Глава 2

Отец позвонил в восемь, ещё с МКАДа, и сказал, что будет через полчаса. Собирались мы в Подольск, к Орлову, который позвал нас говорить про следующие этапы, а под следующие этапы отцу нужны были деньги, и Орлов знал это не хуже меня. Я сказал, что выйду к воротам с папкой и мы сразу поедем. Лера стояла в прихожей у зеркала, уже в рабочем платье, в офис она собиралась к десяти.

— Ген, ты чего, блин?! — Она повернулась ко мне с расчёской в руке. — Человек первый раз у нас дома, а ты его даже на порог не пригласишь. Я Маше напишу, что буду к одиннадцати. Ставь кофе.

Через двадцать минут на столе была яичница на четыре яйца с ветчиной, сыр и вчерашнее малиновое, потому что ничего другого к кофе в доме не нашлось. Я резал хлеб и вспоминал, как в прошлой жизни к завтраку с гостем мне везли из ресторана на Остоженке судки под крышками, и такого стола, как этот, ни разу не привезли.

«Камри» подошла к воротам в половине девятого, минута в минуту по «Командирским». Встречать мы вышли вдвоём. Отец вылез из машины и постоял, оглядывая дом снизу вверх, от фундамента к коньку, как смотрят на объект перед приёмкой. От завтрака он сначала отказался, сказал, что мы едем по делу и задерживать он никого не хочет, но Лера взяла его под локоть, и спорить с ней он не стал.

Барон подбежал к Дмитрию, как только тот вошел во двор и обнюхал отца со всех сторон. Отец, не наклоняясь, опустил ладонь псу на голову, потрепал за ухом и дальше тот шёл к дому уже с ним бок о бок.

За столом отец сел на край стула и хлеб держал над тарелкой, чтобы не крошить в чужом доме. Яичницу он похвалил двумя словами и пожаловался, что в Москве жара хуже, чем у нас. Потом вспомнил, что Тамара ждёт нас в гости и каждый раз по телефону спрашивает когда.

— Слышишь? — сказал я Лере, подмигнув. — Это ж в Воронеж ехать.

Лера как раз отпила кофе и поперхнулась так, что пришлось стучать её по спине. Отец смотрел на нас по очереди, ждал, когда объясним, что смешного, а потом сказал серьёзно, что на машине там часов семь, если выехать затемно.

— Дмитрий Андреевич, мы с Тамарой Андреевной, оказывается, соседи, — сказала Лера, когда голос вернулся. — У меня мама в Воронеже живёт.

— Так это ж хорошо, — сказал отец. — За один раз обеих навестите.

Лера посмотрела на меня через стол, и я занялся яичницей. Отец не знал, что моё знакомство с Ольгой Николаевной застряло на её совете нанять повара, и объяснять это за завтраком я не взялся.

Потом он позвал нас к себе на дачу, крышу он к осени доделает, под ней и посидим. Лера ответила, что в следующий раз он приедет к нам не на полчаса и вместе с Тамарой Андреевной, если та выберется в Москву, мангал у нас есть, а Барон за шашлык продаст кого угодно. Прикинули, что собраться и правда не мешает, хоть так, хоть с шашлыками, и отец кивнул так, будто записал это в свою тетрадку.

В девять он посмотрел на часы, встал и понёс тарелку к раковине. Лера тарелку у него отобрала, а Барон проводил нас до машины и стоял у ворот, пока мы не свернули к КПП. На КПП Тимур поднял шлагбаум и козырнул мне двумя пальцами. В дороге отец сказал, что Ройтман будет в Подольске своим ходом, и дальше молчал до самого «АвтоЛайна». Про Орлова мы не говорили: всё, что можно было сказать, я сказал ему в прошлый раз, он ответил «работаем», и добавлять к этому слову было нечего.

«АвтоЛайн» стоит на выезде из Подольска, за шиномонтажом. Ройтман ждал нас на стоянке у своей машины, с папкой под мышкой, в пиджаке по жаре, и пожал руку сначала отцу, потом мне. Сказал, что вишнёвое открыл вчера вечером и съел полбанки один, без свидетелей, а мне добавил вполголоса, что дату от Ракитина пока не получил и позвонит, как получит. «Лексус» Орлова стоял под табличкой с силуэтом машины и словом «Директор», чтобы никто не перепутал, чьё это место.

У двери Ройтман сказал отцу, что новую бумагу, какая бы ни легла на стол, он читает с конца: подарки в договорах кладут в приложения. Отец кивнул.

Кабинет я знал по прошлым встречам. Длинный стол, на дальней стене галерея: двенадцать рамок, в каждой сервис с коллективом у ворот, а тринадцатая, с краю, висела пустая, стекло и белый задник, как висит в боксе крюк под ключ, который ещё не купили. Чай принесли в стаканах с подстаканниками, по подстаканникам летели космонавты, и Орлов сам разнёс стаканы по столу, отцу первому.

Андрей сидел по правую руку от него с серой папкой. Гурьев стоял у окна, вполоборота к столу, в ветровке, хотя на улице было двадцать шесть, и, когда я вошёл, он посмотрел на меня один раз и больше в мою сторону не смотрел.

— Дмитрий Андреевич, — сказал Орлов и помолчал, как он умеет, так что пауза стала частью фразы. — Мне Андрей рассказал, как ваши люди работают. Гриценко ваш сдал с первого раза. И подумал, что мы с вами работаем по бумаге, которую писали, когда друг друга ещё не проверили. Теперь проверили. Давайте жить попроще.

Он кивнул Андрею, и Андрей вынул из папки сшитые листы, четыре экземпляра, и раздал по кругу. Ройтман свой экземпляр перевернул и открыл с конца. Орлов это видел и ничего не сказал.

— Два предложения. Первое. По следующим этапам оператор платит «РомТеху» вперёд. Сорок процентов по каждому этапу до начала работ, по графику, он там расписан, а остальное по акту, как сейчас. Второе. Промежуточная отчётность раз в квартал вместо каждого месяца. Ваш бухгалтер не готовит нам папку каждое тридцатое число, Андрей не сидит над ней неделю. За принятую работу по Ступину деньги идут своим порядком, это я не трогаю. Речь про то, что впереди.

Отец открыл калькулятор. Он у него старый, «Ситизен» с крышкой, которая откидывается, только когда сильно надавить, и крышка стукнула о стол.

— Сорок процентов вперёд, — сказал отец. — Первый с какого числа?

— По графику через две недели после подписания. — Андрей показал пальцем в приложение. — Второй по готовности следующего этапа, не позднее октября.

Отец смотрел в приложение и считал, и я видел, какие цифры у него идут, потому что складывал за него то же самое. Ему надо было закупать металл под второй проект, держать бригаду Гриценко, у которой работы на нынешнем этапе оставалось недели на три, а потом её пришлось бы кормить из своего кармана, и всё это пока деньги за Ступино лежали в акте и ждали своих сорока пяти дней. Аванс раньше графика решал это сразу. Отмахнуться от него словом «ловушка» у меня не получалось, потому что деньги были настоящие, нужны по-настоящему, и человек напротив знал это лучше меня.

— Ещё раз про график, — сказал отец минут через пять, когда Орлов уже рассказывал про квартальную отчётность. — Если второй этап сдвинется по вине заказчика, аванс всё равно по календарю?

— По календарю. От ваших сроков он не зависит. Это я и имел в виду, когда сказал «попроще».

— А если этап сдвинется по вине исполнителя? — спросил Ройтман, не поднимая головы от своей сшивки.

— Тоже по календарю, Герман Аркадьевич. Я не ищу, к чему придраться.

Ройтман кивнул и перелистнул обратно, к последнему листу.

Отец записал что-то на полях. Второй раз за десять минут он возвращался к одному и тому же листу.

— Вы, Геннадий, опять молчать пришли? — спросил Орлов, и спросил без усмешки, так спрашивают про погоду.

— Я на подхвате.

— Хорошая должность. — Он отпил из стакана. — У меня Гурьев тоже на подхвате.

Гурьев у окна не шевельнулся.

Барон остался дома, и всю комнату я видел. Про Орлова я заранее знал, что увижу, и увидел: ровную сталь, зеркальную, без зазубрин, как полированная плита на поверочном столе. Во рту при этом сделалось солоно, рассолом, как бывает, когда глотнёшь воды с маской на лице и не успеешь выплюнуть. Человек предлагал партнёру деньги раньше срока, и на стали от этого не было ни царапины.

Отец сидел в плотном буром, и во рту у меня от этого бурого было железо, как от прикушенной губы. Это бурое я знал с июня, оно у него появляется, когда в цеху стоит оборудование, а денег под него ещё нет. С каждым словом про аванс железо становилось тише. Он хотел этих денег, и я бы на его месте хотел тоже.

Андрей у Орлова под боком шёл серым с синим, как грифель у карандаша, который долго точили, и всё это серое у него было собрано в одну точку, на отце. Орлова он, видно, выучил давно, и смотреть на него ему было незачем. Ройтман сидел в своём индиго, ровном, каким оно было с утра на стоянке, и его чай, крепкий, без сахара, лёг у меня во рту поверх железа, так что я не сразу разобрал, где чьё.

Гурьев не давал ничего, как и в прошлые разы. Я на него специально уставился и подождал. У пьяного в электричке что-нибудь да есть, у бабки на лавке есть, а у него как у телевизора, который выдернули из розетки: стекло, за стеклом серое, и больше там смотреть не на что.

Минут пять я так сидел и гонял взгляд от отца к Орлову и обратно, и ничего нового не высидел. Что отцу тяжело, я видел и без всякого интерфейса, по пальцу, который он держал на графике. Орлову было легко. А подпишет отец или нет, мне не скажут ни бурое, ни сталь, хоть до вечера на них смотри. Я плюнул на цвета и полез в бумагу.

Листов там было шесть, на одной скрепке. Первые три я проглядел, пока Орлов рассказывал про квартальные отчёты, и там было то же, что он говорил вслух, с теми же цифрами. На четвёртом сверху стояло «Порядок подтверждения», а ниже, в пункте четыре-два, тем шрифтом, каким в моих прежних договорах набирали форс-мажор, чтобы до него никто не дочитал: окончательное подтверждение исполнения условий приложения два осуществляется уполномоченным органом ООО «ВентИнвест». Приложение два это и были восемь пунктов. Такие вещи в «ВентИнвесте» решает собрание участников, и большая часть голосов в этом собрании сидела вот здесь, напротив меня, с космонавтом в руке.

Я передал очередной лист Ройтману, а сам читал дальше. Пятый лист, пункт пять-один: показатель рентабельности оператора определяется по методике, приведённой в приложении четыре. Приложение четыре было на шестом листе, таблица, перечень расходов, которые входят в расчёт. Я вёл по строкам пальцем, от материалов и зарплаты с начислениями через субподряд и транспорт до аренды и управленческих по нормативу, дошёл до итога, а строки «резерв на гарантийные обязательства» между ними не оказалось.

Сосчитать это я успел быстрее, чем дочитать. Резерв у отца три процента от выручки, гарантия три года, и с этим резервом маржа по Ступину выходила одиннадцать и восемь. Без резерва те же деньги давали четырнадцать с чем-то. Порог в восьми пунктах стоял на двенадцати. Ройтман со своего шестого листа так и не ушёл.

Больше тут знать было нечего. Восемь условий остались на своём месте, Орлов их не тронул, он тронул два винта, на которых они держались: кто считает и кто признаёт посчитанное. С этой таблицей маржа проходила порог, с этим пунктом исполнение остальных семи признавали бы те же шестьдесят процентов, и дверь на семьдесят пять процентов «РомТеха» открывалась бы сама, и спорить было бы не с кем. Деньги вперёд были настоящие, и ими он платил за две строки, одну вписанную и одну пропавшую. Ответ я искал в цветах, а он лежал в таблице, которую я мог открыть первой, и это я отметил про себя отдельно, на потом.

Карандашом я поставил две птички, у четыре-два и у приложения четыре, раскрыл сшивку и подвинул Ройтману. Он посмотрел, индиго у него не шелохнулось, и ручка пошла вдоль таблицы, строка за строкой. Дошла до итога и постучала по полям, где его почерком уже стояло одно слово: «резерв». С конца он добрался сюда раньше меня, пока я разглядывал сталь и бурое.

Давление над бровью пришло позже, когда он уже читал, тонкое, как от козырька кепки, которую носил весь день и забыл снять.

— Вадим Сергеевич, — сказал Ройтман, — я назову, что изменилось, а вы меня поправите, если я прочитал неверно. Пункт четыре-два. Сейчас исполнение восьми условий подтверждает независимая проверка. По новой редакции подтверждает орган оператора. Пункт пять-один и приложение четыре. Сейчас рентабельность считается по методике, в которой гарантийный резерв есть. По новой его нет. Выходит, по первому пункту исполнение будет признавать сторона, у которой в операторе шестьдесят процентов, а по второму показатель, который сегодня ниже порога, завтра оказывается выше, при тех же деньгах и той же работе. Я ничего не добавил?

— Ничего. — Орлов ответил сразу, и сталь у него как лежала, так и лежала. — Герман Аркадьевич, вы читаете так, будто я это прятал на шестой странице. Оно на шестой, потому что приложения всегда в конце. Независимый приедет на два дня, посмотрит цех, напишет сорок страниц и в одной таблице ошибётся, потому что он производства не знает, он знает бумаги. Мы ему заплатим, а потом будем с ним спорить. А мы с Дмитрием Андреевичем производство понимаем. Зачем нам третий человек между нами. — Он помолчал и повернул стакан космонавтом к отцу. — А резерв. Дмитрий Андреевич, у вас гарантия три года, и это ваша честность, я её уважаю. Но в расчёт её класть зачем? Это деньги, которые лежат. — Он помолчал. — Они на вашем счёте и никуда с него не ушли. Я их считаю вашими, и методика оператора считает так же.

Он говорил почти по-дружески, наклонив голову к отцу, и таким голосом, я думаю, он разговаривал с ним и в девяносто седьмом году.

Отец молчал. Бурое у него стало гуще, железо вернулось во рту так, что я сглотнул. Палец он держал на листе с графиком авансов, на том листе, к которому возвращался дважды.

— Вадим Сергеевич, — сказал он. — Авансы и квартальная отчётность. Если это оставить, а четыре-два и методику не трогать. Так можно?

Орлов посмотрел на карту с флажками. Пауза была длинная, и Андрей за это время не перевернул ни одной страницы.

— Пакет предлагается целиком, Дмитрий Андреевич. Я с вами не торгуюсь. Я предлагаю жить проще или жить как жили.

Я ждал, что отец посмотрит на меня. Весной он на этом месте смотрел, в июне тоже, а в «Камри» спросил, не отрывая глаз от забора, кинем ли мы его, и ждал моего слова. Сейчас он не повернул головы. Закрыл крышку калькулятора, она щёлкнула, и положил его во внутренний карман пиджака, туда, где у него всегда лежат очки.

— Тогда как жили, — сказал он. — По подписанному. График и приёмка как были, отчёт каждый месяц, папку вам бухгалтер готовит, ей не тяжело. Спасибо за чай, Вадим Сергеевич.

— Вы не спешите, Дмитрий Андреевич. Подумайте до понедельника. Бумага не горит.

— Я подумал.

Ройтман легонько кивнул и убрал сшивку в папку.

— Вы правы, Вадим Сергеевич, приложения всегда в конце, — сказал он. — С них и читают.

Бурое над отцом за эти полминуты стало только плотнее, и железо я держал во рту вместе с ним до самой двери. А на стали у Орлова ни на «тогда как жили», ни на «я подумал» не появилось ничего, она лежала, как лежала, рассол только сделался гуще. Мне в эту минуту хотелось, чтобы отец всё-таки обернулся, две фразы у меня были готовы, и то, что они не понадобились, кололо и отпускало разом, как отпускает, когда приготовил речь на собрание акционеров, а вопрос сняли с повестки.

Отец встал первым. Гурьев отошёл от окна и открыл нам дверь, и, когда я проходил мимо него, там, где он стоял, по-прежнему ничего не было, а голова уже начала болеть, и в коридоре я выдохнул.

***

Ройтман уезжал первым, у него в три был суд. На стоянке он пожал отцу руку двумя руками, чего я за ним раньше не видел, и сказал «правильно». Отец кивнул, как на приёмке, когда цифра сошлась.

— Правильно и дорого, Дмитрий Андреевич, обычно ходят вместе. — Ройтман переложил папку под другую руку. — Мой дед говорил: за «нет» платят один раз, за «да» платят всю жизнь. Сколько стоит ваше «нет», сосчитаете в машине, я в чужие тетради не заглядываю, мне в своей тесно. — Он открыл дверцу и задержался. — Геннадий, заём и восемь условий никуда не делись. Сегодня просто не дали открыть дверь раньше срока. А меня в три ждёт судья, который опоздавших помнит дольше, чем доводы.

Отец сел за руль и мотор не завёл. Калькулятор лёг на колено, из бардачка вышла тетрадь в клетку и открылась на закладке. «Теперь считай со мной, чтобы потом не оказалось, что я что-то забыл». Из всей страницы я запомнил две строки. Внизу стояло «себе» и цифра из прибыли по Ступину, на крышу на даче и Тамаре на что-то, о чём он мне не сказал, и эта строка стала вдвое короче. Над зарплатами карандаш прошёл и не остановился. Я взял у него калькулятор и набросал на свободной странице календарь, он провёл пальцем по датам и сказал «пойдёт».

На обратной дороге я об этом думал. В прошлой жизни правильные решения обходились мне дёшево, потому что платил за них всегда кто-то другой: годовую премию за мой развёрнутый на пороге контракт терял отдел, о котором я узнавал строкой на третьей странице сводки по персоналу. Рядом сидел человек, который час назад отказался от денег, нужных ему по-настоящему, и заплатил крышей на даче и чем-то для Тамары, своим, из тетрадки в клетку. Победная речь ему была ни к чему, ему был нужен календарь, и это, похоже, было единственное, что я сегодня сделал по делу.

У наших ворот он остановился, и я вышел. Отец опустил стекло.

— Сведешь мне все что написал в одну таблицу? Гриценко в телефоне не читает, я ему распечатаю.

— К вечеру пришлю.

Мы пожали руки, он поднял стекло и уехал.

***

Лерина машина уже стояла под навесом, в кухне горел свет. Барон встретил меня у калитки, и дальше я пошёл вслепую, как хожу дома всегда.

Лера стояла у доски, босая, с волосами, собранными в хвост, резала помидоры, а малиновое варенье стояло на столе открытым со вчерашнего дня, с ложкой рядом. Я сел на свой стул. Барон устроился под столом, положил голову мне на ногу.

— Ну как? — спросила она, не оборачиваясь от доски.

Одно слово у меня было готово, оно у меня всегда готово. Вместо него я вспомнил четверг, террасу и её «только это „не сегодня“ я запомню», и понял, что сегодня тот день, потому что человек, который стоит ко мне спиной и режет помидоры, запоминает.

— Лер, иди сюда, сядь. Я тебе про человека обещал рассказать. Про того, которому выгодно, чтобы отец опоздал.

Она положила нож на доску и села напротив. Спрашивать ничего не стала, сложила руки на столе и ждала, и я рассказал.

Рассказал коротко, без сумм и процентов, как рассказывают по дороге, когда ехать десять минут. Человека зовут Орлов, Вадим Сергеевич, полковник в отставке, у него в Подольске сеть сервисов и на стене двенадцать рамок, а тринадцатая пустая.

— В девяносто седьмом отца сильно прижала одна банда, — сказал я. — Вытащили его совсем другие люди, с другими погонами, а Орлов в ту неделю сидел рядом и говорил нужные слова. Отец с тех пор считал, что обязан ему, и Орлов ему тридцать лет в этом не мешал.

Дальше шёл заём, который Орлов дал отцу весной, дёшево и по-дружески, и восемь условий в договоре, по которым Орлов получит завод, если все восемь сойдутся. Написаны они так, чтобы вместе не сойтись, и отец знает их наизусть с июня.

— А сегодня Орлов принёс поправку, по которой они сошлись бы сами собой. Сверху положил деньги раньше срока, настоящие, отцу они нужны позарез. И отец отказался.

— Сам? — спросила Лера.

— Сам. Я сидел с краю и считал.

Она смотрела на меня не перебивая.

— Он отказался от денег, которые ему были нужны, — повторила она, выкладывая слова по одному, будто сдачу на прилавок. — Сам. А ты сидел рядом и молчал?

— Молчал. Он на меня даже не посмотрел, Лер. Закрыл калькулятор, крышка у него щёлкает, и сказал «тогда как жили».

— Вот за это я тебя сегодня люблю больше, чем за всё остальное. — Она поправила ложку и та ударилась о банку, Барон поднял голову. — За то, что молчал. Ты же мог сказать за него. Я уверена, у тебя не фраза была готова ещё в машине.

— Была. Две.

— И ты их не сказал. — Она помолчала, глядя на ложку. — И про Орлова рассказал. Ты сказал в четверг «расскажу», и я думала, опять ляжет в коробку. А ты пришёл и рассказал, и я тебя даже не спрашивала. Такие я теперь тоже запоминаю, Ген.

— А если бы не рассказал?

— Тогда спросила бы сама, через неделю. — Она пожала плечом.

Деловых вопросов про Орлова у неё не нашлось, и я был этому рад: отвечать на них мне было бы нечем, кроме цифр, а цифры остались в тетрадке у отца. Она встала дорезать помидоры, а я сел за ноутбук и через десять минут отправил отцу календарь в таблице, и он ответил через минуту одним словом: «Распечатал».

Барон смотрел на банку варенья и вздыхал. Я встал и пошёл его кормить.

***

Орлов остался в кабинете, когда Андрей собрался уходить, и велел ему сесть обратно.

На столе лежала серая папка, с которой Андрей ездил в Ступино. Орлов взял её, открыл на первой закладке, где был Петров, и перелистал, не задерживаясь ни на одном листе.

— Умный таксист, — сказал он. — Эту фразу я от тебя слышал в июне. Сегодня таксист прочитал шесть листов, пока я говорил, и нашёл приложение четыре раньше адвоката. Адвокату за это платят. Таксисту нет. — Он закрыл папку. — Ты писал, что в ноябре у него что-то случилось. Что?

Андрей покачал головой.

Орлов отодвинул стакан. Посмотрел на карту с флажками, подержал на ней взгляд и повернулся к Андрею.

— Баба его. Как её. Которая бизнесом занимается. Что по ней?

— Дом под Подольском, своя фирма, текстиль. В папке есть.

— В папке есть, кто она. Мне нужно, почему она. У неё фирма и дом, у него такси. С чего она вдруг сошлась с таксистом? Ты в эту сторону копал?

Андрей молчал. Орлов взял стакан, повернул его в подстаканнике, космонавт прошёл круг и вернулся к нему лицом, и Орлов поставил стакан обратно, не отпив. То ли прикидывал, то ли вспоминал что-то давнее.

Андрей выдернул из папки чистый лист, провёл по нему вертикальную черту и подписал столбцы: слева «подтверждено», справа «слухи». В левый он выписал из папки то, под чем стояла дата и документ, и строк вышло семь, и первая из них была декабрьская. Всё, что лежало в папке про ноябрь, чужие пересказы и его собственные вопросы без ответов, ушло в правый столбец, и правый до низа страницы не поместился, он продолжил его на обороте.

— И ещё, Андрей. — Пауза вышла длиннее обычной. — Тебе не показалось, что Романов и Петров чем-то похожи? Нет?

Андрей пожал плечами.

— Носы похожи. Внешне. А ведь точно! Почему только сейчас это дошло, что сходство есть? Пробей эту тему.

Орлов посмотрел на лист через стол, встал и подошёл к стене с рамками. Постоял у тринадцатой, пустой, поправил её на гвозде, хотя висела она ровно, взял со спинки стула пиджак и вышел. Андрей включил настольную лампу и начал переписывать правый столбец заново, по датам.