Глава 3

Ткань соскользнула вниз и легла у моих ног тяжёлой синей волной.

Перед Леной и Денисом предстали напольные часы почти что в человеческий рост. Корпус из морёной карельской берёзы я не стал перегружать резьбой. Дерево и без того играло на свету тёмными волнами, а серебряные накладки по углам лишь подчёркивали рисунок. Циферблат закрывал круг горного хрусталя. Вместо обычных отметок по краю шли двенадцать небольших эмалевых пластин — по одной на каждый месяц.

Но гости смотрели не на циферблат.

Под ним, за второй хрустальной створкой, находилась миниатюра усадьбы в Левашово.

Не всё имение, разумеется. Я сделал усадебный дом с колоннами, центральную аллею, ворота и старые липы по обе стороны. Фасад собрали из светлого нефрита и серебра, окна — из жёлтых топазов. Снег лежал на крышах белой эмалью, а голые деревья были отлиты из чернёного серебра. По бокам корпуса располагались два небольших картуша: гербы Фаберже и Ушаковых. Каждый сам по себе, без нелепой попытки слить две фамилии в одну. Только серебряные ветви под ними сходились и образовывали общий узор.

Лена медленно поднялась из кресла.

— Саша…

— Я же сказал, ничего опасного.

— Ты всегда так говоришь, а потом мы читаем о твоих приключениях в утренних газетах.

По рядам гостей прошёл смех. Я поднял с пола ткань и передал её подоспевшему лакею.

Сестра и подошла ближе. Денис держал её под локоть, хотя Лена в поддержке пока не нуждалась. Впрочем, она не отстранилась. Это было хорошим знаком. За последние месяцы сестра научилась не только снова ходить без посторонней помощи, но и принимать её тогда, когда помощь действительно требовалась.

Я открыл узкую дверцу сбоку и завёл механизм.

Внутри негромко щёлкнули шестерни. Стрелка дошла до часа. В серебряной усадьбе распахнулись ворота, затем одно за другим загорелись топазовые окна. Над крышей поднялась маленькая золотая звезда. Часы сыграли несколько тихих нот — не торжественный марш и не церковный хорал, а простую мелодию, которую Лена когда-то насвистывала в мастерской, считая, что никто не слышит.

Она услышала её сразу и смущённо улыбнулась.

— Ты её запомнил…

— У меня хорошая память.

Это было не совсем правдой. Память прежнего Саши иногда напоминала ящик с обрывками цепочек: иной раз звено находилось лишь тогда, когда за него случайно цеплялась рука. Но эту мелодию я помнил. Мелодия этой старой французской песенки звучала в доме ещё до того, как Фома решил, что может распоряжаться нашей жизнью.

Я указал на узкую золотую пластину под миниатюрой. На ней было выгравировано: «День основания семьи Дениса и Елены Ушаковых».

— Здесь календарь семейных дат. За неделю до каждой нужная пластина будет подсвечиваться. Часы сами сверяются по восходу и закату, выравнивают остальные механизмы в доме и после полуночи не бьют. Завода хватит примерно на год.

— Примерно? — переспросил Денис.

— Одиннадцать месяцев и двадцать семь дней. Если собрался забывать о годовщине, я оставил тебе четыре дня на оправдания.

На этот раз засмеялся уже весь зал. Денис возмущённо на меня уставился, но Лена опередила мужа:

— Он не забудет, уж поверь мне.

Я коснулся края корпуса. Над часами работали не один месяц, и самым сложным было скрыть работу от Лены. Начал я ещё до поездки в Поднебесную, потом оставил чертежи мастерам, вернулся, переделал календарный узел и едва не опоздал с миниатюрой. Разумеется, сейчас можно было перечислить десяток мест, где я сделал бы иначе.

— Дом можно перестроить, — сказал я. — Поменять мебель, стены и даже ворота. Но ничто не может вернуть время, которое люди не провели вместе. Поэтому следите за тем, что вам отпущено.

Лена ничего не ответила. Только обняла меня — осторожно, чтобы не смять платье, и крепко.

— Спасибо, Саша, — тихо сказала она.

Денис протянул руку. Я пожал её, и мы едва заметно кивнули друг другу.

Оркестр уже приготовился снова играть музыку, когда со стороны столов раздался звон металла о хрусталь.

— Минуточку, Александр Васильевич, — произнёс Холмский. — У мастерской тоже имеется подарок.

Двое подмастерьев выкатили на низком столике самовар. Не тот позолоченный кошмар, которым можно было ослепить гостя через весь зал, а добротную серебряную вещь с широким туловом и ручками из той же карельской берёзы. По сторонам блестели четыре эмалевых медальона. Левашово весной утопало в молодой зелени, летом стояло под густыми липами, осенью отражалось в рыжей воде пруда, зимой было занесено снегом. На крышке сидел маленький золотой грифон.

Лена повернулась ко мне.

— Ты к этому непричастен?

— Впервые вижу, — честно ответил я.

— Совершенно верно, — подтвердил Холмский. — Елена Васильевна всегда строго следила за тем, чтобы у нас всегда было всё необходимое, своевременное жалованье и даже обеды. Поэтому мастера решили подарить вам вещь, которая у нас ассоциируется с теплом, уютом и заботой. Александр Васильевич к созданию не допускался. Иначе он непременно сделал бы из самовара артефакт восьмого ранга, способный отражать нападение кавалерийского полка.

— А ведь неплохая идея, — заметил Крылов из-за стола.

Холмский улыбнулся, но тут же вновь посерьёзнел.

— Это от всех нас. Желаем, чтобы в вашем доме всегда собирались люди, которым рады.

На нижнем ободе шла тонкая гравировка. Лена наклонилась и увидела имена. Не только мастеров — всех, кто работал в нашем Доме: подмастерьев, учеников, эмальеров, полировщиков, огранщиков. Я заметил даже фамилию старика, который появлялся в мастерской дважды в неделю и точил инструмент лучше любого механического станка.

— Здесь и правда все… — ахнула сестра.

— Для того и дно сделали широким, — буркнул Холмский.

Рубин нагревал воду, аквамарин убирал посторонний привкус, дымчатая шпинель помогала держать температуру и не позволяла металлу перегреться. Простая, надёжная схема.

Самовар немедленно унесли на испытание. Через четверть часа возле него уже образовался отдельный стол, за которым собрались мастера, несколько гильдейских чиновников и дядя Костя. Последний утверждал, что способен определить качество артефакта по вкусу чая. Ковалёв стоял рядом и с некоторым подозрением наблюдал, как Константин Филиппович разворачивает принесённую им коробку с безукоризненно оформленным серебряным сервизом.

— Не беспокойтесь, все документы на подарок имеются и в полном порядке, — сообщил дядя Костя.

Слева от них Болин, наконец, добрался до Бельского и уже объяснял, почему казённая платина губит не только ювелирное ремесло, но и государственную мысль.

Лена услышала последние слова и, не повышая голоса, сказала:

— Господа, если вы начнёте спорить о платине за свадебным столом, я пересажу вас к детям.

— Но Елена Васильевна… — начал Болин.

— Там как раз остались два свободных места.

Болин посмотрел на детей, которые запускали под столом заводную серебряную мышь, и всё же сменил тему.

Музыканты заиграли вальс. Денис протянул Лене руку — она замерла всего на мгновение.

Ещё недавно врачи не обещали, что она вообще сможет ходить его без трости. Я видел, как сестра поставила ногу, проверяя опору, и только после этого подняла взгляд на мужа.

— Только не кружи сильно, — предупредила она.

— Как скажешь.

Они вышли в центр.

Первые движения Лена считала. Я понял это по тому, как она держала спину и едва заметно шевелила губами. Денис тоже понял — он не пытался вести её шире, не демонстрировал гостям, насколько уверенно ведёт партнёршу, и не поглядывал на окружающих. Просто подстроил шаг под её ритм.

На втором круге плечи Лены опустились. На третьем она улыбнулась.

Зал не исчез, но перестал иметь значение. Они двигались не идеально. Один раз Лена наступила мужу на носок, он что-то сказал ей, и сестра тихо рассмеялась. Именно тогда танец стал настоящим.

Музыка закончилась. Гости захлопали, но Лена не стала делать положенный круг и принимать восхищение.

— Мне нужно сесть, — сказала она Денису.

— Конечно.

Он отвёл её к креслу, укрыл колени лёгкой шалью и сам подал воды. Никто не бросился помогать, не окружил Лену тревожными лицами. Даже Лидия Павловна осталась на месте. Думаю, это далось матери труднее всей свадебной церемонии.

Я позволил себе выдохнуть. А затем увидел Аллу.

Она стояла рядом с Анастасией Владимировной. Свет от люстр ложился на её каштановые волосы медью. Алла смотрела не на молодожёнов, а на меня, и по лёгкому изгибу губ было ясно: мой выдох она заметила.

Я подошёл к графине Самойловой, поклонился и попросил позволения пригласить её дочь на танец. Формальность была старомодной даже по нынешним меркам, но Михаил Игнатьевич стоял рядом, а испытывать терпение отца девушки без необходимости мог лишь человек, лишённый воображения.

— Разумеется, Александр Васильевич, — ответила Анастасия Владимировна.

Граф Самойлов ничего не сказал. Только посмотрел на меня поверх бокала и коротко кивнул.

Алла вложила пальцы в мою ладонь.

— Вы подошли так решительно и торжественно, что я уже решила: собираетесь вызвать маменьку на танец.

— Не рискнул. Ваш отец слишком внимательно следит за происходящим.

— Папа всегда так смотрит.

— Значит, мне должно стать легче?

— Нет. Просто привыкайте.

Оркестр заиграл новый вальс.

Я положил руку ей на талию. Алла коснулась моего плеча, и мы двинулись между парами. Она танцевала легко, без той показной воздушности, которой девушек учили хорошие наставницы и плохие романы. Просто доверяла движению и мне.

В первый раз за весь день я перестал считать двери.

Не посмотрел, где стоит Крылов. Не отметил охранника у стеклянной галереи. Не проверил, удобно ли сидит Лена и не слишком ли близко к ней оказался очередной желающий поздравить. Мир несколько минут мог обойтись без моего надзора.

— Часы прекрасны, — сказала Алла.

— Холмский считает, что самовар лучше.

Я повернул её, пропуская мимо пожилую пару. Подвески в ушах Аллы качнулись и поймали свет.

— Ты уже решил, какое здание будете смотреть первым? — спросила она. — Для училища подойдёт далеко не каждое.

— На Васильевском острове. Бывший доходный дом с мастерскими во дворе. Завтра пришлют планы.

— Там хватит света для огранщиков?

— В главном корпусе нет. Придётся поднимать окна на северной стороне.

— А общежитие?

— Во флигеле. Если город даст разрешение.

— Тогда сначала поговори с попечителем учебного округа. Он упрям, но очень любит проекты, о которых можно доложить государю, — посоветовала Алла. — Матушка тебя представит.

Она произнесла это так естественно, будто мы обсуждали дело, которым занимались вместе уже много лет. Не спросила, нужна ли мне помощь, не предложила устроить всё за меня. Просто увидела препятствие и сразу нашла выход.

— А ты уже видишь себя в попечительском совете? — улыбнулся я.

— Нет. Ещё не решила, соглашусь ли.

— Разумно. Вдруг училище окажется плохим.

— Тогда тем более придётся согласиться. Должен же кто-то сделать его лучшим.

Я рассмеялся. Алла чуть улыбнулась и положила ладонь на моё плечо чуть увереннее.

Она уже знала по именам почти всех наших мастеров. Могла поговорить с Василием о придворной мастерской, с Лидией Павловной — о Лене, с Холмским — об эмалях и механизмах. Сегодня Алла не пыталась стать частью моей семьи. Ей это и не требовалось. Она уже находилась среди нас так естественно, что я заметил это лишь теперь.

Я больше не представлял дом, в котором Алла была бы гостьей.

Мысль оказалась спокойной. Не ударила, не потребовала немедленного решения. Просто встала на место, как правильно подогнанный камень. После этого можно было сколько угодно проверять крапаны — размер от проверки не изменился бы.

Музыка закончилась раньше, чем мне хотелось. Я проводил Аллу к родителям, но Анастасия Владимировна уже ушла к Лидии Павловне, и граф Самойлов стоял один. Он принял дочь, коротко кивнул мне и ничего не сказал.

Вечер продолжался.

Татьяна Львовна успела представить Лену такому количеству родственников Ушаковых, что даже я начал путаться. Андрей Петрович наблюдал за этим около четверти часа, затем подошёл к супруге, взял её под руку и с безупречной вежливостью сообщил очередной двоюродной тётушке, что невесте необходимо отдохнуть.

Самовар выдержал первое испытание без нареканий. Вокруг него сложился отдельный круг гостей, где титулы быстро уступили место чашкам. Мастера спорили с гильдейцами, какая вода лучше — очищенная аквамарином или родниковая. Болин всё-таки вернулся к платине, но теперь говорил шёпотом и посматривал на детский стол.

Ближе к полуночи Лена поднялась.

Усталость уже давала о себе знать, но взгляд оставался ясным. Денис подал ей руку, и она с удовольствием взяла его под локоть.

Гости выстроились вдоль дорожки от стеклянного зала до усадебного дома. В руках зажглись бенгальские огни. За окнами лежал февральский снег, и тёплые искры отражались в нём россыпью золота. Музыканты заиграли быстрее. Кто-то из молодых Ушаковых открыл шампанское раньше времени, пробка ушла в сугроб, и дети тут же ринулись её искать.

Лена остановилась на пороге и оглянулась.

Она была бледнее, чем утром. Причёска немного растрепалась, несколько жемчужин сместились, а на подоле платья осталось крошечное пятно. И всё же она выглядела прекрасно. Счастье ей было очень к лицу.

Лидия Павловна заплакала второй раз за вечер. Василий обнял её за плечи. Андрей Петрович смотрел на сына, Татьяна Львовна — на Лену.

Денис повёл жену между огнями.

У середины дорожки я догнал его и коснулся локтя. Лена уже принимала поздравление от Аллы, так что у нас появилось несколько секунд.

Я вложил Денису в ладонь второй ключ.

С виду — обычная серебряная пластина с чёрным камнем. Он сразу узнал её пару.

— О часах можешь рассказывать кому угодно, — тихо сказал я. — Об этом — никому.

Денис тут же сомкнул пальцы.

— Понял. Спасибо, Саша.

Молодые дошли до дома под крики и аплодисменты. Двери за ними закрылись не сразу: Лена ещё раз обернулась, подняла руку и рассмеялась, когда сверху посыпались лепестки её любимых белых роз.

Потом створки сомкнулись. Гости вернулись в стеклянный зал — праздновать, танцевать, веселиться.

Я какое-то время стоял перед закрытыми дверями дома и просто слушал музыку веселья.

— Александр Васильевич, — донеслось позади.

Я обернулся.

Граф Михаил Игнатьевич Самойлов стоял в нескольких шагах от меня.

— Ваше сиятельство?

— Не откажете мне в небольшой прогулке? Полагаю, после увиденного сегодня нам стоит поговорить. — Его взгляд на мгновение сместился к Алле. — О будущем моей дочери.