Глава 3

В четверг я открыл ленту в шесть, ещё лёжа, с телефоном над лицом, и заголовок стоял вторым сверху, крупно, в три слова: «Максим Викторов жив». В понедельник рерайтеры ставили после этих слов знак вопроса, а деловое издание, которое в прошлой жизни каждое утро лежало у меня в переговорной по правую руку, этот вопрос сняло.

Статью я прочитал два раза, и нового там не нашлось ни слова. Газета пересказала те же восемь строк личного офиса, которые я разбирал в понедельник, только короче: там, где офис писал, что проверка проводится, стояло одно слово: «подтверждено». В конце сообщалось, что личный офис на запрос издания ответил: добавить к сказанному ему нечего. Газета добавила сама.

Под статьёй к шести утра набралось четыреста с лишним комментариев, и я листал их, пока не кончились незнакомые имена. Кончились они быстро. Пятым сверху писал человек, который позапрошлой зимой сидел за моим столом на подписании и просил ещё неделю отсрочки, и писал он теперь, что всегда говорил: Викторов выплывет. Ниже лежала ссылка на закрытый чат, где люди, дающие деньги под залог заводов, разговаривают между собой короткими строками, и там с пяти утра прикидывали, что будет с бумагами холдинга на открытии. Мой телефон при этом молчал. При Викторове к десяти минутам седьмого на нём висело бы тридцать пропущенных, а Артём уже стоял бы у двери спальни с планшетом. Сейчас за всё утро пришло одно сообщение, от Толяна, про завтрашнюю запись.

Лера вышла из душа, пока я дочитывал, посмотрела на меня с порога и ничего не спросила. Прошла на кухню, включила чайник, Барон поднялся с коврика и пошёл за ней, я встал и пошел следом.

Кружку она поставила на стол и села рядом, в халате, с мокрыми волосами. Телефон остался у неё в кармане халата.

— Маша прислала, пока я была в душе, у неё это в ленте первым висело. С припиской, что в понедельник она мне это уже скидывала, а теперь вот подтвердили. Ген, я не про то, что там написано. Я это уже видела в понедельник, только со знаком вопроса. Я про другое. Что теперь начнут делать люди? Из-за трёх слов.

Вопрос был деловой, и это я заметил раньше, чем нашёл ответ. Три дня назад на этом месте стояло «с кем я живу». Я ждал его секунды две, как ждёшь у прилавка, что продавщица пересчитает сдачу ещё раз, а она уже отвернулась к следующему. Вслух она этот вопрос больше не задавала, и легче мне от этого стало ровно на секунду, потому что куда он у неё делся, с лица было не прочесть. Барон лёг под стол и положил голову мне на ногу. Лицо у неё после душа было спокойное, зато правая рука подбирала со скатерти крошку, которой там не было, и подобрать не могла.

— Менять решения, — сказал я. — По заметке со знаком вопроса можно было подождать, по этой ждать нельзя. Банк, у которого на холдинге кредит, пересмотрит условия, в какую сторону, зависит от банка. Партнёр, который ждал признания умершим, ждать перестанет и пойдёт в офис спрашивать, что делать с бумагами, где стоит подпись Викторова. А кто-то начнёт звонить, потому что девять месяцев звонить было некому, и вдруг теперь есть кому.

— Это много людей?

— Много. Я с ними со всеми когда-то здоровался за руку.

Она кивнула и отпила из кружки. Потом достала телефон, открыла статью и стала разглядывать снимок. Снимок был тот же, что в понедельник, смокинг и рядом Марго, только газета Марго отрезала по плечу, а под оставшимся смокингом поставила подпись: фамилия, год и слово «архив».

— Тут ты с ним примерно ровесник, но он килограммов на десять больше, — сказала она. — И галстук ему завязывал какой-то бездарь.

— Бабочка. Её между прочим завязывал специально обученный человек.

— Бабочка. — Она развела пальцами снимок, посмотрела и свела обратно. — Я его не знаю, Ген. Вот этого, с подписью «архив». — Она убрала телефон в карман. — Объясни мне, как Маше. По порядку, с субботы. Я в понедельник половину не поняла и не спросила, потому что мне было не до того.

Я начал с субботы.

В субботу в мой бывший офис пришло сообщение по служебному каналу. Канал этот я когда-то завёл сам для коротких внутренних записок, и писать по нему мог только владелец, то есть я. Но я не писал. Офис два дня молчал, а в понедельник выпустил восемь строк: сообщение от владельца получено, проверка личности отправителя проводится в установленном порядке. По-русски это значит: письмо мы получили, а кто его писал, пока не знаем.

— Это они честно написали?

— Это они написали по моему образцу. Когда я там сидел, я в таких сообщениях ставил два слова: «проверка ведётся». Ничего не подтверждаешь и ничего не отрицаешь, а время выигрываешь: журналисты пишут «проверяется», банки сидят тихо и ждут. В понедельник офис написал то же самое, только длиннее, а оговорка стояла на месте. Агрегаторы прочитали её правильно и поставили в заголовке знак вопроса. А сегодня большая газета взяла те же восемь строк и оговорку выкинула вместе с вопросом. Получение офис подтвердил, это правда, письмо пришло. Газета написала «подтверждено» так, будто подтвердили его самого. Нового там нет ничего, но люди, которые читают заголовки, прочитали сегодня факт.

— То есть они просто вычеркнули слово. — Она повертела кружку. — У меня так поставщик из Иванова пишет: «Отгружено». Звоню на склад, а отгружено с третьего склада на пятый, через дорогу. Слово то же, а ткани у меня нет. И никто не позвонил и не спросил, где ткань.

— Спросили. Офис ответил, что добавить ему нечего.

— Ген. — Она взяла меня за запястье, с той стороны, где часы, и держала крепко, как держат за рукав на перроне, когда поезд уже тронулся. — А там. На дне. Это точно? Ты точно там…

На этом слове она замолчала, и я не стал ждать, пока она найдёт следующее.

— Точно, Лер. Я там был.

Я там был и помню это лучше, чем хотел бы. Двадцать три метра, стрелка показывает полный баллон, и воздух из него не идёт. Запасной баллончик на поясе, кнопка, и из него шипение и больше ничего. Потом вода в горле, соль такая крепкая, что вкус её я помню до сих пор, хотя горло у меня с тех пор другое, а потом я просто исчез, другого слова у меня для этого нет. Тело не нашли, хотя искали. Допустим, его кто-то вытащил, и оно дышит где-нибудь на койке под трубками. Только кто в нём тогда, если я сижу на этой кухне с Лериной рукой на запястье и помню бабочку, которую завязывал профессионал? Быть такого не может. Что Викторов не жив, на всём свете точно знали трое, и двое из них были женщины, одна из которых держала меня сейчас за запястье. Третьим был сам Викторов. Он сидел на кухне под Подольском в домашних штанах, и в редакции стали бы с ним разговаривать только после экспертизы, которую он бы не прошёл.

Лера смотрела на меня и ждала, пока я вернусь, и запястье отпустила только тогда, когда я положил свою вторую руку сверху.

— Хорошо, — сказала она. — Этого, из газеты, я тогда вычёркиваю. Остаются те, кто начнёт звонить.

Она посмотрела на часы, взяла телефон и набрала Машу.

— Маш, начинайте приёмку без меня, брак откладывайте в сторону. До меня ничего не подписывай, буду к десяти. Видела. Нет, Маш, откуда мне знать, я ткани продаю. Работаем. — Она положила трубку и допила чай стоя. — У Маши приёмка, а у меня вот это. Полчаса я себе выпишу.

Полчаса она просидела со мной. Спрашивала, что такое признание умершим и зачем оно партнёру, и что банк станет пересматривать, если должника нет, и я отвечал коротко, а она кивала и ни разу не переспросила. Потом ушла одеваться, вернулась в рабочем платье, с еще мокрыми волосами, собранными в узел, забрала со стола кусок хлеба, который я успел отрезать, и съела его стоя.

— Ты в Серпухов?

— В Серпухов. Завтра запись, Толян ругается.

— Напиши, как доедешь. — Она наклонилась и поцеловала меня, и задержалась у моего лица дольше, чем нужно для поцелуя. — И если они там ещё какое-нибудь слово вычеркнут, ты мне скажи, какое. Я теперь хочу знать.

Через пять минут я слышал, как её машина выезжает из-под навеса. Барон проводил её до калитки и лёг в прихожей, и я оставил его дома.

В машине я включил радио, и на деловой волне диктор назвал фамилию, сказал «подтверждён контакт» и уложился в двенадцать секунд между нефтью и пробками.

До шоссе я думал про те два слова. Я ставил их в сообщения офиса своей рукой, карандашом на полях, и пока я сидел в том кабинете, вычеркнуть их не сумел никто. Чужие люди в редакции, где меня теперь никто не знает, сделали это за три дня. В прошлой жизни я бы набрал главного редактора до девяти утра, и к десяти заголовок висел бы с вопросом. Сейчас я ехал в Серпухов в белой «Киа», и позвонить за Викторова мог кто угодно, кроме Викторова.

***

Совещание назначили на десять, в переговорной на четырнадцатом этаже, где стол на двадцать мест, и заняли двенадцать. Каспарян сел в торце, на место Викторова, Ланской слева от него с тонкой папкой, Горина на своём месте у окна, с ноутбуком и с тетрадью протокола, которую она с первого своего совещания здесь вела от руки. Распечатку статьи кто-то разложил по столу вместе с повесткой.

— Я не буду делать вид, что мы собрались по повестке, — сказал Каспарян. — Офис подтвердил контакт по служебному каналу, издание это вынесло в заголовок, и мне с утра звонили из двух банков. Предлагаю исходить из того, что владелец на связи. Решения, которые мы готовили в его отсутствие, перераспределение полномочий, вопрос о его доле в проектах, всё это сейчас преждевременно. Мы ждём, пока офис завершит процедуру, и в это время живём как при нём.

— Артур, — сказал Пахомов с дальнего конца стола, — у меня кредитная линия висит на решении совета с июля. Теперь банк спрашивает, подписывает ли Викторов. Я что ему скажу?

— Скажешь, что владелец на связи и процедура идёт. Это правда.

Горина подняла голову от протокола.

— Уточнение для записи. Какой материал позволяет совету считать сообщения по каналу волей Викторова? Я должна указать основание.

— Подтверждение личного офиса. Опубликовано. Офис отвечает за канал, канал регламентный.

— Офис подтвердил получение сообщения, — сказала Горина. — Про личность отправителя в его тексте сказано, что проверка проводится. Я прошу назвать, есть ли у совета иной материал, кроме этой публикации.

Ланской посмотрел на Каспаряна, Каспарян на распечатку.

— Иного материала у совета нет, — сказал Ланской.

— Спасибо. — Горина записала и прочитала вслух, как читает всегда, слово в слово: — «Советом принято к сведению заявление личного офиса о получении сообщения от лица владельца по служебному каналу. Основание: публикация личного офиса. Личность отправителя на дату заседания не установлена, требуется отдельная проверка». Возражения есть?

— Елизавета Марковна, — сказал Пахомов, — вы сейчас записали ровно то, из-за чего банк мне завтра откажет. У вас есть формулировка, с которой можно жить?

— У меня есть формулировка, которая соответствует сказанному. Если совет примет решение иного содержания, я запишу решение. Голосования по этому вопросу в повестке нет.

Каспарян молчал. Ему нужна была строка в протоколе о том, что совет исходит из связи с владельцем, под которую можно было отложить всё, что мешало, а вышло «принято к сведению» и «требуется отдельная проверка», и с таким протоколом ни один банк не передвинет ни одной даты.

— Повестка, — сказал он и перевернул распечатку заголовком вниз. — Первый вопрос.

Совещание закончилось в полдень. Пахомов ушёл первым и в дверях сказал кому-то в спину, что секретарь всех тормозит и что при Викторове её на совете было не слышно.

Горина осталась. Распечатала протокол, сверила с рукописным, поставила на полях время окончания и сложила листы в папку с номером и датой. За девять лет в этой комнате никто не спросил, что она думает, сегодняшнее утро этого порядка не изменило, и её это устраивало: у неё спросили основание, и основание она записала. Папку она отнесла в шкаф, повернула ключ и пошла обедать.

***

В «Диагносте» первым, что я увидел, был угол. Залитый в понедельник, он за три дня посерел и стоял в опалубке один, без миксера, без Крыловских.

Толян сидел в угле, который мы отвели под кабинеты над журналом. Он шёл ровным жёлтым, цвета свежей сосновой стружки, и во рту у меня стало тёплым хлебом с корочкой. С утра видимо успел с кем-то поругаться и выиграть, стружка от этого была светлее обычного.

— Докладываю, — сказал он. — На завтра девять машин, постов два, в день мы делаем семь, если без сюрпризов. Двоих я уже перекинул на субботу, они не против. Поставщик колодок звонил, хотел перенести на понедельник, я ему объяснил, что понедельника у него не будет, привезёт сегодня.

Он закрыл журнал и посмотрел на меня.

— У тебя лицо, как у Палыча перед приёмкой. Это я так, для сведения.

— Какое есть.

— Ну и ладно. — Он встал. — Пойду колодки встречать.

Три слова в заголовке ничего не меняли в Серпухове: на завтра записалось на две машины больше, чем мы успевали за день, и Толян эту разницу закрывал без меня. Телефон дёрнулся, пока я устраивался за столом. Захаров, одна строка: «Заголовки читаю. Для дела они ничего не весят». Ответа эта строка не просила, и я её закрыл.

Отец позвонил в двенадцать. Поставщик металла на три партии согласился, скидки за объём не будет, по прайсу, первая до пятнадцатого сентября, вторая в октябре, третья в ноябре.

***

Такси остановилось у колонки, не доезжая до забора, и постояло, пока пассажир рассчитывался. Молодой, лет двадцати пяти, в светлых брюках, с рюкзаком на одном плече и с блокнотом, который он достал ещё в машине. Такси развернулось и уехало.

Забор он сначала обошёл. Прошёл вдоль ламелей от угла до калитки, остановился и наклонился к просвету, потом поменял угол и наклонился с другой стороны. Серые косые пластины закрывали одна другую, и в любой просвет было видно только следующую пластину. Потом сфотографировал забор целиком и калитку с кнопкой и что-то записал, прижав блокнот к колену.

Зинаида Павловна сидела на лавке. С лавки она видела его целиком, с той минуты, как он вылез из машины: замшевые городские ботинки, уже в пыли по шнурки, брюки с отглаженной стрелкой, блокнот с закладкой, рюкзак, из которого торчала бутылка воды. Она досидела, пока он не дошёл до кнопки, встала, отряхнула фартук и ушла в дом, и Маркиз пошёл за ней с крыльца.

Звонок прозвенел, когда она уже сидела в кресле. На экране он стоял с блокнотом и лицо у него вытянулось, как в ложке. Она посмотрела на него ещё раз, уже с экрана, и нажала кнопку.

— Кто?

— Здравствуйте. Зинаида Павловна? Я из газеты, по поводу вашего внука. Вы, наверное, сегодня читали...

— Как вас по отчеству?

— Можно просто Станислав. Я бы хотел задать вам несколько вопросов, это пять минут...

— Просто я кота зову. Отчество как?

— Юрьевич. Станислав Юрьевич.

— Юрьевич. — Она открыла тетрадку на коленях и нашла карандаш. — Ещё раз, как?

— Юрьевич. Станислав Юрьевич.

Она записала, под «Аркадьевичем», и спросила, какая газета. Он назвал. Она записала и это.

— Зинаида Павловна, редакция сегодня написала, что Максим Викторов жив. Вы с ним на связи? Он вам звонил?

— Вы мне сообщить пришли или спросить?

— Я... и то и другое. Собственно вот и сообщили, а теперь хотели бы узнать, что вы...

— Сообщили, спасибо. Что я думаю, у меня спрашивает адвокат, Герман Аркадьевич, в Москве, он у меня представитель. Ему и задайте ваши пять минут. Фамилия Ройтман, контора на Тверской, найдёте.

— А вы сами ничего не скажете? Он жив?

— Я вам сказала, к кому. Всего доброго, Станислав Юрьевич.

Она отпустила кнопку. Жив ли Максим, она знала лучше газеты: в понедельник этот ответ ночевал у неё в горнице и спал на правом боку, подложив руку под подушку. Ровно поэтому говорить с мальчиком в пыльных ботинках ей было не о чем: такое через калитку не рассказывают. На экране он постоял ещё с минуту и пошёл к колонке звонить. Она дождалась, пока машина за ним придёт и развернётся, перелистнула тетрадку назад, нашла «Аркадьевич» и набрала номер по цифрам. Маркиз сел на подоконник.

— Герман Аркадьевич? Это Зинаида Павловна. У меня тут был один, Юрьевич, из газеты. Я его к вам отправила. Берите карандаш, я продиктую, как его.