Глава 1

Пришёл в себя я как-то совсем буднично. Даже не сразу понял, что вокруг что-то не так. Осознание пришло спустя несколько минут. Кровать не моя. И постельное бельё. И уж точно мне не пришло бы в голову отказаться от привычного зимнего «тяжёлого» одеяла в пользу какой-то странной накидки на меху. На меху? Какого хрена!

Я открыл глаза и рывком сел на кровати. На мою привычную спальню в съёмной однушке обстановка вокруг была не похожа совершенно. Тотально, я бы даже сказал. Здоровенная кровать под балдахином, какие-то сундуки у стен, небольшой столик, стул. Масляная лампа давала немного непривычный, неровный, слегка пляшущий свет, отбрасывая во все стороны причудливые тени. Тяжёлые складки балдахина терялись в полумраке, а откуда-то снаружи доносился приглушённый гул, на который я поначалу даже не обратил внимания.

На столе умывальный прибор, как будто вытащенный из какого-то краеведческого музея: расписанный тазик и кувшин с высоким горлышком, кусок полированной железки, видимо выполняющий роль зеркала. На полу толстые, явно дорогие ковры. Я всегда к этому предмету обстановки относился со скепсисом, но конкретно эти представители ворсистого искусства даже на вид выглядели дорого.

На дальней стене крест и какие-то явно религиозного характера причиндалы. Я почему-то, глядя на крест, автоматически перекрестился. Причём по-католически, слева направо. Собственно, и сам крест был явно католическим, тут противоречие отсутствовало. Но я-то был православным! Не самым ярым, больше рассматривающим религию как пласт культуры и посещающим церковь в среднем раз в год, чтобы «куличи посвятить», но православным. Так какого же хера!?

И тут мой взгляд упал ниже, на ту руку, которой я крестился, и на всё остальное, что было к этой руке приклеено. И вот это уже едва ли не заставило меня закричать в ужасе: тело было мало того что не моё, так ещё и откровенно подростковое. Нет, я в свои почти сорок тоже ещё не совсем в эталонного скуфа превратился, держал себя в форме, мышцы опять же из-за занятий спортом имелись в разных нужных местах, но общую-то потасканность никуда не денешь. Морщины всякие, мозоли… Хотя мозоли и у этого тела вполне имелись. Судя по состоянию рук, данный персонаж совсем не чужд был размахиванию всяким заточенным железом, очень уж характерные кожные утолщения. У легкоатлетов, например, которые на перекладине крутятся, совсем другие. Да и ладони были не по-детски крепкими, с хорошо заметными следами регулярной работы с оружием.

А ещё шрама на ноге не было. Его я по молодости во время излишне активной фехтовальной тренировки получил и потом полгода хромал, ну и метка осталась на всю жизнь. А тут чистое бедро, ни следа этого давнего повреждения.

Я откинул одеяло и встал. Все полагающиеся органы чисто визуально имелись в наличии. Ну хоть не в девушку меня закинуло, и то слава богу — я вновь машинально перекрестился по-католически, но на этот раз не стал акцентировать внимание на данной детали: потом разберёмся. Ну и странная длинная рубаха, в которой спал реципиент, тоже вызывала вопросы. Впрочем, вопросов было вообще сильно больше, чем ответов.

Подошёл к «зеркалу». На меня с той стороны смотрел вполне себе складный подросток лет пятнадцати. Среднего роста, с правильными чертами лица и едва заметно начавшими пробиваться над верхней губой усиками. Теми самыми, которые вызывают гордость у самого подростка и являются предметом для шуток всех окружающих мужчин постарше. Тёмные волосы, гладкая кожа, совершенно незнакомое лицо. Я повертел головой, попробовал состроить пару гримас и убедился, что отражение исправно повторяет все мои движения. Увы, никакого подвоха.

А ещё было шумно. Я только сейчас это понял, но ограждавшая пространство ткань по бокам и сверху была не странными обоями, а собственно, стенами и потолком. Судя по всему, это был какой-то большой шатёр, чем и объясняется шум: там снаружи явно тусила целая куча народу. Ржали лошади, где-то в отдалении кто-то ритмично стучал железкой по железке, от криков и разговоров стоял этакий смешанный, трудноразличимый гул, плохо заглушаемый мягкими стенами шатра.

И пахло. Очень странно. Навозом, летом, костром, чем-то съедобным. Всё это смешивалось в густой, совершенно непривычный для городского жителя запах, в котором не было ни малейшего намёка на автомобильные выхлопы, асфальт или бытовую химию. Как в деревне, когда бабушка варила свиньям еду на открытом очаге. От тех далёких воспоминаний по позвоночнику прокатились мурашки, впрочем, я быстро совладал с накатившей ностальгией, сейчас для неё было совершенно не время. На кону стоял тот самый сакраментальный вопрос: «Что делать?»

Впрочем, тело и тут мне помогло, дав направление, в какую сторону двигаться. Видимо, его хозяин повторял утренний ритуал слишком много раз и успел выработать привычку. Подошёл к кровати: рядом лежал подготовленный комплект одежды. Широкие штаны, не шаровары, в каких любят показывать казаков, но явно кавалерийского типа. Расшитый золотом и даже на вид очень богатый, длинный, ниже пояса, камзол, плотный, с застёжками спереди. Сел как влитой, явно по фигуре хозяина подгонялся, а не в ближайшем секонд-хенде купленный. Пояс тоже весь расшитый какими-то узорами, попеременно цветочными и геометрическими. Как его завязывать, было не совсем понятно, но и тут механическая память рук не подвела, изобразив какой-то сложный узел, повторить который я бы с первого раза и не взялся, а вот дальше…

— Ух ты… Какая цаца…

К стойке кровати была прислонена сабля в богатых, украшенных золотом и камнями ножнах. Я, даже не пытаясь сдерживаться, ухватил рукоять и выдернул клинок наружу. Стальная полоса тускло блеснула в свете масляной лампы. Длинное лезвие, под метр длиной, сразу намекало на кавалерийское назначение данного оружия, в пешем строю такой махать не слишком удобно — длинновата. Зато рукоять удобная — массивная, но при этом простая гарда в виде загнутой под прямым углом передней части крестовины, навершие слегка загнуто вперёд, образуя этакий уступ, упрощающий широкие рубящие удары с оттягом.

Я прямо вот так, стоя на ковре, сделал несколько фехтовальных движений. Удар в первый сектор, финт, тычок в восьмой. Удар сверху слева, справа и потом немного понтовая и редко применявшаяся в реальном бою, но красиво выглядящая мельница над головой. Воздух негромко свистнул под рассекающим его клинком, а тяжёлая ткань балдахина едва заметно колыхнулась от движения. Сабля лежала в руке как влитая, и, что было особо приятно, тело явно знало и умело работать с этим оружием, все нужные мышцы и связки отрабатывали как и положено.

— Прекрасное оружие, хотя я бы, конечно, предпочёл нормальную шпагу, — пробурчал я себе под нос.

Судя по оружию, меня занесло куда-то в XVI–XVII век, потому что со второй половины XVII века сабли начали потихоньку уменьшаться и в длине, и в массивности, да и изгиб становился меньше. Развитие огнестрела потихоньку отталкивало «белое оружие» на второй план, его чаще носили для статуса, а не для реального боя. Опять же фехтовать таким веслом достаточно сложно, а реальное использование холодного оружия всё больше уходило с полей сражений в плоскость защиты собственной чести. Боевая сабля превратилась в дуэльную, а потом и в церемониальную шашку, потеряв по дороге тяжёлую и дорогую гарду.

Я попытался прицепить саблю к поясу, но понял, что сначала нужно обуться, и вот тут у меня возникли определённые проблемы. В качестве обуви мне были предложены тяжёлые ботинки с массивными желтоватыми — золотыми, что ли, или просто позолоченными — пряжками и… Обмотки? Портянки? Чёрт его знает, что это такое и как этим пользоваться.

Я покрутил в руках длинную полосу ткани, примерился было намотать её на ногу, но быстро понял, что с таким подходом рискую стереть о сползшую портянку, все что только можно. Эх, где мои привычные носки?

И в этот самый момент кусок шатра в одном месте сдвинулся в сторону, и внутрь вошёл какой-то немолодой бородатый дядька в куда более простой одежде, нежели та, что была на мне. Мужик был крепкий, широкоплечий хоть и не слишком высокий, с обветренным лицом и густой бородой, в которой уже заметно пробивалась седина.

— Wasza Książęca Mość już wstał? Po co Wasza Miłość sam się ubiera? Trzeba było mnie zawołać, zaraz bym pomógł, — произнёс бородач по… Польски, судя по набору звуков, и тут я с удивлением понял, что знаю этот язык. Странное ощущение. Это был не встроенный в мозг переводчик, нет, я действительно прекрасно понимал то, что мне говорят, как носитель языка. Бородач назвал меня королевским высочеством и предложил свои услуги в деле утреннего туалета. Это было немного странно, учитывая, что последние лет тридцать пять в этом плане я как-то обходился собственными силами.

— Слей воды для умывания, Казимир, и помоги обуться, — совершенно на автомате ответил я тоже на польском.

Это было ещё более странно, чем понимание языка, который ты никогда не учил. Ну потому что польский всё же родственен русскому, да и малороссийское наречие я тоже в принципе понимал, спасибо всё той же бабушке, а там и до польского не так далеко. А вот говорить на незнакомом языке я бы не смог даже под страхом смертной казни. А поди ж ты.

— Сейчас, конечно, — слуга, а это был очевидно именно он, тут же просеменил к умывальному столику, схватил кувшин и быстро-быстро покинул шатёр, очевидно отправившись за водой, при этом я остался наедине с собой и предметами быта… А я даже слабо представляю, какого они столетия.

Быстро подскочил и принялся в темпе вальса изучать содержимое сундуков и прочих ящиков, которые имелись в моей спальне. Если хозяин тела был «королевским высочеством», то есть принцем, то рубль за сто, у него имелись какие-то документы, письма, хоть какой-то текстовый материал, изучив который можно было получить больше информации о происходящем вокруг. Надеяться, что знания будут всплывать в голове сами, как уже появившийся сам собой польский язык, — это конечно хорошо, но не слишком надёжно, я всё же предпочёл бы разобраться в том, куда меня занесло, самостоятельно.

Шмотки, шмотки, какая-то утварь, барахло, всё не то. А вот!

Наконец один из сундуков порадовал меня «печатной продукцией». Первым, что логично, нашёлся молитвенник, в богатом окладе, с золотыми уголками… Им тут что, некуда девать драгоценности, что они золото повсюду лепят… Хотя если реципиент королевич, то конечно…

Молитвенник оказался ожидаемо на латыни, впрочем — что опять же несказанно обрадовало — этот язык я тоже, оказывается, знал. Причём не в университетском объёме, чтобы знать, что «Lingua latina non penis canina» правильно произносить как «Lingua latina non penis canis est», а по-серьёзному. Судя по всему, подростка дрючили мёртвым языком без всяких скидок.

Быстро осмотрев форзац и нахзац и не обнаружив никаких дарственных или других интересных в данной ситуации надписей, я принялся шарить по сундуку дальше. Какие-то тетради, с учебными по виду записями, сделанными красивым каллиграфическим почерком, дальше пара учебников — по математике и по словесности, «Записки о Галльской войне» Цезаря, тоже на латыни и тоже без дополнительных опознавательных знаков, и на самом дне небольшая шкатулка, закрытая на солидный с виду навесной замок.

Шкатулка была деревянная, тёмная, с потемневшими от времени металлическими накладками по углам. Не сказать чтобы особенно красивая, зато достаточно крепкая, чтобы сразу возникло желание узнать, что именно в ней прячут.

Так, где может быть ключ от такого замка? Я немного панически оглядел «комнату»: шмотки, сундуки, ничего похожего на сейф или какой-то секретер, где можно хранить мелочёвку. Карманов на одежде тоже не завезли, кстати, интересная мысль, они вроде в эти времена совсем не распространены, вполне себе тема для прогрессорства…

Тряхнул головой, отгоняя несвоевременные мысли, ну какие нахрен сейчас карманы? Похлопал себя по поясу, вернулся к приготовленной одежде и под верхней «курткой» — «кунтуш», всплыло из глубин сознания слово, а то, что уже на мне, не «камзол», а «жупан», и мне очень повезло, что хозяин тела был не модником, потому как он вполне мог иметь длинные, чуть ли не до земли, рукава, те самые, которые породили присказку про работу «спустя рукава», — обнаружился мешочек с всякой мелочью. Какие-то монеты, их изучение я оставил на потом, и, собственно, ключ нашёлся тут же.

Вскрыл шкатулку, в ней, судя по всему, хранилась личная переписка королевича. Так-так-так… Развернул первое попавшееся письмо — которое оказалось на трёх листах, это вам не в мессенджере «палец вверх» собеседнику кидать, всё серьёзно — и сразу скользнул глазами вниз.

И да. Подпись и дата тут имелись: «Zygmunt, z Bożej łaski król polski etc.» и дата 8 октября 1609 года. И гербовый оттиск с польскими орлами и небольшим пшеничным снопом в центре, который, собственно, и дал имя «нашей» фамилии. Ваза.

Я ещё раз посмотрел на дату. Потом на подпись. Потом снова на дату, словно поставленные в конце документа цифры за полсекунды могли каким-то чудом измениться. Не изменились.

Ну как минимум с личностью реципиента мы, кажется, разобрались, а вот что делать дальше…