Глава 7-1
День за днём мы шли на восток. Я бы сказал, «по дороге», но в действительности дорогой это назвать было сложно. Это был путь. Петляющий меж естественными препятствиями и нанизывающий на себя населённые крестьянами деревни. По большей части сейчас разорённые войной: сгоревшие соломенные крыши, пустые загоны для скота, распахнутые настежь двери, выметенные до последней тряпки дома. Кое-где среди обугленных брёвен уже пробивалась молодая поросль кустарника, намекая, что разорение произошло сильно не в этом году и природа уже начала возвращать себе те куски земли, которые когда-то были отобраны у нее человеком. Кое где на месте сгоревших домов торчали почерневшие русские печи — без дымоходов, что характерно, предназначенные для топки "по-черному", — и напоминали они при беглом взгляде кладбищенские памятники, только поставленные не отдельным людям, а целым семьям, их радостям и надеждам.
Грустное на самом деле зрелище. Грустное и опасное для армии, которая в таких обстоятельствах вынуждена была тащить всё продовольствие «на себе», из-за чего у нас при шестистах примерно бойцах было вдвое, если не втрое, больше лошадей. Заводные и тягловые, тащившие на спинах мешки с едой и другие «необходимые» в походе вещи. И это мне ещё удалось от тележного обоза отбояриться, иначе бы наш путь мог вообще затянуться на совершенно неопределённое количество времени. И опять же я по понятным причинам не мог объяснить отцу, что тороплюсь соединиться с Жолкевичем к конкретной дате, поэтому приходилось ссылаться на другие общие соображения.
Пару раз издалека видели местных, те явно не желали знакомиться поближе с шатающимися туда-сюда поляками и, едва завидев приближающихся солдат, тут же бросались без оглядки куда подальше. К ближайшему лесу чаще всего, потому как верховые в буреломы не полезут, это было понятно даже землепашцам. Издали мелькали серые домотканые рубахи, босые пятки, мельтешащие между деревьями, а потом всё стихало, словно деревня и впрямь была необитаемой. Тем более что взять с них, в общем-то, и нечего: поля уже засеяны, вон зелёной молодой порослью стоят, через пару месяцев их только убирать. А кроме хлеба у местных жителей и вовсе ничего ценного нет.
— Жаль, июнь только, можно было бы развлечься, пустив красного петуха по полям, — после того шоу с саблями, которое мы устроили по его же инициативе, старший Конецпольский стал совсем невыносимым.
Видимо, чувствуя, что его авторитет пошатнулся, он пытался теперь влезть во все разговоры, вставить везде своё очень важное мнение, как-то натужно шутил и вообще вёл себя как болван. Я даже думал отправить его обратно в Смоленский лагерь, но всё же не решился на такие резкие шаги: Конецпольские, как ни крути, серьёзная магнатская семья в Речи Посполитой, вот так сдуру себе врагов наживать не хотелось. Вот только терпеть эти глупости было выше моих сил.
— Господа! — Я громко обратился к едущим рядом «свитским». Не знаю, как назвать это правильно, штабом же батальона, в самом деле, не назовёшь, слишком уж тут было много случайных людей, которые просто «отбывали номер». — Я хочу всех предупредить на сей счёт. Земли, которые вы видите вокруг, мы уже должны считать своими, а крестьян местных — своим имуществом, весьма ценным причём, учитывая местную малонаселённость. Насилие над ними я буду рассматривать как прямой ущерб короне со всеми вытекающими последствиями. Надеюсь, данное предупреждение будет услышано и принято к сведению всеми, дабы у нас впоследствии не возникало неприятных ситуаций.
— Лисовчики, государь, затем на войну и ходят, чтобы жить чужим добром и получать удовольствие от разбоя. Слово их стоит дешевле овса, — покачал головой едущий рядом региментарь, и я в ответ только пожал плечами, признавая его правоту.
Если с регулярными хоругвями и их командирами ещё как-то можно было «договориться», то вот всякая нерегулярная шваль, которая и на войну-то ходит только, чтобы пограбить, вряд ли «войдёт в положение» и станет прислушиваться к рекомендациям какого-то там королевича, у которого и власти-то формально нет никакой.
— Придётся найти аргументы. Разорять собственные владения я никому не позволю, — прозвучало несколько излишне пафосно, хотя как раз местные поляки изъясняться таким образом очень любили, так что никто особо не обратил внимания.
А если по существу, то, конечно, подобное грабительское отношение к местному населению вполне могло стать причиной провала идеи с воцарением Владислава на престоле в Москве. Если вместо того, чтобы прийти туда хозяевами, поляки припрутся и начнут грабить всё, до чего смогут дотянуться, то, конечно, объяснить местным выгоды от избрания царя из династии Ваза будет несколько проблематично.
И что делать с этой проблемой, я пока не представлял даже близко, собственного авторитета у Владислава, чтобы отдать приказ вести себя с местным населением мягко — и потом его проконтролировать, самое главное, — очевидно, не имелось, вся надежда тут была только на то, что с гетманом Жолкевичем удастся найти общий язык.
А вообще, если посмотреть чуть шире, у меня вообще нихрена не было. Ни своей команды, ни авторитета, ни денег. Последнее удручало особенно сильно, потому как известно даже дураку: атаман без золотого запасу — не атаман.
Война же в эти времена — как и во все, впрочем, — стоила дорого. Вот взять, например, стоимость одного конного воина, крылатого гусара для Речи Посполитой, который является в данный момент основной боевой единицей. Сколько стоит выставить на поле боя одного крылатого гусара?
Около двух тысяч злотых, и это скорее оценка по минимальной планке. То есть один крылатый гусар — это сам «товарищ» плюс один-три пахолика — то, что на Руси называлось послужильцами, или в некоторых случаях боевыми холопами то есть незнатными конными воинами, — плюс слуга или слуги, плюс обоз и лошади. На всех нужны брони, оружие, одежда, сбруя для лошадей, прочий припас, всякие мелочи, без которых походная жизнь становится просто невозможной.
Причём озвученная цена — это за снаряжение, скажем так, «эконом-уровня», потому что если вместо простенькой кольчуги там про полноценные латные доспехи думать, если брать лошадей получше, не дай бог ещё о какой-то красоте заикнуться, то общая сумма легко улетала к пяти тысячам злотых, а какие-нибудь магнатские «золотые мальчики» легко могли и десять тысяч потратить на снаряжение, и даже это не предел, потолка в этом деле просто не имелось.
И получается, что всё Великое Княжество Литовское за год теоретически могло бы при бюджете в полмиллиона злотых снарядить 250 крылатых гусар, что дало бы суммарно 500–1000 конных воинов. На самом деле меньше, им же ещё жалование платить нужно, оно составляло в мирное время около сотни злотых на одного товарища, а во время войны эта сумма могла увеличиваться, причём значительно.
— …А я, значит, ему и говорю: да чтобы я! Оляшанский! Да наша фамилия уже четыре сотни лет известна, да чтобы я не смог полуведёрный бочонок вина осилить за вечер…
— …И сиськи у неё во… Как у коровы вымя каждая!..
— …Ну и он шапку хватает, оземь бьёт и кричит, что саблю свою ставит, а я беру кости, и у меня две шестерки! Видел бы ты его рожу! Он от злости так покраснел, что чуть не лопнул…
И такие разговоры целыми днями. О выпивке, о бабах, об играх азартных, об охоте. Да уж, очень сильно не хватает иногда наушников, чтобы музыку включить и отрешиться от происходящего хоть на какое-то время.
А местные, что интересно, наоборот: с поразительной лёгкостью выключаются и как будто дремлют прямо в седле, покачиваясь с открытыми глазами. Головы мерно кивали в такт лошадиной поступи, веки тяжелели, а руки продолжали привычно удерживать поводья. И даже видно, что не задумались о великом, а просто отключились от мира.
Мне даже завидно стало, я-то привык к другому, к тому, что постоянно идёт какой-то входящий поток информации, что всегда можно что-то посмотреть, что-то почитать, что-то послушать…
Протяжный тревожный звук донёсся спереди, пробившись сквозь гул человеческих голосов и дробный перестук сотен копыт.
Я машинально поднял голову, пытаясь сообразить, что происходит.
Труба взвыла второй раз. Теперь короче и как-то тревожнее, что ли, если данный эпитет вообще применим к использовавшемуся в армии инструменту.