Глава 8-2

Ну а ближе к рассвету вернулись казаки, отправленные в погоню за сбежавшими разбойниками.

Я к этому моменту крепко спал — прямо возле костра, лезть в засранное, заполненное клопами и чёрт ещё пойми чем разбойничье гнездо я побрезговал — и был разбужен ржанием лошадей, громкими криками и хохотом казаков, скрипом телег и прочими характерными в таком случае звуками. В предрассветных сумерках мелькали огоньки факелов, слышался звон сбруи и довольная ругань вернувшихся с добычей вояк.

Сомнений в том, что погоня удалась, можно сказать, и не было, неудачники обычно звучат по-другому.

— Ну что, атаман? — спросил я, поднимаясь с кошмы. — Настигли? Удачно?

— Не всех, ваша королевская милость, часть по темноте разбежалась, — ухмыльнулся казак. — Да и пёс с ними. Зато добычу у них перехватили, которую воры пытались умыкнуть у нас из-под носа.

— Без потерь?

— Бог уберёг, — Сулима перекрестился, но я готов был поставить копейку против гривны, что это было просто привычным жестом.

Такие, как атаман, они, конечно, поприличнее были воровского отребья, но всё равно заходили в храмы чаще, чтобы пограбить, чем исповедоваться.

— Ну показывай тогда, чего добыл.

Первой значительной частью добычи были лошади, штук двадцать примерно, среди которых выделялись статью три явно дорогих аргамака, вполне годных под седло даже польскому гусару. Высокие в холке, с тонкими сухими ногами, лоснящимися боками и горделиво выгнутыми шеями, они выглядели настоящими аристократами на фоне остального конского поголовья. Может, кстати от поляков и добытые, не удивлюсь даже.

«Полтысячи злотых как с куста», — тут же включился мой внутренний калькулятор. — «От пятнадцати до тридцати за обозную лошадку, если без каких-то особых болячек и не сильно старая, и за боевого скакуна… От шестидесяти-семидесяти и до бесконечности почти. А ничего, так можно жить, поневоле задумаешься о доходности боевых действий, хотя, конечно, я бы предпочёл звонкую монету…»

— Тут оружие всякое, и белое, и огненного боя, — на первой телеге было действительно в полном беспорядке буквально навалом накидано оружие.

Самое разное: копья, бердыши, топоры, сабли, другие колюще-режущие штуки, разбираться с атрибуцией которых «по Кирпичникову» было как-то недосуг. Пара десятков тяжёлых пехотных мушкетов, которые явно предпочитавшим конный строй ворам были как собаке пятая нога, пистоли, фитили, пули к ним. Отдельно стояли бочонки с пороховым зельем. На полноценную войну этого, конечно, не хватит, но в целом вполне достойный комплект начинающего кондотьера.

— Там всякая церковная утварь, оклады икон и прочее добро.

— Угу, — если стоимость оружия и снаряжения я ещё как-то мог прикинуть, то сколько стоит, например, массивный серебряный — если он серебряный вообще — подсвечник, явно украшавший собой ранее какой-то из разграбленных русских храмов, я даже приблизительно не знал.

Причём, что смешно, этот подсвечник вполне вероятно был экспроприирован уже не по первому кругу, учитывая, сколько лет длится Смута. А так: кадила, кресты, вещи, которые я даже опознать не мог по причине отсутствия необходимых знаний. Потемневшее серебро, облупившаяся позолота, измятые тонкие листы металла, когда-то украшавшие иконы. На некоторых вещах ещё виднелись следы грубой работы по выковыриванию драгоценных камней из оправ. Варварство конечно, но что поделаешь...

Рядом же нашёлся сундук с книгами, что там за литература была, я разбираться не стал, книги в эти времена почти всегда были дорогими.

— А здесь всякая рухлядь: одежда, меха, какие-то ковры, посуда и вообще всё вперемешку, — лезть ковыряться в третьей телеге я не захотел, главное было другое. То, чего на телегах не нашлось и что там совершенно точно должно было быть. Просто исходя из банальной человеческой логики.

При этом атаман с подчёркнутой готовностью показывал трофеи, пытался всучить мне в руки то какой-то очередной подсвечник, то пистоль, ещё один колесцовый, который он якобы с главного вора снял и теперь в знак уважения хотел поднести мне «от общества».

Я некоторое время молча наблюдал за этим представлением, обернулся, мазнул быстрым взглядом по сгрудившимся в одном месте немцам Пауля, которые явно тоже наслаждались сценой и даже не скрывали улыбок. Ну а что, молодой же пацан за главного, как такого не попытаться «развести»? Сам бог велел.

Я вздохнул, почесал затылок под простой бархатной магеркой — а как же, в эти времена простоволосым никто на улицу бы не вышел даже — и повернулся к атаману.

— Всё?

— Всё, ваша королевская милость.

— Точно?

— Богом клянусь.

Я поморщился и кивнул. Никогда не был особо воцерковлённым, но вот эта манера так легко клясться богом… Подошёл к Сулиме почти вплотную и тихо сказал, так, чтобы слышал только он.

— То, что сняли с мёртвых воровских казаков, — ваше. Таков обычай, и я на него не посягаю.

Атаман согласно кивнул и улыбнулся, мол, а как же иначе.

— Но всё, что было найдено в лагере или вот на телегах, — уже моя добыча. Я об этом сразу объявил, и все меня слышали.

Улыбка с лица Сулимы медленно сползла, её место заняло выражение глубокой озабоченности: брови сошлись у переносицы, на лбу проступили морщины, даже усы его шикарные, кажется, стали торчком.

— Вы о чём, ваша королевская милость?

— Если кто по ошибке, — «по ошибке» я так выделил голосом, чтобы сомнений у собеседника, что я думаю насчёт таких ошибок, даже не возникло, — положил что-нибудь к себе в перемётные сумы, лучше вернуть сейчас. Потому что потом… Потом я буду считать, что обокрали лично меня. Я понятно изъясняюсь?

Я старался говорить, во-первых, тихо, чтобы неожиданно образовавшийся конфликт не вылез наружу, а во-вторых, как можно дольше не переходить к угрозам. Ну потому что глупо угрожать человеку, у которого в непосредственном командовании сейчас сотня головорезов-отморозков, а у меня при этом неполный десяток охраны во главе с Паулем.

Причём верность последнего как наёмника тоже имела вполне осязаемые границы, сильно не факт, что, встав перед прямым выбором, немец решит защищать меня до конца, тем более без особого-то шанса на успех. Так что никаких угроз, одно только сплошное понтование.

На пару десятков секунд повисло молчание, а на стоящих рядом и о чём-то шепчущихся нас с атаманом начали поглядывать со стороны. Учитывая, что Сулима визуально был больше меня в два раза, выглядела вся эта сценка, наверное, весьма комично. Здоровенный казак с ручищами как вёсла и какой-то пятнадцатилетний сопляк, который едва доставал ему до плеча, — со стороны действительно могло показаться, что атаман просто выслушивает очередную мальчишескую прихоть.

— Не доверяете нам? — наконец спросил атаман.

— Доверяю.

— Тогда зачем такие слова?

— Затем, что завтра я прикажу каждого казака опросить отдельно, — я приподнял одну бровь и выразительно посмотрел на собеседника. — И если выяснится, что кто-то скрыл добычу, виноват будет прежде всего атаман.

Лицо казака сделалось жёстким, словно высеченным из дерева, а из глаз пропала смешинка.

— А если никто ничего не скажет?

Я пожал плечами.

— Вы совсем плохо думаете обо мне, атаман? Что ж я за неделю пути не догадался обзавестись в вашем отряде своими глазами и ушами? Вы готовы сделать на это ставку?

Сулима нахмурился ещё сильнее, зная казацкую — назовём ее "переменчивой", чтобы не сказать грубее — натуру, всерьёз верить, что тебя не продадут при случае по сходной цене, в среде этих «лыцарей степи» мог только очень большой оптимист. Такие обычно до статуса атамана, пусть даже кошевого, не доживают.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза — казак явно просчитывал варианты, среди которых точно был и вариант с моим убийством и побегом с награбленным, но, видимо, куш там всё же был не настолько велик, чтобы объявлять войну всей Речи Посполитой, — потом атаман тяжело вздохнул, сплюнул себе под ноги и коротко бросил одному из своих:

— Тащи.

Казак нехотя подошёл к одной из лошадей и отвязал от седла невзрачный мешок, ничем не отличавшийся от другого имущества, которое таскали с собой казаки. Парой движений распустил горловину и вытащил оттуда небольшой — сантиметров тридцать на двадцать и на двадцать примерно — деревянный сундучок, заботливо обитый железными полосами для пущей крепости.

С явным усилием поставил сундучок на край одной из телег и откинул оказавшуюся незапертой крышку.

В свете восходящего на востоке солнца содержимое сундучка выглядело как сказочный пиратский клад.

Золотые цепочки, перстни, жемчужные ожерелья, другая ювелирка. Кресты, монеты, россыпь драгоценных камней, вероятно выковырянных из тех самых уже виденных ранее оправ. Отполированные тысячами прикосновений золотые поверхности вспыхивали в косых солнечных лучах, рядом холодно поблёскивали крупные жемчужины, а среди монет то и дело мелькали красные и зелёные искорки самоцветов.

Выглядело всё это завораживающе и как-то… Притягательно, что ли. Захотелось протянуть руку и потрогать золото, подавить этот порыв удалось только сознательным усилием воли, всё же есть у презренного металла какая-то власть над человеческими душами, этого не отнять.

Хотя если считать по государственным меркам, то, в общем-то, и не очень. Ну сколько это может стоить? Ну тысяч пять злотых суммарно, монет не так много, ювелирку иначе как на лом хрен продашь, камни… Тут вообще тёмный лес.

А что такое даже пять тысяч злотых? Ну пару-тройку гусар с отрядами вооружить с нуля если, причём не по самой высшей планке.

Короче говоря: для разбойничьей шайки — целое состояние, а для польского королевича и претендента на московский трон — лишь приятный приработок ко всему остальному.

Собственно, вероятно, именно поэтому атаман Сулима и решил сдать золотишко. На сотню его казаков если делить «по-братски» — а иначе смысла нет, кто-нибудь да расколется — выйдет по 10–15 злотых. Вроде и немало, приличный такой куш как для голозадого казака, но точно не сокровище всей жизни.

— Теперь верю, атаман, — была, конечно, вероятность, что Сулима вообще гений и предугадал ситуацию заранее, разделив хабар на части, чтобы что-то сдать, а что-то в итоге заныкать… Но, положа руку на сердце, я в этом сильно сомневался, да и проверить это я всё равно никак не мог.

Я кивнул и дал команду сворачиваться. Нужно было двигать обратно к основному отряду, и так, считай, целый день тут потеряли.