Глава 8-1
К лагерю разбойников мы вышли уже ближе к вечеру.
Основной отряд остался на месте стычки. Нужно было перевязать раненых, похоронить убитых, поделить добычу, да и просто дать людям и лошадям перевести дух. Я же, прихватив сотню казаков — лёгкой коннице по лесам и перелескам действовать было сподручнее всего, — отправился проверять слова пленников о расположении их «стойбища».
Пленные, как оказалось, не соврали, впрочем, врать им не было никакого смысла. Всё равно конец один — на суку, — так что какая уже теперь разница.
Лагерь действительно находился неподалёку, всего в трёх верстах от дороги, в небольшой лощине, скрытой со всех сторон молодым березняком с нежно-зелёной листвой. Вот только брать там уже было почти нечего.
— Ушли, — констатировал атаман Сулима, командовавший выделенными мне казаками, спрыгивая с коня.
Он вразвалочку подошёл к кострищу, на котором явно готовили себе обед бандиты, и проверил жар углей, поднеся к ним ладонь. Имя "Сулима" кстати заставило возбудиться у меня в голове какие-то нейроны в районе затылка, почудилось мне, что про этого персонажа я в прошлой жизни где-то что-то читал. То ли он предводителем како-то похода был, то ли в очередной войне засветился как-то, однако как не силился я вспомнить подробности, так и не смог, в итоге махнув рукой на это безнадежное дело. В конце концов мало ли вокруг меня людей отставивших свой след в учебнике истории? Одним больше, одним меньше, какая разница?
— И недавно, не более часа, угли ещё тёплые. Будем догонять?
— А получится? — С сомнением протянул я. — Погода сухая, следов не найдёшь.
— Ну почему, — атаман с усмешкой пригладил свои роскошные, свисающие ниже подбородка усы.
Мужик мне визуально напоминал этаким Тараса Бульбу с иллюстрации к гоголевскому роману. Был массивный, основательный, со слегка смеющимися глазами, широким, обветренным лицом и ручищами, похожими на кузнечные клещи, а от его взгляда каждый раз хотелось проверить наличие кошелька на поясе. Просто для профилактики.
— Есть у меня пара ребят, которые умеют в лесу следы читать. Если воры просто верхом ушли — не догоним, но, судя по всему, они с телегами, так что далеко сбежать вряд ли успеют.
— Ну тогда командуйте, атаман. А мы пока тут осмотримся.
По всей видимости, когда-то здесь стоял обычный хутор. Просторный, явно небедный дом под тёсовой крышей, амбар, сарай да просторный загон для скота. Стандартный в общем-то набор зажиточного крестьянина. Теперь же вокруг двора вырос целый городок из криво поставленных шалашей и палаток, сооружённых из жердей, веток, старых телег, рваных попон и бог знает чего ещё. Из-за просевших полотняных крыш торчали кривые шесты, между деревьями болтались обрывки верёвок, а вытоптанная до голой земли трава была усеяна щепками, костями и всяким мусором. Настоящее разбойничье гнездо: хоть картину рисуй.
Возле одного кострища валялся недоеденный котёл с кашей, возле другого — перевёрнутый бочонок пива. Чьи-то портки сушились на верёвке, словно хозяин собирался вернуться через полчаса. Идиллия. Только воняло вокруг немилосердно, явно вся эта толпа не заморачивалась армейскими правилами гигиены и гадила где придётся, все кусты вокруг были так плотно заминированы, что о приближении к лагерю можно было узнать метров за двести. Чисто по запаху.
— Сделаем, государь, — Сулима с явным презрением относился к таким мелочам, как сословные условности, но зато дело своё знал крепко.
— Осмотреть всё! — приказал я. — Что найдёте — свозить во двор.
Через полчаса двор действительно начал заполняться добычей, хотя, конечно, богатой её назвать язык бы не повернулся у самого отъявленного оптимиста. Досталось нам только то, что бандиты не успели уволочь с собой.
Десяток заморённых лошадей — они были привязаны в стороне, и про них, видимо, тупо забыли в спешке, — на которых и пахать-то стыдно. Торчащие рёбра, свалявшиеся гривы, потускневшие глаза. Некоторые едва переставляли ноги, словно даже стоять им было в тягость.
Несколько сундуков с одеждой — явно награбленной. Навалом сваленные женские сарафаны, польские жупаны, немецкие камзолы, детские рубашки, просто отрезы ткани всех сортов и расцветок. Шёлк вперемешку с грубым домотканым полотном, когда-то яркие вышивки, теперь покрытые серой дорожной пылью.
Пять относительно приличных пищалей, небольшая куча острого железа, тоже явно снятого с кого-то: сабли, палаши, какие-то ножи и кинжалы, копья опять же… Всё подряд, короче говоря.
Пара колесцовых пистолетов. Явно дорогих, выделявшихся на фоне остального, словно бриллианты среди речной гальки. Их, видимо, тоже оставили в спешке, поскольку такое оружие имело в эти времена немалую ценность. Пистолеты я тут же прибрал себе, потом их нужно будет осмотреть и отстрелять, если механика в порядке — точно пригодятся.
И неожиданная находка — маленькая бронзовая фальконетка на низком лафете с каким-то смешным калибром, на вид пальца три в ствол влезет, миллиметров 45–50 примерно. Фунтовка, видимо, хотя я могу и ошибаться. Бронзовый ствол позеленел местами от окислов, зато литые украшения на казённой части ещё сохранили остатки прежнего блеска.
— Даже пушку откуда-то надыбали, удивительной хозяйственности люди, — удивился я. — А тут бросили.
— Ядер нет, — тут же сообщил один из казаков, зачем-то заглянув внутрь ствола. Как будто он ожидал обнаружить в стволе склад этих самых ядер. — И пороху нет.
— Значит, как лишний груз оставили, — так-то сама пушка весила не очень много, её вполне можно было бы силами одной лошадки утянуть при желании. — Ну а мы заберём. Пригодится, поди, артиллерией разбрасываться мы не будем. Даже такой.
Вообще насчёт артиллерии ещё предстояло очень много думать. Пушки в эти времена всё ещё использовались главным образом при осадах и, наоборот, при защите крепостей. Как таковой «полевой артиллерии» в привычном для более поздних времён понимании ещё в массе практически не существовало. Связано это было, конечно же, не с тем, что предки дурными были и не понимали всех выгод, а с неразвитостью технологий.
Вот взять этот фальконет со смешным калибром примерно в 50 миллиметров. Только ствол у него будет весить килограмм сто пятьдесят, на вид — не слишком-то по полю боя потягаешь. Вернее, потягаешь, но толку? Стрелять картечью с таким калибром смысла немного, нужно хотя бы до 70–80 мм увеличивать, а там и масса возрастёт уже раза в два. А вот триста-четыреста килограммов без нормальных колёс таскать по полю боя уже совсем сложно.
Вот и получается, что пока литейщики не научатся лить относительно крепкие, лёгкие, тонкостенные пушки, о полевой артиллерии можно не думать особо.
С другой стороны, насколько я помню, упомянутую выше революцию в пушкарском деле уже лет через двадцать совершат шведы со знаменитыми «кожаными пушками», которые, конечно же, не были кожаными и которые на самом деле были жутким паллиативом от бедности, очень быстро ушедшим на свалку истории, будучи заменённым уже нормальными бронзовыми орудиями.
Так что в итоге можно с большой долей вероятности предположить, что фактически все необходимые технологии уже открыты или почти открыты и вопрос скорее в инерции мышления. А кто сказал, что внедрить полевые пушки обязательно должны именно шведы? Идея с поливанием вражеских рядов картечью прямо из передовых линий мне, например, очень нравится.
Короче говоря, тут имелось над чем подумать и поэкспериментировать, впрочем, сначала нужно всё же выполнить планы «ближнего прицела», а всякую маниловщину оставить можно и на потом.
Зато следующая находка оказалась куда интереснее.
— Людей нашли!
Из амбара — судя по тому, как они морщились от солнца, держали пленников в какой-то яме — вывели человек десять.
Трое мужчин «призывного возраста», несколько баб, опасливо кутающихся в рваньё, их возраст определить было крайне сложно, и пара подростков, которые, кажется, боялись освободителей больше, чем прежних тюремщиков, не ожидая от перемены судьбы ничего хорошего. Бледные лица, запавшие глаза, грязные волосы, липнущие ко лбу. У одного из мальчишек по щеке тянулась давно засохшая полоска крови. Их трудно винить в такой подозрительности, времена тут были суровые, к обычному человеку, пытающемуся выжить, проскользнув между жерновов войны, крайне недобрые.
— Kim jesteś? — Я подошёл к самому прилично выглядевшему мужику лет тридцати — тридцати пяти, который, несмотря на помятый вид, худобу и связанные за спиной руки, всё равно старался держаться с достоинством.
Спросил, кстати, на польском, даже не подумав почему-то, что нужно перевести вопрос на русский. Мужик, что характерно, меня отлично понял, ответив при этом на русском, но с заметным акцентом, природу которого я пока ещё не смог разобрать.
— Фёдор Иванов сын Оболенцев, боярич, — с поклоном ответил мужчина, явно догадавшись про мой высокий статус, но не разобрав конкретно, кто перед ним. В принципе, логично, если таким отрядом командует подросток, то это не просто шляхтич, а как минимум магнатский сын, фактически тот же боярич на московские деньги. — Служилый человек по отечеству. Здесь под Смоленском у меня поместье… Было.
— Перед тобой королевич Владислав, обращаться к нему «ваша королевская милость», — подскочил один из моих охранников, который заметил в обращении Оболенцева некое ущемление чести сюзерена и хотел было провести «разъяснительную работу», однако я только отрицательно махнул рукой.
— Спрашивать, как попал в плен, не буду, это не важно. Вижу, человек ты служилый. Послужи пока моей особе. Коня дам, справу воинскую дам, жалованием не обижу. А коли бог даст мне сесть на московский престол — и поместье получишь не хуже прежнего.
Было в этом что-то немного странное: я, природный русский, говорил с таким же русским на польском, потому что этот язык мне здесь и сейчас оказался ближе, чем родной. При этом собеседник меня прекрасно понимал, но отвечал на своём.
— Как же я могу от своего отечества отречься, ваша королевская милость? Присягу давал, крест на том целовал.
Железный мужик. Что бы какой-то настоящий польский шляхтич ответил на такой пассаж? Саблей рубанул бы или повесить приказал, и вся недолгая. Нравы тут простые: не хочешь воевать за нас — сам виноват.
— За кого ты воевать-то собрался, Фёдор Иванович? За придурка Шуйского, которого сегодня-завтра вся Москва на вилы поднимет? Или за тушинского вора? Да и как воевать-то? Без поместья, без воинской справы какой ты служилый человек? Или в холопы боевые пойдёшь? А я еду в Москву, чтобы занять престол, закончить Смуту, навести порядок на русской земле. Служи мне, получишь и поместье новое, и крестьян, и за державу обидно не будет.
Второй пленный — пока первый раздумывал над предложением — оказался боевым холопом, который вообще без проблем согласился перейти на службу ко мне. Я его тут же хотел кому-то сплавить, чтобы боевую единицу в строй поставили, и обнаружил, что просто некому. Казакам это было не нужно, охрана моя, очевидно, случайных людей принимать бы не стала…
Остро встал вопрос собственного «штаба», вот только где бы найти толковых людей, которым ещё доверять можно, кадровый вопрос стоял воистину ребром.
— Ioannes Lichaczovius, Lucae filius, nuper ex Academia Patavina reversus sum, — на тот же вопрос ответил третий пленник, который выглядел помладше и как бы «посубтильнее», чем первые двое. Впрочем, последнее вообще ни о чём не говорило, от сидения в зиндане ни здоровья, ни мяса на костях обычно не прибавляется.
Ну и, собственно, ответ его на латыни всё расставил на свои места, в плен к разбойникам попал какой-то типичный книжник, даже не хочу знать, что он делал в этих местах.
— А что, Иван Лукич, — я тут же перевёл его имя на русский лад и, судя по всему, не прогадал, — ты учил в своём Падуанском университете?
— Право, ваша королевская милость. — Лукич тоже перешёл с высокой латыни на приземлённый польский. — Пять лет, получил звание бакалавра, — ещё раз аккуратно поклонившись, ответил книжник.
Право — это хорошо. Хуже была бы какая-нибудь теология, прости господи, или та же медицина, от которой у меня мурашки по коже бегали. А право — всё же штука более универсальная, поди, принципы римского права и через 300 лет будут вполне актуальными. Да и просто грамотных людей всегда с пользой можно употребить.
— Есть куда идти?
— Если ваша королевская милость пожелает предложить мне службу, то это предложение я с большой радостью приму, — бакалавр права криво усмехнулся и пожал плечами. — Откровенно говоря, никакого желания испытывать судьбу и пытаться выбраться из этих недружелюбных мест самостоятельно у меня нет.
С бабами и подростками всё оказалось одновременно проще и сложнее. Хотя казаки явно намекали на возможность употребления первых «по прямому назначению», творить беспредел на землях, которые мы как бы считали уже своими — ну а в случае захвата Смоленска это будет уже и не «как бы», — я запретил. Казачки поворчали, но перечить не решились, хотя, честно говоря, вид у доставшегося нам «женского пола» был настолько плачевный, что я бы сам к ним подходить с членом наперевес не решился.
Короче говоря, баб просто отпустили на все четыре стороны, разрешив ещё и бандитское логово почистить от тех «ценностей», которые казаков не заинтересовали. Ну а подростков те приняли к себе в качестве джур, то есть младших казацких оруженосцев-слуг. Самое забавное что как потом оказалось, казаки и часть пленников, которых повесить предполагалось за все хорошее к себе "в штат" зачислили явочным порядком для возмещения понесенных потерь. Вот это я понимаю — хозяйственность, нет негодного человека, есть просто неумение его употребить в нужном месте.
Дальше вновь занялись трофеями, а ещё через несколько часов — пришлось становиться на ночёвку прямо тут же, поскольку солнце к этому моменту уже скрылось за верхушками деревьев и наступили сумерки — начали устраиваться на ночь.