Глава 5

Дом на Морской не опустел, но без Лены ощущался совсем иначе.

Внизу уже снова открыли магазин, в мастерских работали станки и печи, по коридорам ходили служащие. Из столовой пахло кофе. Василий уехал во дворец ещё до завтрака, Лидия Павловна принимала лекаря, а во дворе разгружали очередную партию серебра.

Всё шло своим чередом, и всё равно сестры не хватало.

На столе в её кабинете лежали три счёта, две заявки из мастерской, письмо от поставщика металлов, приглашение на благотворительный вечер и записка от управляющего. Поверх всего этого стояла чашка с остывшим кофе. Судя по следу помады, это матушка пыталась разобраться с бумагами, но проиграла непривычной бюрократии.

Я поднял верхний лист.

Поставщик сообщал, что без нашего подтверждения крупного заказа не сможет сохранить скидку в следующем месяце. Под ним нашёлся счёт за ремонт вентиляции у эмальеров. Его уже согласовали, но в оплату передать не успели.

Дела не остановились. Но теперь в доме не было человека, который незаметно решал многие бытовые задачи.

— Я боялась, что так и будет, — произнесла в дверях Лидия Павловна.

Матушка вошла в кабинет и оглядела стол. Выглядела она виноватой, хотя винить её было не в чем.

— Я разобрала почту, но некоторые вопросы вне моего ведения…

— Сколько именно работы Лена вела сама? — спросил я, заглянув в одну из книг учёта.

— Семейную переписку почти всю. Домашние расходы, большую часть поставщиков, приглашения, благотворительные обязательства. Если в мастерской возникала задержка, она находила, кому позвонить. Если кто-то из служащих заболевал, знала, кто его заменит.

Я посмотрел на стол. Да уж, моя сестрица делала гораздо больше, чем ей было положено по регламенту.

Лена не руководила Домом единолично. Она просто находилась в центре десятков мелких связей. Один человек сообщал ей о задержке металла, другой — об изменении визита, третий приносил счёт, четвёртый спрашивал, можно ли передвинуть срок. Сестра помнила, соединяла, напоминала. После её отъезда люди продолжили делать свою работу, но связи между ними оборвались.

— Где её помощники? — спросил я.

— Я попросила их прийти к десяти, — сказала матушка. — Они вот-вот будут.

Я взглянул на часы — до десяти оставалось семь минут.

— Попроси кого-нибудь принести сюда кофейник, пожалуйста, — сказал я. — Сдаётся мне, встреча затянется.

Первой прибыла Вера Константиновна Лебедева.

Это была женщина лет сорока, и чем-то она напомнила мне саму Лену. Строгий серый костюм, гладко собранные волосы, планшет в тонкой кожаной папке. Вера Константиновна, как я уже знал, отвечала за переписку и обладала редким даром выражать неодобрение без единого невежливого слова. Она поздоровалась, села и положила перед собой блокнот точно параллельно краю стола.

Следом появился Николай Аркадьевич Зорин — худой мужчина немногим старше меня. Когда-то он работал закрепщиком, но после травмы левой руки перешёл к организации производства. Повреждённые пальцы двигались хуже, зато сам Зорин двигался быстро и говорил ещё быстрее. Под мышкой он принёс три папки разного цвета.

Последней пришла Софья Матвеевна Круглова. Невысокая, полная, в тёмно-синем платье и с добродушным лицом, которое совершенно не соответствовало её профессии. Софья Матвеевна занималась счетами, жалованьем и домашним хозяйством, помогая главному счетоводу Сергею Никифоровичу.

Все трое расположились за столом и выжидающе смотрели на меня.

— Начнём с простого, — сказал я. — Кто из вас знает обо всех делах, что вела моя сестра?

Они переглянулись.

— Боюсь, в полной мере этой информацией обладает лишь Елена Васильевна, — ответила Вера Константиновна.

— Догадываюсь. Однако Елена Васильевна в заслуженном отпуске, и подпускать её к работе я пока что не намерен. Она заслужила отдых. Так что разбираться придётся нам с вами.

— Мы отвечали каждый за своё направление, — пояснил Зорин. — А она сводила сведения и принимала решения.

— Хорошо. Какие решения вы не можете принять без неё?

На стол легла первая папка. Потом вторая. Через пять минут передо мной выросла стопка высотой с кирпич.

В мастерской ожидали распределения семнадцать заказов — это Лена утверждала с Ворониным. Пять поставщиков уведомляли об изменении цен на материалы. Двум служащим требовался отпуск. Один ученик хотел перевестись к другому мастеру. А ещё нужно было согласовать ремонт вытяжки, проверить страховые документы, ответить на одиннадцать приглашений и решить, продолжим ли мы оплачивать обучение детей погибшего на рыбалке огранщика.

— Последнее продолжим, — сказал я. — Это не обсуждается.

Вера Константиновна сделала пометку.

— Пора распределить обязанности жёстче и выдать вам больше полномочий, — решил я. — Николай Аркадьевич, все текущие заказы и загрузка мастерских — на вас. Сроки в пределах утверждённого договора меняете сами. Если заказ рискует выйти за бюджет или задержаться больше чем на три дня — сообщаете мне.

Зорин, явно не ожидавший, что на него свалится столько ответственности, нервно сглотнул, но возражать не посмел.

— Вера Константиновна, переписка, приглашения и обязательства семьи остаются на вас. Вы составляете ответы, я подписываю только те, где требуется личное решение. Остальные отправляете от имени Дома.

— Но Елена Васильевна всегда просматривала каждое письмо.

— Поэтому у неё годами не оставалось времени на собственные эскизы. Семейные вопросы можете обсуждать с Лидией Павловной — она в курсе и поможет.

Она чуть поджала губы.

— Поняла.

— Софья Матвеевна, счета и хозяйственные расходы по-прежнему ваши, но отныне обсуждайте каждый момент сначала с Сергеем Никифоровичем. Всё в пределах месячного бюджета утверждаете самостоятельно. Если отклонение больше десяти процентов — идёте ко мне.

— Пяти процентов, Александр Васильевич, — сказала Круглова. — Иначе вы можете подключиться слишком поздно.

— Хорошо. Пять процентов.

Она впервые улыбнулась.

Мы договорились собираться каждое утро на пятнадцать минут. Никаких длинных докладов. Что сделано, что сорвано, где требуется моё решение. Раз в неделю — общий план производства и расходов.

Я нарисовал на листе три прямоугольника и соединил их линиями.

— Елена Васильевна была четвёртым прямоугольником? — спросил Зорин.

— Она была всем листом. В этом и проблема. Которую я намерен решить делегированием.

Первые полчаса они отвечали осторожно. Ко второму часу перестали видеть во мне младшего хозяина, которого следует беречь от неприятных подробностей, и начали говорить правду.

Впрочем, я мало чему удивился.

Доходы Дома выросли, заказов у нас было на полгода вперёд, но вместе с этим раздулись расходы и сроки. Придворная должность Василия даровала нам новые возможности, но требовала перестройки рабочих процессов. Отец всё чаще находился во дворце, поэтому оперативные решения постепенно переходили ко мне. Раньше я вмешивался в самые важные проекты. Теперь самым важным проектом становился весь Дом.

К полудню мы разобрали половину бумаг. К двум часам — почти все.

Система сопротивлялась упорядочиванию, но это было ожидаемо. Металл тоже не принимает нужную форму лишь потому, что мастер красиво нарисовал её на бумаге.

***

После короткого обеда я занялся училищем.

Ответы на первые запросы пришли быстрее, чем я рассчитывал. Поиски здания ещё официально не объявляли, однако в Петербурге сведения о предполагаемой крупной покупке распространялись быстрее пожара.

Владелец особняка на Английской набережной предлагал великолепные парадные залы, мраморную лестницу и вид на Неву. Но для мастерских оно изначально не предназначалось, а это значило огромные расходы на адаптацию здания под нашу задачу.

Хозяин бывшей фабрики на Васильевском острове прислал планы четырёхэтажного корпуса. Большие окна, отдельная котельная, внутренний двор и два флигеля. Почти то, что требовалось. Правда, крыша протекала, водопровод заканчивался на втором этаже, да и в целом все коммуникации требовалось менять полностью, а владелец оценивал старые кирпичные стены так, словно каждую складывали из рубинов.

Третий вариант располагался за городской чертой. Просторный, дешёвый и совершенно недоступный для ученика, у которого нет личного автомобиля. Я сразу же отмёл этот вариант.

Письма потенциальных преподавателей выглядели любопытнее. Бельский соглашался вести защитные системы, если расписание позволит совмещать занятия с заказами. Болин был готов читать обработку платины и уже прислал программу на сорока двух страницах. Холмский выразился коротко: «Если понадобится учить людей работать руками, позовите. Думаю, я уже сгожусь на должность среднего преподавателя».

Один известный эмальер требовал отдельную мастерскую, служебный автомобиль и право принимать выбранных им учеников без экзаменов. Другой соглашался преподавать бесплатно, но только детям потомственных дворян.

Оба письма сразу же отправились в корзину.

Затем начались просьбы.

Чиновник из учебного округа интересовался, можно ли заранее оставить два места для «достойных молодых людей». Представитель крупного банка предлагал пожертвование в обмен на место в попечительском совете. Три аристократические семьи осторожно выясняли, будут ли их дети сдавать вступительные испытания на общих основаниях.

Я написал на полях: «Будут». И подчеркнул дважды.

— Они будут оскорблены, — заметила Вера Константиновна, принёсшая свежую почту.

— Значит, научатся переживать неудачи до начала обучения, — раздражённо бросил я. — Я намерен создать место, в котором будут смотреть лишь на способности кандидатов. Никаких сословных преимуществ. Все будут равны перед самоцветами и печами.

— Идея прекрасная, Александр Васильевич. Но и Министерство просвещения тоже может не пойти навстречу.

— А вот это уже проблема.

Город мог затянуть согласование здания, пожарная служба — потребовать новый проект, Гильдия — оспорить право выдавать дипломы государственного образца. Министерство просвещения тоже могло завернуть проект или затянуть его согласование на такой срок, что проще будет отступиться.

Училищу требовался крайне влиятельный покровитель, чтобы избежать подобных препятствий. Желательно кто-то из императорской семьи, интересующийся искусством и не считающий магических ремесленников разновидностью прислуги.

В половине четвёртого компьютер сообщил о новом письме.

Отправителем значился Дядя Костя. Тема состояла из двух слов: «Париж согласован».

Я открыл сообщение.

«Почтенный Александр Васильевич!

Поздравляю с завершением семейных торжеств. Счастлив сообщить, что Организационный комитет Всемирной выставки одобрил заявку на демонстрацию «Сингулярности». Наше изделие включено в центральную ювелирную экспозицию. Париж ждёт рабочие чертежи павильона, страховую оценку, программу показов и подтверждение личного присутствия создателей.

Подробности во вложении. Но, боюсь, вам они не понравятся.

Д.К.»

Во вложении находился архив из тридцати одного документа.

Дядя Костя меня не обманул.

Организаторы требовали доставить изделие за три недели до открытия. Отдельно согласовать охрану, магический фон павильона, режим активации и аварийное отключение. Французская страховая компания желала получить полный перечень самоцветов и подробное описание принципа работы артефакта.

Ну да, конечно, так я им всё и расписал.

Кроме того, экспозиция предполагала четыре публичные демонстрации. На двух должны были присутствовать создатели — то есть мы с Василием.

Отец теперь зависел от расписания императорского двора. Я — от работы Дома, училища и подготовки к девятому рангу. «Сингулярность» стоила состояние, требовала особой транспортировки и обладала тем ещё характером.

Я переслал письмо Зорину с пометкой: «Отдельный проект. Никому ничего не обещать».

Ответ пришёл через минуту:

«Боюсь, уже поздно. Константин Филиппович объявил о вашем участии в Парижской выставке официальным пресс-релизом, который уже перепечатали ведущие столичные издания».

Ну разумеется…

К пяти часам на стене кабинета висели четыре больших листа — «Дом», «Училище», «Париж», «Девятый ранг».

Последний пока выглядел самым скромным и самым неприятным.

Я запросил у Гильдии действующие требования. Ответ прислали настолько быстро, словно ждали, когда же я, наконец, созрею.

Для допуска требовалось представить три работы восьмого ранга, созданные по различным схемам, описание собственной артефактной системы и доказательство того, что этой системе можно обучить другого мастера. Затем шла предварительная оценка и основное испытание перед Высшим советом.

Одной силы было недостаточно. Девятый ранг означал, что мастер способен не только сделать невозможное своими руками, но и превратить личное умение в собственную школу. Именно то, что мне и требовалось.

Я взглянул на требования и усмехнулся. Граф Самойлов назвал условие точнее, чем, возможно, сам понимал. Мне не требовалось выбирать между училищем и рангом. Это была одна работа.

Учебная программа могла стать изложением моей системы. Преподаватели — проверить, способны ли другие мастера ею пользоваться. Первые ученики — доказать, что знание воспроизводимо. Даже здание следовало выбирать не как красивую оболочку, а как инструмент этой системы.

«Париж» тоже не существовал отдельно. Выставка давала всемирную известность мне как главному мастеру, знакомства с зарубежными коллегами и возможность заключить договоры на оборудование.

Четыре проекта оказались четырьмя сторонами одного творения. Пожалуй, самого важного.

Я разделил каждый лист на три части: результат, ответственный, ближайшее действие.

По ювелирному дому результат был прост: ни один заказ не должен зависеть от моей памяти. Зорин получал производство, Лебедева — переписку, Круглова — расходы. Себе я оставлял новые изделия, ключевых клиентов и решения, которые меняли работу всего предприятия.

По училищу требовалось выбрать здание, собрать программу и найти покровителя. Планы фабрики на Васильевском следовало проверить лично. Список преподавателей — сократить до тех, кто способен учить, а не только рассказывать о собственном величии.

По Парижу первым делом требовались перевозка и павильон. Дядя Костя мог вести переговоры, но технические условия определял я.

По рангу — провести ревизию готовых работ, выбрать систему для защиты и подать заявление на предварительную оценку.

Я назначил сроки, потом передвинул два, а затем ещё один.

Сутки по-прежнему состояли всего лишь из двадцати четырёх часов, а я был простым, хоть и молодым человеком.

— Александр Васильевич, — в дверях появилась Софья Матвеевна. — Уже восьмой час.

— Вижу.

— Вы обедали?

— Было что-то в середине дня.

Она положила передо мной новый счёт.

— Тогда подпишите, пожалуйста, оплату сверхурочных для сотрудников на минувшей неделе.

Я подписал и вернул бумагу счетоводу.

— Вы быстро освоились.

— Я работала с Еленой Васильевной, — пожала плечами девушка. — Это многому учит.

Возразить было нечего.

К девяти кабинет опустел. За окнами Морская блестела под мокрым снегом. Внизу горел свет в витринах магазина, но верхний этаж затих. Раньше в такой час Лена обязательно заглянула бы в кабинет. Спросила, почему я снова не ел нормально, переложила две бумаги и между делом сообщила, что завтра у меня встреча, о которой я забыл.

Теперь над её рабочим местом висели четыре листа.

Это было правильно. У сестры появился собственный дом, муж и жизнь, которую она выбрала сама. Я не имел права сожалеть о том, что она счастлива.

Но правильные перемены не обязаны быть лёгкими.

Я выключил компьютер и начал собирать бумаги, когда мой телефон зазвонил. На экране появилось фото Лены.

— Привет, — улыбнулся я в трубку. — Просто соскучилась или беспокоишься, что я развалю наше семейное дело?

Сестра молчала. Я перестал улыбаться.

— Лена?

— Саша… — Голос у неё был тихим и напряжённым. — Ты ещё на Морской?

— Конечно. Что-то случилось?

— Ты можешь приехать?

На заднем плане что-то стукнуло. Лена резко вдохнула, словно звук застал её врасплох.

— Где Денис?

— В Департаменте. У них совещание, он задерживается. Саша, пожалуйста, просто приезжай.

— Лена, ты в безопасности?

— Да. Кажется, да.

Это «кажется» мне не понравилось.

— Скажи, что произошло.

В трубке послышалось её неровное дыхание.

— Я не могу объяснить по телефону, — наконец произнесла сестра. — Ты должен увидеть это лично.