Оболенского отправлено без моего согласия. Свое участие в показе 25 ноября подтвердить не могу, так как в этот день буду в Петербурге. Срок первой партии, указанный Глебом, со мной не согласован. Передачу схем и исходников до отдельного соглашения я также не подтверждаю. Показ проверенных возможностей опытного образца готов обсуждать ».

Я показал экран Глебу, убедился, что он прочитал до конца, и нажал «Отправить».

— Ну вот, — сказал он. — Зря ты так.

— Как раз не зря, — сухо подтвердил я. — Если ты еще этого не понял, я тебе объясню: с деловыми людьми врать — последнее дело. Лучше признаться, что чего-то не сможешь, чем подвести. Подведешь одних — потом с тобой никто дела иметь не будет. К тому же показ я не отменял, Глеб. Просто сообщил, что не могу подтвердить твои обещания.

— А я все равно к ним двадцать пятого поеду, — сказал он. — Сам, если ты будешь в Питере. С прототипом. Я его собрал, я и покажу. А что ты там Немову написал — это твое дело, пусть он сам разбирается, кому из нас верить.

Он обошел меня и потопал к лифту.

Ну что ж. Теперь мы, по крайней мере, выяснили, что больше я Глебу доверять не могу. Интересно… Только что он отказался отозвать обещание, данное за меня, хотя я стоял перед ним и прямо требовал это сделать. Что он пообещает Немову двадцать пятого, когда меня рядом не будет?

Нет, определенно вопрос с патентом больше затягивать нельзя. Завтра же поговорю с отцом Нины.