Глава 1

У нашей калитки я остановился, но в дом не пошёл, некогда было. Барон вышел первым и отряхнулся всем телом. Лера вышла с банкой, переложила её в левую руку и правой хлопнула по крыше два раза, по-палычевски: машину можно выгонять из бокса. Потом обошла, наклонилась к окну и поцеловала меня

Барон побежал во двор проверить территорию. Я развернулся и выехал на шоссе, а в зеркале заднего у калитки стояла Лера с банкой малины.

До Москвы я ехал один. На МКАД вышел в десять двадцать, на часы смотрел на каждом светофоре и до Тверской добрался без десяти одиннадцать. Я зашел в кабинет к Ройтману и поставил вишнёвое варенье на стол.

— От Зинаиды Павловны. Велела в руки, не в контору. Говорит, вы у неё чай пили без варенья, и ей стыдно.

Ройтман взял банку и повернул к себе, будто искал этикетку, а там был только пергамент с ниткой.

— Тридцать лет, Геннадий. Доверители присылали мне коньяк, часы, картины, один раз живого гуся, и гусь в приёмной нагадил. Варенья мне не присылал никто. — Он поставил банку на угол стола, подальше от бумаг. — Передайте, что я в долгу, и что банку верну вымытой, как положено.

Индиго у Ройтмана лежало ровно и глубоко, как краска на новом кузове до первой мойки: дело ему нравилось, и нравилось спокойно, без искры, как нравится работа, которую умеешь. Во рту от этого сделалось терпко, будто от крепкого чая без сахара.

— Теперь Ракитин, — сказал он и сел. — Начну с того, откуда он взял мою фамилию. В пятницу, после нотариуса, я направил в личный офис уведомление, что представляю Зинаиду Павловну. Страховая в этом офисе сидит с лета, по определению суда, и всё, что там появляется, у них на столе в тот же день. А что я адвокат Петрова, известно любому, кто сидит в интернете, а Ракитин сидит, ему за это платят. Две бумаги, одна фамилия. Моя. Он сложил.

Когда Ройтман брал доверенность, я прикинул, кто её увидит: Иван, если ещё смотрит, и Артур, потому что ему принесут. Человек, который с лета читает это дело от корки до корки, в мой счёт не попал.

— Теперь сядьте на его стул. — Ройтман подвинул ко мне лист, где была распечатка, в руки не дал. — У него выписка по карте Викторова. Две выдачи по пятьсот тысяч, Москва, разные дни, третью банк заблокировал. У него водитель, который эту карту держал в руках, и это вы. Через девять месяцев тот же водитель помогает бабушке Викторова и приводит к ней адвоката. И вчера офис сообщает: владелец на связи. Складываете?

— Складываю.

— Живой Викторов Ракитину нужен, и он его ищет с лета. В его картине Петров это человек, через которого живой Викторов ходит к банкомату и к бабушке. Курьер. — Индиго потемнело на полтона, и я понял, что слово ему не нравится тоже. — Так читаются бумаги, если класть их одну на другую, а он кладёт.

— Добровольно, говорите, — сказал я.

— Добровольно. Значит, можно отказаться. От последствий отказа отказаться нельзя. В отчёте страховой появится строка, что водитель Петров от встречи уклонился, и эту строку через полгода прочитает судья, а судьи такие строки любят. Дату он не назвал, и я не просил.

— А бумага из папки?

— В эту линию не пойдёт. Страховой она ни к чему, а от меня Ракитин про Зинаиду Павловну узнает ровно столько, сколько уже прочитал. — Кресло у него скрипнуло. — Что это будет формальность, не обещаю. Досье его я не видел, а по тому, как он спрашивал, слышно было, что вопросов в папке у него ещё много. Я набросал, к чему готовиться.

Он достал из папки лист и на этот раз дал в руки. Одиннадцать пунктов, его почерком, без приветствия. Первый: документ, которым Викторов разрешил Петрову пользоваться картой, любая бумага, на которой есть его почерк или подпись.

В памяти Макса разрешения никто не спрашивал: карта лежала у меня в сейфе, и бумаги на то, чтобы снять свои деньги, с меня не требовал ни один банк в мире. У Гены такой бумаги не было и быть не могло, он этой карты в руках не держал, держал я, уже его руками. Бумага нужна была от одного человека другому, а эти двое не стояли в одной комнате ни минуты. Оставалось изготовить, и изготовил я в этой жизни уже однажды, на бумаге из локты, и сегодня утром об этом узнал первый человек, кому я рассказал это сам. Второй раз это стоило бы мне всего. Ройтман про Непал не знал и смотрел, как я читаю.

— Такого документа нет, — сказал я.

— Я так и думал. Тогда будем говорить о том, что есть. Правду, Геннадий, только такую, которую можно повторить три раза и ни разу не сбиться. — Он сложил лист пополам и отдал мне. — Езжайте. Подумайте до вечера. Я позвоню, когда он назовёт дату.

***

В машине я первым делом достал телефон. Открыл заметки, папку без названия в облаке, под паролем, где лежал список писем с датами. Листы я жёг, а список вёл, и одно другому у меня до сегодняшнего дня не мешало. Завёл рядом новую. Назвал «Ракитин». Первую строку я оставил пустой.

Потом я открыл переписку с Лерой, где последним висело моё вчерашнее, без ответа. Я написал одно слово: «Закончилось». Отправил и положил телефон на колено экраном вверх.

Ответ пришёл, пока я пристёгивался.

«Малиновое открыла. Барона не угостила, он обиделся. Ужин готовлю».

Я завёл машину.