Глава 10-2

Спокойствие оборвалось самым жёстким и при этом ожидаемым образом. Где-то там, вдалеке за деревьями, бахнул выстрел. Одиночный. Собственно, на таком расстоянии он звучал как едва слышный хлопок, лишь чуть-чуть выделяющийся на фоне обычного лесного шума, я даже с непривычки и не понял, что это, только по тому, как вокруг засуетились воины, понял, что началась потеха.

— Рано как-то, — с тревогой глядя на восток, где солнце ещё даже не показалось над горизонтом, покачал головой региментарь. — И странно. Одиночный выстрел. С чего бы это?

— На русский дозор нарвались, — предположил я, стараясь держать лицо.

В отличие от поляка я как раз подоплёку этого одиночного выстрела прекрасно знал. Это я тайно ещё вечером отправил Фёдора Оболенцева вперёд с наказом спрятаться где-то и на рассвете подать знак, чтобы русские войска проснулись чуть раньше и имели чуть больше времени на подготовку к отражению атаки.

Это была, конечно, очень рискованная затея, если бы кто-то узнал о моей диверсии, даже статус королевича бы не помог. А с другой стороны — как это доказать? Моё слово против слова вчерашнего перебежчика, я всегда мог бы сказать, что ничего не знал, а Оболенцев сам решил предать моё доверие и сбежать к московитам, так что тут, в принципе, у меня оборонительные позиции были крепкими.

Другое дело, что таким образом можно было сдуру совсем историю поменять. Подготовятся русские, успеют оборону наладить, отобьют все атаки Жолкевского, и что мне тогда делать? Шуйского тогда не свергнут, Семибоярщина не возьмёт власть, а Владислава не позовут на царствие. И мне придётся реально готовиться к тому, чтобы оставшуюся жизнь провести в Польше. Сомнительная перспектива.

Но я всё же рассчитывал, что лишние полчаса-час кардинально поменять обстановку не смогут. Слишком там было много факторов, которые буквально кричали о нежелании простых воинов умирать за Шуйского. Может, они всё же посопротивляются немного для виду, но когда в тылу у них возникнет вся «армия Сигизмунда»…

Все эти мысли я уже прокручивал на ходу. Мы вскакивали на лошадей, быстро вновь сформировали колонну и двинули вперёд, туда, где вскоре после одинокого первого выстрела похожие на отдалённые раскаты грома хлопки начали сливаться в один сплошной гул. В голове был тотальный сумбур, но времени на рефлексии — к счастью, пожалуй — уже просто не оставалось.

— Не торопимся, — Дембинский раздавал последние наставления сотникам и полусотникам. — Нужно дать московитам время покинуть лагерь и только потом атаковать, поэтому идём лёгкой рысью, бережём лошадей, их силы нам ещё сегодня понадобятся.

«Либо чтобы догонять убегающих, либо чтобы драпать самим», — мысленно закончил мысль региментаря я, хотел было крикнуть что-то ободряющее, но подумал и промолчал. А что им кричать, не «Ещё Польска не згинела» же? Не поймут, чего тут Польше «згинать»? Короче говоря, тот случай, когда больше молчи — за умного сойдёшь.

Скачка в сторону места сражения заняла минут двадцать. По мере приближения к русскому лагерю шум сражения становился всё громче и громче. Среди слившегося в единое целое гула выстрелов начали прорываться отдельные «басовые» ноты — это, видимо, били пушки. Потом стало возможно различить крики и звуки ударов. Это перестало походить на звук приближающейся грозы, и я даже затрудняюсь с чем-то сравнить, разве что на новогоднюю канонаду салютов и фейерверков было отдалённо похоже.

Тропа вывела нас на невысокий холм, и я впервые смог увидеть хоть что-то. Не само поле боя, его от нас всё ещё скрывали разросшиеся по берегам речки Вдовки заросли, однако отсюда уже было видно, как над верхушками деревьев поднимались клубы белёсого дыма, а чуть правее висело полупрозрачное буроватое пылевое облако.

Когда читаешь про сражения в учебнике истории, всё кажется на удивление простым: вот армия номер один, вот армия номер два, эти идут сюда, эти туда, вот стрелочки на карте, тут они встретились, одни победили, другие проиграли, вот ещё стрелочки с отступлениями и дальнейшими манёврами. И привычный вид сверху во всяких «реалистичных стратегических играх» только поддерживает данное ощущение.

А тут не было видно ничего. Вот прям по буквам: Нина-Игорь-Харитон-Ульяна-Ярослав! Как в такой ситуации можно управлять боем или вообще хоть как-то реагировать на изменение ситуации? Непонятно.

Навстречу колонне из-за поворота тропы внезапно вылетели разведчики. Кони в мыле, на лицах явное возбуждение, эти люди уже мысленно там — в бою.

— Ваша королевская милость!

— Ну? — Вот в такие моменты все эти титулования были вообще не к месту.

— Бой уже идёт! — Докладывать взялся молодой казак с бритым лбом и роскошными завёрнутыми за уши усами. Колоритный персонаж, хоть прямо отсюда Репину отправляй с натуры полотно писать.

— Это я и без тебя слышу.

— Московиты поднялись раньше времени, уже вышли из лагеря. Наши налетели, рубят. Московиты отстреливаются, — казак изъяснялся на странном суржике, смеси польского, русского и малороссийского, вставляя к месту и не к месту немецкие слова, что намекало на богатую биографию.

— Шведы? — Действия шведского корпуса могли в этом сражении стать определяющими.

— Не видать, государь.

— До неприятеля?

— Сажени три-четыре сотни.

То есть метров пятьсот-шестьсот, фактически на расстоянии одного броска, только через речушку переправиться и алга, как говорится.

Я повернулся к Дембинскому — тот согласно кивнул и дёрнул за рукав сидящего рядом трубача.

— Играй «К атаке!» — Это был «кодовый сигнал», по которому наши «засадные трубачи» должны были тоже начать «радиоигру». Начать произвольно отдавать различные команды, создавая видимость присутствия на этом фланге относительно большого войска. И пусть противник сам придумывает, как десять тысяч поляков могли оказаться в этих краях незамеченными русской разведкой. Хотя какая там разведка...

Сам же достал один свой пистоль из седельной кобуры, проверил ещё раз колесцовый замок, проверил второй пистоль, немного нервно проверил, как сабля вылезает из ножен, и в этот момент рядом нарисовался Пауль, чьи люди аккуратно меня окружили и оттеснили в сторону от проходящей колонны.

— Ваша королевская милость, ваше место в тылу, в бой я вас не пущу, — немец явно имел какие-то свои инструкции от Сигизмунда, да я и сам, в общем-то, не торопился подставлять голову под пули.

— Пауль, — я повернул к нему голову, стараясь говорить спокойно, хотя голос почему-то всё равно сел и звучал немного необычно. — Если ты всерьёз предполагаешь, что я сейчас собираюсь вырваться вперёд с саблей наголо и лично грудь в грудь рубиться с московитами, то ты обо мне слишком плохо думаешь.

— Я думаю о вас ровно то, что положено думать человеку, отвечающему за вашу жизнь, — невозмутимо ответил немец. — Пятнадцать лет, горячая кровь, первая большая битва. Видел я немало таких, для многих из них никогда не наступало шестнадцать.

Ну что тут скажешь, Пауль прав, он ведь не может предположить, что мне внутри больше сорока, а тело это вообще чужое фактически.

— Я не полезу в первую линию, но видеть происходящее должен. Поэтому оставаться тут, когда мои люди сражаются там, я совершенно точно не собираюсь.

Пауль несколько секунд смотрел на меня, потом коротко кивнул.

— Хорошо. Но если я скажу назад — вы едете назад.

— Договорились.

Разумеется, я лукавил. Вернее, не то чтобы впрямую врал, скорее оставил себе простор для манёвра, чтобы потом за прямую ложь извиняться не нужно было. Впрочем, кажется, немец это прекрасно понял, потому что посмотрел на меня так, будто мысленно уже прикинул, как именно будет хватать королевича и тащить прочь в случае необходимости. Уверен, что если для этого ему придётся пустить в ход силу, то за немцем не заржавеет.

Тем временем вокруг началось то, что нормальный человек назвал бы бардаком, а местные командиры — на громкое имя «офицеры» они, на мой взгляд, совершенно не тянули — развёртыванием в боевой порядок.

Гусары, выдвинувшиеся вперёд, перестраивались из растянутой походной колонны в нечто похожее на линию, казаки уходили левее, к редкой полосе кустарника, где им было удобнее действовать россыпью. Слышались резкие окрики, фырканье лошадей и торопливый лязг вынимаемого из ножен оружия.

Трубачи, получив сигнал, уже начали свою часть спектакля. Сначала один «музыкальный инструмент» справа, потом второй значительно левее, потом где-то за спиной короткая серия сигналов, ещё один ответ с опушки, ещё два — из низинки у ручья.

Наверное, все эти сигналы имели какое-то реальное значение в польской армии, но для меня это выглядело странной какофонией длинных и коротких трелей. Такая себе аналоговая азбука Морзе.

Если не знать, что всё это исполняет команда — назовём её компактной, чтобы не применять более грубых слов, — из пары десятков специально разосланных людей, вполне можно было решить, что там в тумане разворачиваются полки, выходит на позиции артиллерия, хоругви изготавливаются к бою, целая армия, скрытая до времени от глаз, надвигается, закрывая кольцо окружения и возвещая тем самым о скорой гибели войск Русского царства. Я чуть было сам не поверил.

Ещё через пару минут уже развёрнутая для атаки гусарская хоругвь — а вслед за ней и мы с охраной — выехала на открытое пространство, откуда уже непосредственно было видно противника.

Русский лагерь стоял чуть правее, представляя собой беспорядочное нагромождение телег, шатров и каких-то наспех сооружённых заграждений. Причём последние, судя по всему, прикрывали только фронт, атаки на нашем направлении Шуйский, видимо, не ждал совершенно.

Между нами и лагерем тянулась низина, прорезанная ручьём, местами заросшая кустарником, местами превращённая в вытоптанное сотнями копыт отвратительное месиво.

Вдали справа, почти на пределе видимости, скорее угадывались, чем были реально видны, сошедшиеся в схватке войска. Над полем боя висела густая пороховая — и не только, что-то там, наверное, горело, во всяком случае, поднимающиеся вверх столбы чёрного дыма на это намекали вполне явно — дымка, периодически из этой серой массы вырывались отдельные яркие вспышки — залпы пехоты или пушек, — после чего всё вновь заволакивало новыми порциями белёсого «молока».

Ближе к нам творилось что-то менее масштабное и куда более прозаичное: с появлением на берегу Вдовки — собственно, первые ряды наших гусар прямо сейчас эту речушку, и так неглубокую, так ещё и обмелевшую по летнему времени сверх всякой крайности, активно форсировали — по лагерю противника начали расходиться первые волны паники.

Несколько сотен пеших людей, чью «полковую принадлежность» я различить не смог бы даже под страхом смертной казни, прямо сейчас пытались стянуть телеги в некоторое подобие укрепления, за которым можно было бы укрыться. Кто-то куда-то бежал, что-то кричал, какие-то явно начальственные люди махали руками, пытаясь изобразить оборону из ничего.

Несколько десятков верховых рванули было в сторону гусар, но, не доехав пару сотен метров — наши ударные сотни уже к этому моменту оказались на том берегу и начали набирать разгон для таранного удара, — завернули в сторону и, нахлёстывая лошадей, рванули прочь, видимо, трезво оценив свои перспективы в прямом столкновении с польской «кованой ратью».

Гусарская хоругвь ударила по защитникам русского лагеря так, как умели бить только поляки в эти годы, — мощно и бескомпромиссно, не оставляя неподготовленному противнику ни единого шанса, переворачивая ход битвы в одно мгновение.

Надо отметить, что основной «метой» использования кавалерии в эти годы был не таранный удар, а стрельба. Классические европейские рейтары, вооружённые пистолетами, подъезжали к пехотному — в первую очередь копейному, который как раз для таранной кавалерии был практически неуязвим, — строю и начинали обстреливать его с безопасной для себя дистанции используя прием конного караколлирования. Очень эффективно против медленной не стреляющей пехоты, не способной фактически ничего рейтарам противопоставить.

Гусары же действовали иначе — одновременно «по старинке» и «по-новому», в будущем уже в XVIII и XIX веках европейская кавалерия вновь вернётся от преимущественно стрелковой тактики к ударной, так что тут гусары, можно сказать, были самой прогрессивной кавалерией чуть ли не всего мира. Жаль только, очень дорогой.

Я видел это со стороны, с небольшого пригорка, куда меня «оттеснил» Пауль со своими немцами. Охранник тоже был не дурак — «надо смотреть — смотри, но приближаться слишком сильно всё равно не позволю».

Линия всадников, мгновение назад растянутая и неровная, вдруг словно собралась в кулак, опустила копья — те, у кого они были, — и врезалась в копошащуюся у телег толпу. Оттуда попытались затормозить атаку залпом из пищалей, но гусары, кажется, этого вовсе не заметили, с тем же успехом можно было бы пытаться остановить набравший ход локомотив мухобойкой.

Звук был такой, будто кто-то уронил гору посуды с колокольни. Треск, лязг, крики, ругательства, звон клинков — и первая шеренга импровизированного обозного охранения просто перестала существовать. Её тупо смело и втоптало в землю. Страшная смерть.

— Вперёд, держаться за линией! — гаркнул Пауль, вырвав меня из какого-то нашедшего на меня созерцательного состояния, и его немцы потащили меня вниз с холма, держа плотным кольцом.

Мы неторопливым шагом «форсировали» речушку. Вдовка, как уже упоминалось, к середине лета обмелела до смешного, вода стояла едва выше бабки коню, однако дно было топкое, а берега уже окончательно разбиты сотнями и тысячами копыт, что превратило их в настоящее болото.

Получилось вполне себе препятствие, пара лошадей даже умудрилась поскользнуться, всадники падали в отвратительную жижу — на окраине многотысячного лагеря чисто быть не может по определению, люди, лошади, все они гадят тоннами каждый день, так что купаться во всём этом совершенно точно желающих бы не нашлось, — вставали, матерились под смех товарищей, пытались поднять лошадей и вновь залезть в седло.

И вот тут я наконец почувствовал себя не отстранённым наблюдателем, а в некоторой степени участником событий. Вокруг творился хаос, описать который словами просто невозможно.

Дым. Я не ожидал, что его будет столько и что он так слепит, глаза тут же начали слезиться, а в горле как будто кусок наждака застрял. В фильмах про войны XVII–XIX веков после залпов порохового оружия образуется весьма компактное облачко дыма, которое тут же сносит в сторону, не сильно мешая обзору. Хрена с два, оно всё продолжало висеть над лагерем полупрозрачной белёсой пеленой, ограничивая дальность прямого взгляда двумя-тремя сотнями метров. Дым въедался в одежду, оседал горьким налётом на языке, а каждый вдох отдавался неприятным жжением в груди.

Трупы везде. В основном русские, хотя и польские тоже нет-нет да и попадались. Они валялись вповалку, часто сжимая так и не выпущенное из рук оружие, с разбитыми головами, порубленными туловищами. Кто-то ещё пытался шевелиться, кто-то стонал, кряхтел, подавал другие признаки жизни, и, что самое страшное, всем остальным на эту картину было плевать.

Только один из немецких охранников по жесту Пауля спрыгнул на землю, вытащил из ножен длинный кавалерийский палаш и принялся спокойно и деловито добивать раненых. Видимо, чтобы в спину никто случайно нам не пальнул.

От такой нечеловеческой рациональности у меня к горлу подкатил ком, я натурально почувствовал, как съеденное ещё ночью вяленое мясо попросилось обратно «на волю».

— Пауль, может, не нужно убивать всех? Я же говорил, мне нужны пленные, чтобы потом использовать их в походе на Москву.

— Ваша королевская милость, поверьте опытному солдату, прошедшему не одну кампанию, — видимо, моё лицо к этому моменту было уже достаточно зелёным, чтобы вызвать снисходительную улыбку опытного в таких делах Пауля, — эти пленные уже никуда не пойдут отсюда. После того как по тебе копытами прошлась гусарская хоругвь, самое милосердное, что можно получить, — это удар клинком, обрывающий мучения.