Глава 9

К Царёво-Займищу мы вышли 1 июля. По григорианскому календарю, конечно, было бы странно, если бы поляки использовали русское летосчисление.

Тут нужно сделать небольшое отступление и дать контекст происходящего. Со стороны Москвы на помощь осаждённому Смоленску спешила — ну как спешила, спешкой это конечно было весьма сложно назвать, "двигалась", так будет точнее — русско-шведская армия под общим командованием Дмитрия Шуйского, брата нынешнего московского царя. У него под рукой было порядка 10–15 тысяч бойцов разной степени обученности и вооружённости. Смута, как можно догадаться, не могла не пройти для Русского царства даром, наиболее боеспособные поместные сотни легли ещё в стычках с первым Лжедмитрием, а потом в войско набирали уже совсем кого придётся.

И вот передовой отряд русского войска прямо сейчас сидел в построенном около Царёво-Займища деревянном острожке, в окружении армии Жолкевского, в ожидании подхода основных сил.

Что за построенный острожок? А это была самая «модная» русская тактика против польской кавалерии: не пытаться держать её удар в чистом поле, а строить укрепления и «играть от стенки». В прошлые годы так с вполне ощутимым успехом воевал отравленный этой весной в Москве Скопин-Шуйский, ну и, видимо, брат царя решил, что он не дурнее табуретки и тоже способен повторить приём. О том, что к чужому опыту нужно ещё свою голову прилагать, Шуйскому, видимо, никто не рассказывал.

— Как вы оцениваете боеспособность русских, господин гетман? — Мы сидели в походном шатре гетмана и «обменивались мнениями». Это был ещё не тот самый военный совет, которому предстояло решить, как громить противника, но, так сказать, «предварительные консультации» перед ним.

— Как низкую, ваша королевская милость. Сброд он и есть сброд, хоть и многочисленный, собрали кого смогли, вооружили как смогли и отправили вперёд. Шведские наёмники могли бы стать ядром войска, но им задерживают жалование, и они уже сами на грани бунта, так что вряд ли будут сражаться до последнего.

Жолкевский прибывшему подкреплению в составе шести сотен конных был рад, а вот наличию меня при этих подкреплениях — вообще нет. Нет, гетман, конечно, пытался не показывать своего раздражения тем, что король прислал своего отпрыска в качестве… Кого?

Командовать я не мог, не пытался, да и полномочий мне таких никто не выдавал. В качестве соглядатая? Ревизора? Формального «лидера нации», который должен взять на себя лавры победителя русских? Так ты этих русских ещё победи попробуй, их вон как бы не два раза больше, чем поляков, ведь то, что в реальности вышел тотальный разгром, было отнюдь не предопределено.

— Вы ведь ведёте переписку кое с кем в Москве? И под Москвой? Какие там настроения? — А вот это уже была игра на грани фола.

То, что Жолкевский имел собственные «каналы» связи с русскими, мне было известно из истории, но при этом аккуратные расспросы, предпринятые мной ещё в лагере под Смоленском, выявили то, что Сигизмунд о них, в общем-то, не имеет никакого представления. Ну то есть польский король знал, что его военачальник ведет диалог с русскими боярами, но вот насчет знания о подробностях этого диалога имелись большие сомнения.

Сложно сказать, как так получилось, но, видимо, Жолкевский, действуя постоянно в отрыве от начальства, потихоньку начал чувствовать себя самостоятельной политической фигурой — а почему бы и нет, учитывая специфику польской политической системы и пример Руси перед глазами, где недавно старые порядки полетели в тартарары, а царём, пусть и всего на год, стал вообще откровенный авантюрист, — с собственными целями и интересами.

— Настроения… Настроения, ваша королевская милость, в Москве разные. Но в массе своей царя не любят и боятся.

— Это не такое уж плохое сочетание для сильного правителя, но вот для слабого… — Жолкевский в ответ на мой пассаж в стиле Макиавелли кивнул, усмехнулся и налил себе ещё вина.

Пил он мало, в отличие от многих вельмож, виденных мною в лагере под Смоленском, которые напивались в щи едва ли не каждый день. Гетман скорее даже аккуратно смачивал губы, чем действительно пил, поддерживал таким образом располагающую к себе атмосферу.

Хотя вино у него, нужно признать, было очень даже ничего. Что-то южное, я, к сожалению, в этом деле не спец: тёмно-красное, густое, терпкое, с каким-то медовым привкусом и травяным шлейфом на глотке.

На столе стояла холодная птица, несколько ломтей белого хлеба, сыр, миска солёных огурцов и блюдо с вяленым мясом — всё подчёркнуто простое, но добротное. На грубой льняной скатерти виднелись тёмные винные пятна, а рядом с кубком лежал нож с потёртой костяной рукоятью.

И вообще обстановка в шатре гетмана резко отличалась от королевской роскоши: стол походный, складной, стулья тяжёлые, с потёртыми кожаными сиденьями, сундук у стены, видимо, с личными вещами. Всё крепкое, добротное, дорогое, но не роскошное. От нагретого за день полотна шатра тянуло сухим теплом, а снаружи доносились приглушённые голоса солдат и редкое ржание лошадей.

— Когда царь проигрывает одну войну за другой, сильным он точно не кажется, — продолжил мою мысль гетман. — Василий сел на престол не по любви бояр или войска. Он сел на него потому, что в нужный день в Москве не оказалось никого более подходящего. Ну или хотя бы того, у кого имелось бы за спиной больше сабель.

Я взял ломоть хлеба со стола, но есть не стал. Просто вертел в пальцах, собираясь с мыслями, и положил обратно.

— А тушинцы?

— Устали, — коротко ответил Жолкевский. Подумал немного и развернул мысль подробнее. — Все устали. И от самого Дмитрия, и от его двора, и от его пустых обещаний, и от необходимости стоять под стенами Москвы месяцами. От того, что первоначальные успехи сменились чередой поражений и никаких изменений к лучшему не просматривается. В окружении Вора есть вполне разумные люди, которые понимают, что будущего у их… Монарха… Нет.

Судя по тому, как Жолкевский произнёс слово «монарх», он тоже считал карту тушинского Вора уже битой. Губы гетмана при этом едва заметно скривились, словно само слово оставляло у него неприятный привкус.

— Значит, готовы сменить ставку?

— Некоторые — да, хотя, конечно, не все. Кто-то связан с ним слишком крепко, кто-то слишком много награбил и боится расплаты или мести за прошлые дела. Но среди ближних к нему людей уже есть те, кто спрашивает себя, что принесёт ему завтрашний день.

— И завтра им нужен не Вор, а природный государь.

А с природными государями на Руси нынче известный дефицит, отчего вся Смута и началась. Вернее, там много факторов наложилось, однако прямо сейчас царство готово будет пойти за кем угодно, кто сподобится дать ему спокойствие и понимание будущего.

— И уже звучат разные имена… — Забавно было видеть, как Жолкевский аккуратно подводит меня к мысли о занятии московского трона. Достаточно аккуратно, чтобы «поймать на крючок» пятнадцатилетнего подростка, и недостаточно для сорокалетнего мужика из будущего. В некотором смысле свой возраст в такой ситуации можно считать преимуществом.

Гетман тем временем, не дождавшись от меня вопроса насчёт имён, был вынужден продолжить самостоятельно.

— В том числе и ваше.

Зачем я был нужен Жолкевскому в качестве царя? Возможно, он думал занять при молодом правителе должность «министра обороны» с широкими полномочиями. При слабой власти — а пятнадцатилетний подросток вряд ли может обеспечить сильную власть — вельможам всегда найдётся чем поживиться. Может хотел оставить след в истории, может был просто патриотом своей страны и считал, что такой поворот ей будет выгоден.

В любом случае на первом этапе наши желания совпадали, а уж потом… Главное, к этому моменту собственной силой обзавестись.

— Насколько всерьёз?

— Достаточно всерьёз, чтобы об этом писать в приватной переписке. Недостаточно всерьёз, чтобы за это уже умирать или хотя бы убивать.

Я невольно улыбнулся, забавные у Жолкевского формулировки, явно не глупый мужик, если бы ещё фигу за пазухой не держал так очевидно, был бы совсем душкой.

А вообще я уже начинал чувствовать, что плыву во всём этом хитросплетении интересов, тайных взаимоотношений и интриг. То есть верхний слой, в общем и в целом, был очевиден и понятен, а вот тот, что под ним… А ведь есть вероятность, что там внизу даже не один слой, и она отнюдь не нулевая. Кто бы подсказал, как правильно действовать в такой ситуации…

— Хорошая формулировка, — поскольку подсказывать мне пока никто не торопился, приходилось держать рожу кирпичом и делать вид, что я сам всё отлично понимаю.

— Есть только одна загвоздка, ваша королевская милость, Москва не примет польского наместника. Не примет католического государя, не примет латинских ксендзов в Кремле. Если кто-то думает иначе, он либо глупец, либо слишком долго слушал иезуитов.

Я промолчал, хотя это явно был выпад против Сигизмунда. Гетман, конечно, не называл имени впрямую, он же не дурак, но имеющий уши да услышит.

— Давайте сменим тему, пан Станислав. Вы сказали слово, я его услышал, не будем заводить разговор туда, где мы можем пожалеть о сказанном, — гетман удивлённо приподнял бровь, но быстро сориентировался и кивнул. — Что вы думаете о будущем сражении? Я предлагаю сверить мнения заранее, чтобы потом не выносить возможные разногласия на общий совет.

Жолкевский будто только этого и ждал, он даже как будто изменился внешне. Исчезла мягкая вельможная осторожность, какая-то расслабленность и плавность в движениях, черты лица словно заострились, а взгляд сделался цепким и хищным. По-ястребиному, что ли, даже не знаю, как это правильно описать.

Передо мной теперь сидел не сенатор Речи Посполитой, ведущий тонкую политическую игру вокруг московского престола, а опытный вояка, исколесивший всё пространство от Причерноморья до Финляндии, готовый в любой момент схватить саблю, прыгнуть на коня и повести гусар в решающую атаку.

Преображение было настолько внезапным и разительным, что я даже опешил на мгновение.

Он молча отставил кубок, поднялся, подошёл к сундуку у стены и достал оттуда свёрнутую карту. Вернее, не карту даже — грубый набросок местности, на котором углём были отмечены дорога, Царёво-Займище, русские укрепления, несколько деревень и предполагаемый путь движения армии Шуйского. Неровные линии рек извивались между условными пятнами лесов, а деревни обозначались крошечными кривоватыми квадратиками.

Мягко говоря, сомнительный предмет картографического искусства, примерно на уровне пачки «Беломорканала», но за неимением лучшего, как известно, не до жиру.

— Будущего сражения вполне может и не быть, — принялся объяснять Жолкевский, расстилая лист на столе. — Если промедлить, русские соединятся, укрепятся, закроются таборами, плетнями, выставят пушки, и тогда нам останется только стоять и смотреть, как они медленно идут к Смоленску.

— Значит, ждать нельзя, — поддакнул я, рассматривая карту.

Прошёл уже чуть ли не месяц моего нахождения в этом мире, а я так и не смог для себя решить окончательно, как относиться к предстоящему разгрому русских сил под Клушином.

Вернее, подсознательно с тем, что воевать придётся против своих, я уже смирился, вопрос стоял в другом. Какой исход битвы для меня будет наиболее оптимальным и как его достичь?

С одной стороны, тот разгром, который учинили поляки русским и шведским полкам в моей истории, открывал мне прямую дорогу в Москву — что делать в первопрестольной, это другой вопрос, но будем решать проблемы по мере их поступления, — с другой — отдавать все лавры и трофеи Жолкевскому очень не хотелось.

Плюс поляков неплохо было бы притормозить немного, чтобы потом, когда — «если», но всё же — я надену шапку Мономаха, их влияние на меня не стало определяющим. Потому что иначе можно закончить, как Лжедмитрий под номером один. А вот этого уже совсем бы не хотелось.

В идеале русские и поляки должны были бы друг друга хорошенько потрепать с последующей победой войск Речи Посполитой, но без резни. В идеале — взять побольше русских в плен, захватить обоз, казну и перевербовать на свою сторону русских воинов. Это могло бы решить для меня вообще все проблемы на первом этапе.

Вот только как это сделать на практике — это вопрос из вопросов.

— Основные силы Шуйского идут отсюда. — Палец гетмана лёг на дорогу восточнее Царёво-Займища. — Московиты уверены, что мы заняты острожком, там укрылось тысячи четыре-пять стрельцов, служилых людей и другого ратного люда. Оставлять у себя в тылу укреплённый русский отряд — это большой риск, но не делать ничего — гарантированное поражение.

— И вы хотите рискнуть, пан Станислав?

— Хочу!

Сказано это было с поразительной простотой, как будто речь шла не о генеральном сражении, которое должно было определить ход войны — а возможно, и вообще последующую историю государств на столетия, — а о походе в соседнюю наливайку «за второй».

И в этой простоте, надо признать, было что-то такое… Внушающее уверенность в том, что Жолкевский знает своё дело и ему в плане управления войском можно доверять. Наверное, на практике всё было сложнее, и тут на меня давило послезнание о том, что эта авантюра в итоге увенчается полнейшим успехом, но здесь и сейчас гетману вот прямо хотелось верить.

— И в чём план?

— Выйдем из лагеря ещё до рассвета, в темноте сблизимся с русскими, перебежчики говорят, что у них с дозорной службой совсем беда, и с рассветом ударим, пока московиты ещё не проснулись.

И вот тут, в этот момент, когда я разглядывал карту — слишком громкое слово для этой примерной схемы, на которой были отмечены ближайшие речушки, деревни, дорога и участки, заросшие густым лесом, — мне и пришла в голову идея.

Нет, не так — ИДЕЯ.

— Послушайте, пан Станислав, мне нравится ваш план, он одновременно достаточно дерзкий, чтобы удивить противника, и при этом достаточно реалистичный, чтобы не казаться безумным. Но как насчёт того, чтобы его немного усовершенствовать? — Жолкевский заинтересованно приподнял бровь. — Русские ведь не знают о моём приходе, давайте это используем…