Глава 4

Ройтман позвонил в начале четвёртого, я стоял на площадке у залитого угла, и Палыч рядом мерил опалубку по третьему разу.

— Геннадий, добрый день. У Зинаиды Павловны в обед был журналист. Молодой, из той газеты, что с утра. Она ему не открыла, спросила отчество, записала и отправила ко мне. Он позвонил мне через час и услышал, что доверительница комментариев не даёт. — Кресло скрипнуло. — Это, Геннадий, часть простая. Теперь неловкая. Она позвонила мне сразу после него и спросила, что это за газета и что в ней написано. Я ей сказал. Восемь строк и три слова сверху. Про восемь строк я ей в понедельник не сказал, вы помните. Сегодня за меня сказала газета, а я только подтвердил, что газета такая есть.

— Как она?

— Помолчала. Спросила, сколько лет газете. Я сказал, что лет двадцать пять. «Молодая», сказала она. Потом сказала, что в понедельник я, значит, знал и промолчал. Я ответил, что да. Она сказала: «Ну и правильно, я бы тоже промолчала», и мы перешли к делу. Геннадий, за тридцать лет меня в первый раз простили за то, что я скрыл от доверителя новость, и простили за полминуты. Положу это в банку к варенью.

— Что по делу?

— Требование ушло в третьем часу, от её имени. Два пункта. Сохранить исходный материал сообщения и журналы его получения в неизменном виде до окончания проверки. И назвать, на каком основании офис считает возможным публичное утверждение о контакте с владельцем, пока личность отправителя не установлена. Через неделю ответят, что принято к рассмотрению, это я вам могу сказать уже сейчас. Про распоряжение в требовании ни слова, как и в первом запросе, она лежит, и пусть лежит.

Он помолчал.

— В общем, отдыхайте. Сегодня всё, что надо было сделать, сделала женщина с тетрадкой, а мы с вами постояли рядом.

Он отключился. Палыч дописал карандашом на щите цифру и ушёл в ангар, а я отошёл к воротам.

В прошлой жизни журналиста у моих ворот не было бы: его сняла бы охрана ещё на подъезде, а к обеду я узнал бы об этом из сводки, одной строкой между курсом и погодой. К калитке в Дубках подошёл человек с блокнотом, между ним и моей бабушкой стояли ламели Жилина и тетрадка, куда она записывает отчества, а я узнал об этом последним, через три часа, над бетоном в Серпухове. Мне полагалось этому радоваться, я для этого и ставил забор. Радовался я меньше, чем полагалось, и это у меня вышло по-викторовски: там, где всё работало без меня, я первым делом искал, чем это мне грозит. Искать пришлось недолго: среди людей, которые с утра меняли решения, найдётся кто-нибудь, кому до старухи в Дубках есть дело, и приедет он без блокнота, а от такого забор держит хуже тетрадки.

***

В половине третьего, когда требование от представителя Зинаиды Павловны пришло в личный офис, электронной почтой и следом курьером, Вельский прочитал его сам, прежде чем отдать регистратору. Два пункта на одной странице, два приложения: копия доверенности и копия сегодняшней публикации, где заголовок был подчёркнут карандашом, а слово «подтверждено» обведено.

Он велел зарегистрировать входящим, с приложениями, и свой экземпляр положил рядом с папкой служебной процедуры, где лежали журнал канала с субботней отметкой и регламент на одном листе. Совет холдинга с утра спрашивал, можно ли считать владельца на связи. Адвокат старухи из деревни спрашивал, где лежит исходный материал и кто отвечает за слово «подтверждено». Второй вопрос был точнее первого, и отвечать на него придётся по журналу, строка в строку. На первый пункт ответ умещался в одну строку: материал сохранён, журналы ведутся.

Старуху он помнил. Апрель прошлого года, утро, хозяин между двумя встречами: у бабушки потекла крыша, сделай ей бумагу, чтобы она могла позвонить и ничего не объяснять. К вечеру лист был готов. Одна фраза и два телефона внизу, Артёма и его. Всё нужное и ничего лишнего, он тогда остался этим листом доволен. Хозяин подписал его в приёмной стоя, не перечитывая, и повёз в деревню сам. Она по этому листу не позвонила ни разу. Цел ли лист, он не знал, и в требовании о листе не было ни слова. Старые женщины хранят бумаги в папках по сорок лет, а бывает, что закрывают ими банки с вареньем.

Он открыл ежедневник на сегодняшнем числе, записал внизу страницы «Лист. Апрель 25-го» и закрыл. Регистратор принёс входящий номер, и Вельский вписал его под датой. Ежедневник он убрал в верхний ящик стола, туда, где лежал ключ от сейфа.

***

Домой я приехал в семь, Лера через полчаса. Картошку она поставила варить, а я резал помидоры. Барон лежал у плиты и ждал, не упадёт ли что-нибудь.

Бабушка позвонила в восемь. Голос у неё такой, что телефон можно класть на стол, а я держал его перед собой на ладони.

— Ген, ты дома?

— Дома, бабуль.

— Ну, то есть все свои?

— Ага.

— Так вот, Максимка, слушай. Я тебе днём не звонила, мало ли, у меня тут был один, с блокнотом. Аркадьевич тебе сказал?

— Сказал.

— Ну вот. Ты знаешь, что мне не понравилось? Он приехал мне сообщить. Так и сказал: редакция сообщает. Сообщил, спасибо. А потом стоит и спрашивает, что я про это думаю. Если ты сообщаешь, так сообщай и езжай. А он вынюхать что-то хотел.

— Ты его к Ройтману послала?

— К Аркадьевичу я его и отправила, а куда он поехал, его дело. — Она помолчала, и было слышно, как Маркиз что-то уронил. — Я чего звоню-то. А! Доску мне когда привезёшь? Ты мерил, у тебя записано. У меня банки на подоконнике, Маркиз вчера одну спихнул.

Я открыл заметки. «Полка, бабуля: сто двенадцать на двадцать два, крепить в брус».

— Сто двенадцать на двадцать два, сосна, толщиной три сантиметра.

— Сосна. Чтоб некрашеная, я сама. Когда?

— Как Толян привезет, так и приеду, и повешу сам.

— Запиши, а то забудешь, у тебя всё в телефоне. И Лере скажи, малину чтоб открыла.

— Уже открыла, Зинаида Павловна, — сказала Лера от плиты, и бабушка её услышала.

— Снова ты за своё, Лер?

— Ой, бабушка, простите.

— Ну и ладно. Все, спать иду. И вам хорошего вечера, внуки.

Лера вытерла руки и пошла к плите проверять картошку

— Ген, неси тарелки, готово.

Я взял две тарелки из сушилки и понёс к плите. Где-то в этот час, в Москве, кто-то заставлял людей действовать от имени человека, который нёс тарелки.

***

Ночью пошел дождь и к моему приезду двор «Диагноста» парил, как баня после третьего ковша. Поперёк ворот стояла фура с металлом для нового бокса, борт у неё был откинут. Всю дорогу от посёлка я прикидывал, что московский офис ответит на бабушкино требование и кто этот ответ будет писать, и фуру разглядел, только когда чуть не упёрся в неё бампером. Пока я соображал, с какого края за неё взяться, выяснилось, что браться уже не за что. Задние ворота со стороны пустыря стояли открытыми, Никита заводил туда клиентов, как заводят гостей через кухню, когда в парадной красят пол, а Оля обходила очередь и в каждое окно объясняла, что маршрут у нас сегодня такой. Толян сидел на верхней пачке профнастила, и писал маркером прямо по упаковке какие-то свои цифры. Жёлтого в нём с утра было много и ровно, как масла на хорошем бутерброде.

— Привет! Ты вовремя, — сказал он сверху.

У ленты под будущие стены шёл спор, который я разобрал от ворот по одним спинам. Крылов ждал на завтра миксер и хотел лить, Палыч хотел сначала пройти арматуру и стоял над ней, как бабушка стоит над банками перед закаткой: пока каждую крышку не проверит, в подпол ничего не поедет. Крылов говорил громко и руками, Палыч отвечал тетрадкой, и бетон, которого пока не было, держал сторону Палыча, потому что после заливки про арматуру его уже никто не спросит. Я постоял у ворот и понял, что нужен тут примерно как третий кум на крестинах. Утро обошлось без меня целиком, от фуры до арматуры, и лучше отчёта мне за всю неделю никто не приносил. Я сказал Толяну, что день сегодня его, и уехал на линию, где от меня зависит хотя бы поворотник.

***

Первый заказ догнал меня ещё на Московском шоссе: женщина с двумя сумками с рынка, до Чехова, всю дорогу говорила по телефону с дочерью про то, что огурцы у нее в этом году пустые внутри, и меня не заметила, чему я был рад. Из Чехова я вёз парня с рюкзаком до вокзала, и парень спал с первого светофора до перрона. Такие заказы мне нравятся. Люди едут, я везу, и никто ни от кого не ждёт ничего, кроме адреса. Жара к полудню вернулась, лужи на обочинах ушли в пар, и по радио в этот час никого больше не оживляли, у диктора нашлись дела поважнее.

Третий сел у «Пятёрочки», мужик лет шестидесяти, в рубашке с коротким рукавом и с бумажной газетой под мышкой. Он положил её на колено заголовком вверх, и эти три крупных слова я знал наизусть со вчерашнего утра.

— Видал? — сказал он вместо здравствуйте и хлопнул по газете ладонью. — Живой, Викторов-то. А я в ноябре ещё говорил. У нас на смене все хоронили, а я говорил: у таких жабры с рождения. Нырнул на годик, кредиты списали, долги простили, а сам на яхте сидел, в Эмиратах. Теперь, видать, деньги кончились, вот и всплыл. У нас один так два года в Магадане числился, а сам в Туле у свояченицы сидел, пока жена дом не продала. Потом явился, похудевший.

Он шёл весёлым медным, как самовар на солнце, и во рту у меня стояли жареные семечки. Про яхту он угадал лучше газеты, яхта у меня была. Про остальное я промолчал: разубеждать человека, который прав насчёт яхты, невежливо, а правды ему от меня всё равно не досталось бы, в его картине она не помещалась. Он доехал до рынка довольный, подхватил газету и пошел бодрым шагом по своим делам.

Кофейню у вокзала я знаю по стоянке: там под тополем есть тень, в которой можно постоять десять минут и не включать кондиционер. Я взял стакан, сел в машину с открытой дверью, и телефон на торпеде дёрнулся. Номер был записан с июля: «Денис, Домодедово».

Сначала пришла фотография. Стена из крашеной фанеры, на ней на синем скотче распечатка, а по бокам двое мужиков в оранжевых робах, и один показывает на распечатку пальцем, чтобы было понятно, ради чего снимали. На распечатке сидел песец на краю сугроба, летний, бурый, с белым только на груди, и смотрел прямо на меня. Нарисован он был на планшете, чисто, каждый волосок отдельно, и морду Полина ему сделала такую, что сразу было видно: сосиску он уже украл и теперь прикидывает, не взять ли вторую. За ним из снега торчала кабина, заметённая по самую крышу. Внизу в углу аккуратными буквами стояло: «Заказ № 4. Песец обнаглевший. П.»

Потом пришёл текст. Денис пишет так же, как говорит, без запятых и без «здравствуй».

«Командир это Полинин четвёртый заказ. Песец наш который у столовки ворует. Я ей фото скинул она за три дня нарисовала. Распечатал в конторе повесил в балке мужики спрашивают кто рисовал я говорю дочь. Петрович сварщик себе тоже заказал она ему цену назначила. По субботам у нас с ней совещание по видео как ты сказал. Спасибо тебе. 15го обратно перед посадкой наберу как договаривались».

Песца я разглядывал минуты две. Полине одиннадцать, в марте будет двенадцать, и в этом возрасте человеку до зарезу надо быть кем-то, а она теперь кто-то на Севере, в балке за тысячи километров от дома, со сварщиком Петровичем в заказчиках. Я написал: «Наберёшь, заберу. Передай художнице, что песец вылитый мой подрядчик, когда просит подписать сегодня, а проверить потом. С Петровича пусть берёт по полной». Кофе за это время остыл, и я выпил его холодным. Минут через двадцать, когда Денис, видно, дозвонился домой, пришло ещё: «Она спрашивает, какой подрядчик и можно его тоже нарисовать. Я сказал, что это хорошая идея». Я написал, что к пятнадцатому подготовлю фото подрядчика, и убрал телефон на подставку, картинкой вверх.

При Викторове благодарность приходила в формате, который я узнавал на подъезде. Бутылка с номером года от человека, которому я подписал отсрочку, означала, что через месяц он придёт за второй. «Спасибо» на подписании стоило ровно столько, сколько следующий пункт повестки, это понимали все, кого касалось, и всех устраивало. В июле по дороге в Домодедово я сказал чужому человеку несколько слов между двумя светофорами, а он носил их на вахте полтора месяца и вернул мне песцом на фанерной стене, и ему от меня ничего не нужно.

Телефон предложил заказ от вокзала до Протвино. Я закрыл дверь и принял.

***

Домой я добрался к семи. Тимур на КПП засыпал песком лужу у будки и шлагбаум поднял, не выпуская лопаты. Барон ждал за калиткой и пошёл рядом, тыкаясь носом мне в карман: он знает, что оттуда иногда достаётся что-нибудь посущественней ключей.

Я поставил вариться гречку, и лук уже доходил на сковороде, когда под навес въехала Лера. Она вошла с пакетом, а через плечо у неё висел отрез ткани, как сантиметр у портнихи.

— Ивановские доехали, — сказала она от двери. — Все шесть рулонов, до единого. Два я вскрыла при водителе, он сначала не понял зачем, потом понял и стал помогать. А этот кусок я себе отрезала, от первого.

Ткань она сняла с плеча и расстелила на столе поверх клеёнки. Плотная, голубая в мелкий белый горох, и Барон тут же пришёл проверить, не еда ли это.

— Это на что?

— Это бабушке.

— Бабушке?

— Да, она, пока ты к машине ходил, говорила, что ей кусок ткани нужен. На что не сказала. Да и сказано было как мысль вслух. Вот я и вспомнила.

Ужинали мы на террасе, и к гречке Лера выложила из пакета огурцы с рынка, крепкие, и внутри у них всё было на месте. Я рассказал про фуру и про пассажира, который угадал мне яхту, и она смеялась в нужных местах. Потом я достал телефон и показал ей рисунок.

Она взяла телефон двумя руками и долго молчала.

— Это кто?

— Песец. Ворует у них сосиски у столовой.

— Наглый. — Она увеличила картинку и долго разглядывала морду. — Ген, он же на кого-то похож.

— На Семёныча, прораба нашего. Я художнице так и передал.

— Злой ты. — Она улыбнулась и отдала мне телефон. — А кто это, Ген? Ты мне про него не рассказывал.

— Вахтовик, Денис. Вёз его в июле в Домодедово. Двенадцать лет на Севере, дома его два месяца из трёх нет, и дочь у него росла при маме, а папа прилетал в гости. Я ему сказал, пусть шлёт ей оттуда фотографии и даёт заказ: нарисуй мне вот это, повешу у себя. Чтобы у неё в его мире была должность.

— Это ты сказал?

— Я.

— Ты, оказывается, умеешь с детьми. — Она подвинула ко мне тарелку с огурцами. — Через третьих лиц, но умеешь. А он тебя как записал?

— Командир.

— Командир, — повторила она. — Я запомню.

Барон под столом вздохнул на всю террасу, и она отдала ему кусочек огурца. Ткань она повесила на спинку стула, подальше от Барона, потому что инцидент с тканью мы помнили.

После дождя над посёлком стояли комары, Лера зажгла спираль на блюдце, и дым от неё шёл ровно вверх, потому что ветра не было совсем. Мы сидели молча, а у соседей за забором дети в который раз начинали одну и ту же считалку и всякий раз ссорились, кто водит.

Телефон ожил без двадцати десять, когда спираль догорела до половины. Звонил Ройтман.

— Геннадий, добрый вечер, у меня новости, и я сразу к ним. Ракитин звонил, дата есть. Темы согласованы, их три, зачитываю по бумаге. Карта Викторова: как она у вас оказалась и что вы с ней делали. Полномочия Петрова: по какому праву. И что было потом, до сегодняшнего дня. Про Зинаиду Павловну ни строки, я на этом настоял, он не спорил. Сидим у меня на Тверской, и за столом я рядом с вами от начала до конца, это было моё условие. Завтра вы с утра у меня, будем готовиться, точный час пришлю сообщением. Теперь о самом дне.

Я встал и отошёл к перилам. Лера посмотрела на меня но осталась сидеть, Барон поднял голову и опустил.

— Я предложил вторник, у меня он свободный, и три дня нам бы не помешали. Он предложил завтра. — Кресло у него скрипнуло. — Дальше дословно, я записал. «Давайте в воскресенье. В выходной у людей меньше заготовленных ответов».