Глава 5-1

— Насколько серьёзно вы настроены, ваша королевская милость, присоединиться к войскам гетмана Жолкевского?

— Максимально серьёзно, господин канцлер, — всё же не стоит недооценивать предков, пусть они были местами менее образованными, имели специфический взгляд на мир, но идиотов среди власть предержащих тут было, пожалуй, даже меньше, чем в нашем времени. Ну, во всяком случае, субъективно мне так показалось. — И судя по вашему приглашению, это желание нашло отклик среди… Кого?

— Об этом мы ещё поговорим чуть позже, а пока я бы хотел прояснить для себя, как вы видите расстановку сил на данный момент.

Записка от литовского вельможи с просьбой посетить его в собственном шатре пришла ко мне вместе с молчаливым слугой на третий день моего попаданства. Видимо, просьба отправиться на восток к Жолкевского была услышана кем нужно, обдумана и признана заслуживающей внимания. Впрочем, пришлось отдельно по этому поводу интересоваться у Сигизмунда, насколько такой визит будет уместен, ещё не хватало с «папенькой» рассориться раньше времени, совсем это нам ни к чему.

А вообще дни проходили достаточно однообразно, если это слово вообще применимо по отношению к человеку, который на четыреста лет в прошлое неожиданно для себя ухнул без всякой к тому моральной или физической подготовки. Я учился, фехтовал, выезжал на охоту — сомнительное мероприятие, учитывая, что за восемь месяцев всю дичь в округе армия выбила напрочь и специально для короля бедных кабанов везли сюда на телегах, не охота, в общем, а онанизм сплошной — участвовал в пирушках. Один раз развлёкся, наблюдая за дуэлью двух повздоривших шляхтичей, которые решили выяснить свои разногласия на саблях, один раз прилюдно повесили какого-то бедолагу, причём я так даже и не понял — да и не пытался понять — за что. То есть повесили за шею, конечно, — отвратительное зрелище, мне этого никогда не понять, наверное, — но вот что послужило причиной… До сих пор перед глазами стояли дёргающиеся над землёй ноги и равнодушные лица наблюдавших за казнью солдат.

— Я думаю, что смысла в осаде Смоленска не так много. Крепость мощная, хорошо укреплённая, взять её штурмом, как уже показал опыт, сложно, осада может ещё год длиться, мы огромное количество солдат от болезней потеряем, стоя под стенами города, — Сапега благожелательно кивнул, предлагая продолжать.

Во мне в этот момент боролись два чувства. Во-первых, осторожность: высовываться было просто страшно, чёрт его знает, к чему моя самодеятельность может привести. А во-вторых, понимание того, что нужно действовать активнее. До Клушина осталось всего ничего, нужно за эти две-три недели определиться хотя бы примерно со своими потенциальными союзниками и соскочить с известных исторических рельс. И получается, что второе соображение в связи с нехваткой времени брало верх над первым. Нет, будь у меня лишних полгода, я бы, конечно, постарался вжиться в роль более основательно, однако точка бифуркации приближалась стремительно и откладывать резкие движения было просто некуда. Не начнёшь суетиться уже сегодня, завтра возможность будет упущена. Как пелось в мультике: «Шанс, он не получка, не аванс, он выпадает только раз», — и это был как раз тот самый случай.

— И что? — Подбодрил меня литвин, видя, что я на мгновение замолчал.

— Будь моя воля, я бы оставил под стенами только блокирующий отряд и повёл армию на восток.

— Однако его королевская милость видит ситуацию иначе, — Сапега чуть склонил голову, продолжая изучать меня внимательными, почти неподвижными глазами.

Шатёр литовского «премьер-министра» выглядел немного странно. Он больше напоминал рабочий кабинет: массивный стол, стулья, какой-то шкаф с кучей ящичков в углу, всё те же любимые местными сундуки, явно не шмотками набитые. На столе громоздились аккуратные стопки бумаг, придавленные тяжёлыми бронзовыми подсвечниками, а рядом лежала развёрнутая карта с россыпью мелких пометок сделанных разными цветами. Страшно даже представить, как всё это перемещается при необходимости, обозы, наверное, у польской армии километровые.

— Я не претендую на то, чтобы оспаривать видение его королевской милости, однако гетман Жолкевский пишет, — мне удалось получить разрешение знакомиться со сводками из передовой армии, которые раз в пару дней приходили под Смоленск, так что можно сказать, что я был в курсе самых последних новостей «с фронта», — что у противника существенное преимущество в силах…

— Поверьте, Владислав, — в самом начале разговора мы договорились общаться «без чинов», дабы было проще и мне, и ему, — каждый военачальник всегда жалуется, что у противника больше сил. В случае победы он будет героем, в случае поражения на него обрушится меньший гнев правителя. Так что как раз тут ничего необычного нет, и ваш отец, конечно, тоже это знает. Жолкевский пишет, что у московитов едва ли не пятьдесят тысяч солдат против его семи, но будь это правдой, противник уже двигался бы напрямую к Смоленску, не обращая внимания на угрозу нашей передовой армии.

— Я это понимаю, — я кивнул, соглашаясь с озвученным аргументом, — как понимаю, что при наличии таких сил Москве не было бы смысла заключать какие-либо соглашения со шведами, а меж тем царь, видимо, серьёзно рассчитывает на корпус Делагарди в кампании этого лета.

— Но… — Сапега был опытным вельможей, и, конечно, вести разговор со «школьником» для него не представляло никакого труда. Не представляло бы, будь на моём месте именно школьник.

— Но я хочу понять, почему вас высказанная мною мысль так заинтересовала и… Кого именно она заинтересовала. Вы ведь представляете не только себя, но и… Кого?

Литвин улыбнулся, принимая такой разворот диалога, встал со своего «кресла» — массивную деревянную конструкцию с тем же успехом можно было бы троном назвать, хотя, конечно, имелись сомнения в удобстве её использования по прямому назначению, эргономичной она не выглядела совершенно — подошёл к одному из сундуков, открыл крышку, достал оттуда бутылку вина, после чего вернулся к столу и, не спрашивая моего желания, налил жидкость в пару серебряных кубков. Тёмно-рубиновое вино глухо плеснуло о металл, оставив на стенках тонкие багровые дорожки.

Это, кстати, была ещё одна проблема полевого лагеря — мыши. Они были повсюду, и, кажется, местные даже не пытались как-то всерьёз бороться с хвостатыми тварями. То и дело из-под полога или между сундуками раздавалось подозрительное шуршание, а по утрам на коврах можно было обнаружить мелкие чёрные катышки мышиного помёта. Единственное, что реально работало, — это хранение съестных припасов вот в таких сундуках или бочках, куда мыши просто не могли пролезть.

— Знаете, ваша королевская милость, сколько стоит неделя осады Смоленска? Хотя бы примерный порядок величин?

— Даже не представляю, — вынужден был признать я, хотя уже тоже задумывался над этим вопросом. Польско-литовское войско тут насчитывало 12–13 тысяч человек. Плюс всякие обозные, челядь, слуги, торговцы, проститутки, суммарно как бы не в три раза больше. Плюс лошади. Огромное количество ртов. Плюс наёмники из Венгрии и Германии, которые вообще поглощали золото в огромных количествах. Еда, порох, ядра, фураж, снаряжение. Плюс логистика всего этого, охрана тыловых коммуникаций…

— Пятьдесят-семьдесят тысяч злотых в месяц суммарно, — в этот момент собеседник заметил, что на меня сумма не произвела впечатления, что неудивительно, я пока ещё сильно плавал в местных ценах, и добавил: — Суммарные доходы казны Великого княжества около 500 тысяч в год.

А вот это уже действительно впечатляло. Получается, что самостоятельно ВКЛ могло бы вести осаду Смоленска три-четыре месяца в лучшем случае. Хотя, насколько я помню, в данные времена совершенно нормальным явлением было, когда магнат буквально сам из своего кармана финансировал часть военной кампании, предполагая потом отбить её за счёт добычи или каких-то политических выгод. Что сказать: феодализм такой феодализм.

— Это много, — согласился я.

— Много. Может так случиться в итоге, что даже победа не компенсирует нам затраченных на неё средств. Есть группа… Вельмож, которые считают, что неплохо было бы ускорить течение событий.

— Вы же понимаете, что на конфликт с отцом я не пойду, — я вопросительно приподнял бровь. — И, конечно, мне хотелось бы услышать фамилии. А лучше — встретиться с этими людьми лично и услышать их предложения.

Конечно, Сапега темнил. Было бы глупо думать иначе, он, как любой политик, говорил лишь малую часть того, о чём думал. Например, был ещё такой интересный момент: отправка Владислава на московский трон не только делала Речь Посполитую сильнее, но одновременно била по власти самого Сигизмунда, который лишался прямого наследника. Конечно, у папеньки в прошлом году родился ещё один сын от второй жены, но ему только год, когда он ещё войдёт в тот возраст, чтобы реально влиять на политические расклады? Десятилетия пройдут. А если с королём что-то случится раньше? Кто встанет под знамёна ребёнка? А ведь именно литовцам жизненно важно разорвать династическую цепь Ваза, чтобы сама идея о возможной автоматической передаче власти по наследованию от отца к сыну в Речи Посполитой умерла на корню. Иначе вся литовская самостийность очень быстро превратится в фикцию.

— Как вы оцениваете положение царя Василия в Москве? — Отвечать на мои вопросы Сапега не торопился, вместо этого он перевёл разговор на другую тему.

— Как шаткое. У него практически не осталось людей, на которых можно опереться, слишком много поражений подряд, люди не любят неудачников.

— Этой зимой к нам приезжали послы от… Той коалиции вельмож, которые ранее поддержали «тушинского вора»…

— Царя Дмитрия, вы хотели сказать? Это ведь была ваша идея вложиться в данное мероприятие? Как там ваш двоюродный брат?

Это тоже был неудобный момент. Дело в том, что двоюродный брат литовского канцлера последние два года активно воевал на стороне Лжедмитрия II и прямо сейчас находился с отступившим к Калуге Вором. Очень сомнительно, что Ян Пётр Сапега делал это всё без влияния своего родственника, а уж в том, что канцлер выделил для сего предприятия начальный капитал, и вовсе сомнений почти не было.

— В Московии сейчас чёрт ногу сломит, кто у них царь, а кто не царь. Вот если бы нашёлся такой человек, который устроил бы все стороны, и чтобы за ним сила была… — А вот и деловой разговор пошёл, мысленно хмыкнул я. — Тушинский Дмитрий уже успел потерять большую часть своего авторитета, и то, что он так долго не может взять Москву, играет против него.

— А как же вопрос религии? — Кого именно собеседник имел в виду под устраивающей всех кандидатурой, я уточнять не стал. Идея посадить Владислава на московский трон, она не вчера появилась. Собственно, даже ещё в более широком смысле варианты с унией между Речью Посполитой и Русью прорабатывались ещё, дай бог, при Иване Грозном, если я ничего не путаю, тогда часть магнатов желала видеть русского царя в качестве своего суверена. Только там в объёме королевских полномочий не сошлись, магнаты хотели, чтобы Иван IV царствовал номинально, оставаясь в Москве, а русскому царю такие игры были не слишком интересны. Оно и понятно, Польша — это во все времена огромный геморрой, идут века, а в этом плане ничего не меняется.

— Один король, которого многие считают настоящим спасителем своей страны, однажды сказал, что «Париж стоит мессы». Думается, что Москва — конечно, не Париж, но тоже этого достойна, — очень обтекаемо произнёс литвин, но посыл в общем был очевиден. Сапега произнёс последнюю фразу почти небрежно, однако взгляд его оставался цепким, словно он пытался уловить малейшую перемену на моём лице.

Забавно, Сапега фактически сам себя переиграл. Ну, впрочем, откуда он мог бы знать, что в теле пятнадцатилетнего подростка находится сорокалетний мужик, которому, откровенно говоря, совершенно насрать, креститься нужно будет слева направо или справа налево. Если бы литовский канцлер чуть выждал, фразу насчёт Парижа, который стоит мессы, легко мог ему выдать я сам. А так получилось, что оппонент фактически поставил себя в положение, в котором ему нужно меня уговаривать сменить веру. И под это дело можно с него — и с тех господ, от чьего имени он говорит, — неплохо так поиметь. Ну как минимум некий стартовый капитал получить, чтобы не совсем зависеть от короля и иметь право на некое «собственное мнение».

— Давайте начнём с малого… Я считаю, что будет полезным, если у меня получится вырваться к гетману Жолкевскому и принять участие в сражении. Можете ли вы как-то повлиять на короля в этом вопросе?

— Это опасно… — Начал было Сапега, но тут уж я не выдержал и перебил.

— Я не собираюсь лезть в рубку, какая глупость. Нет ничего более тупого, чем лезть в первые ряды в большом сражении, пусть этим безземельные шляхтичи занимаются, которые на добычу рассчитывают. Мне нужно совсем иное.

— Похвально, молодой человек, что вы проявляете не по годам солидную мудрость. Но что именно вы хотите получить, поменяв обустроенный осадный лагерь под Смоленском на тяготы походной жизни передового войска?

— Авторитет. И самое приятное в этой ситуации, что я ничем не рискую. Победа — прекрасно, королевич Владислав одолел врагов. Поражение — прискорбно, но, конечно, виноват в нём гетман, а вовсе не пятнадцатилетний подросток, который и командовать-то никем не мог. Прекрасная ситуация, и я не хотел бы её упускать. Я думаю, если вы сможете поспособствовать тому, чтобы его королевская милость решила данный вопрос в мою пользу, это будет выгодно и вам тоже.

На самом деле я ещё до конца не решил, как себя вести в свете приближающегося разгрома русских войск под Клушином. С одной стороны, русская часть меня бурно протестовала внутри против того, чтобы вот так позволять уничтожать «своих». С другой стороны, без данного поражения вполне вероятно, что Шуйского свалить так быстро и не удастся и проект «Владислава на царство» может вообще остаться лишь на уровне разговоров. Да и просто не хотелось бы менять историю совсем бездумно, чтобы не лишаться некоторой форы за счёт послезнания, в этом смысле, возможно, лучше позволить событиям идти, как они идут сами, вмешиваясь только совсем незначительными касаниями, чтобы подправить ситуацию в свою пользу. В общем, тут ещё предстояло думать, и зависело решение во многом от того, какие ресурсы у меня получится аккумулировать.

— Интересные рассуждения, — литвин чуть нахмурился, плотно сжав губы и прищурив глаза. Взгляд его сделался холоднее, а тонкие морщины у переносицы обозначились резче. Тут мне показалось, что я всё же немного переборщил, в конце концов, Сапега явно не первый раз в жизни общался с Владиславом и не мог не обратить внимания на слишком уж коренные перемены в парне. Опять же я плохо себе представляю, каким был королевич до меня, но явно другим.

На этом, в общем-то, разговор и закончился. Литовский премьер-министр, видимо, составил обо мне некое впечатление и сделал собственные выводы. Продавить его на то, чтобы он назвал конкретные фамилии, интересы которых он представляет, мне не удалось, ничего обещать здесь и сейчас Сапега тоже не торопился. В общем, встреча, можно сказать, сама себя исчерпала.

После общения с литовцем я вернулся к себе в шатёр и хотел было сесть за бумаги, но меня тут же выдернул из намеченных дел посланец от папеньки, который срочно потребовал от королевича предстать перед высочайшими очами с отчётом. К сожалению, я был не в той ситуации, чтобы иметь возможность вести какую-то свою политическую линию — пока, во всяком случае, — поэтому пришлось идти к Сигизмунду.

— Значит, Лев Иванович тоже считает полезным отправить тебя в передовую армию, — Сигизмунд при всех своих заскоках идиотом, очевидно, не был и все резоны «за» и «против» представлял не хуже меня. Должность польского короля вообще была во многом «собачьей», ответственности много, а вот возможностей — как бы наоборот. Приходилось во многом лавировать между интересами магнатов, шляхты, торговцев, как бы их поляки ни презирали, пытаться одновременно работать на укрепление государства и собственной власти. Думается мне, именно отсюда маниакальная его идея фикс примерить на голову корону какого-то другого государства, ресурсы которого могли бы позволить королю взять верх в подковёрной борьбе с собственной оппозицией. И самое смешное, что если бы не упёртость в вопросах веры, всё бы у Сигизмунда вполне могло бы получиться.

— Он высказал такое мнение, — я старался в ответах обходиться общими фразами и давать поменьше конкретики. Просто ещё не до конца понимал, что говорить можно, а что — нет.

— И он ни о чём тебя не просил?

— Просил быть осторожным и не лезть в первые ряды, — немного глупая ситуация. Сигизмунд, очевидно, думает, что я на его стороне, а литовцы через «молодого глупого» королевича пытаются надавить на короля. Ну правда не может же сидящий передо мной мужчина догадываться, что в собеседниках у него не подросток, а вполне себе ровесник. Папенька пытается понять, где его хотят обмануть литовцы, а обмануть его хочу я на самом деле.

Разговор с королём в общем не задался. Сигизмунд был в плохом настроении, уже успел приложиться к бутылке и явно подозревал какие-то нехорошие движения вокруг себя, но не очень понимал их вектор. На столе рядом с ним стоял наполовину опустошённый винный кувшин, а пальцы короля то и дело нервно отстукивали по резному деревянному подлокотнику.

— Ну ничего! Осадный наряд должны подвезти со дня на день, — история со ставкой на подкоп, о которой Сигизмунд говорил ещё несколько дней назад, как будто забылась, и мы вновь вернулись к пушкам. — Мы наконец проломим стену и возьмём город решительным штурмом! Вытащим эту кость из горла и пойдём дальше на Москву!

И всё в таком духе… И вот тут, кажется, я впервые смог прочувствовать этого человека. Просто потому, что передо мной он не так крепко держал маску, мог позволить себе быть более искренним. В таких случаях, конечно, невозможно сказать достоверно, но почему-то мне почудилось, что сложись жизнь по-другому, родись папенька в иное время, он мог бы стать недурным театральным актёром. Широкие жесты, выразительные паузы, внезапные переходы от гнева к почти доверительной интонации — всё это выглядело словно хорошо отрепетированная роль. Только усталость в глазах была совершенно настоящей. Ну во всяком случае это мне так казалось.

А ещё ему явно было одиноко и банально не с кем поговорить по душам, при всём изобилии всякого народа в лагере, который с удовольствием выполнит любую монаршую волю. Может быть, в том числе и поэтому Сигизмунд не торопился исполнять желание сына и отпускать его — то есть меня — к гетману Жолкевскому.

В какой-то момент, видимо, наитие сыграло, опыт взрослого человека, который в жизни многое успел повидать, я просто встал, подошёл к Сигизмунду, обнял его и произнёс:

— Не беспокойся, отец, я тебя не подведу, — не знаю, какие отношения были в монаршей семье, в эти времена вообще на воспитание детей взгляды были более утилитарные, а в королевских семьях и вовсе… Но, видимо, я сумел задеть какие-то нити в душе короля, потому что он, явно напрягшись поначалу, быстро обмяк и тоже крепко обнял сына. На мгновение я почувствовал, как тяжёлая ладонь легла мне между лопаток, а потом пальцы с неожиданной силой сжали ткань жупана.

— Я знаю, Владислав, я знаю.