Глава 12

Артём поднялся со стула, едва мы свернули в коридор третьего этажа. Теперь у него был сменщик, и молодой человек выглядел куда бодрее.

- Всё тихо. Никто не приходил, - отчитался он перед Еникеевым.

Надежда Павловна оглядела скамью у окна и, сев на неё, вынула из сумочки вышивание.

- Я здесь подожду, Александра Николаевна, - предупредила она и расправила платочек на коленях.

Сестра пустила нас не сразу. Сначала заглянула к больному сама, затем вернулась и, придерживая дверь, строго предупредила:

- Четверть часа, не дольше. У него со вчерашнего вечера жар не сбивается.

- Постараемся не утомить, - пообещала я и первой вошла в палату.

Руднев лежал высоко на подушках. Седая щетина отросла, ворот рубахи промок, на скулах горели два красных пятна. На тумбочке стояли пустой стакан и пузырёк с лекарством.

- Доброго дня, Степан Герасимович, - поздоровалась я, поставив рядом со стаканом корзинку от Моти.

- Доброго, - Руднев приподнял голову и тотчас опустил её обратно, болезненно сморщившись. - Еникеев, докладывай. По вашим лицам вижу, что не с одними пирогами пришли.

Макар придвинул для меня стул к кровати и, пока я устраивалась, приступил к докладу:

- Беляев исчез вечером накануне взрыва, расчёта не взял. Хозяйке сказал, будто мать в Тверской губернии при смерти. В комнате, в которой жил, ничего не нашли. Сведения о нём сейчас проверяют через полицию, ответ придёт не раньше чем через неделю.

- Если паспорт настоящий, - заметил Руднев и прикрыл глаза.

- Если настоящий, - согласился Макар. - На заводе Беляев проработал около месяца, принят двадцать шестого июня. В день взрыва на работу не явился.

- А тот, кого взяли собаки? - спросил Руднев.

- Держат в участке, молчит. Пётр Ильич добивается, чтобы нас допустили к сведениям с допросов. Как будет что-то, сразу вам доложу.

Руднев шевельнул пальцами, предлагая продолжать.

- Чистые бланки дозволений Зорин держал в нижнем ящике стола, - хмуро сообщил Макар. - Днём ящик не запирался. Спорные дозволения отправили Бабичеву вместе с подлинными подписями Степаниды Кузьминичны и Аграфены Тихоновны. Обе признали, что почерк похож на их, отличий не заметили.

- Беляев вполне мог вынести бланки и снять слепок с ключа, - Руднев открыл глаза и посмотрел на Макара. - Но первого дозволения он изготовить не мог. В мае его у вас и в помине не было.

- Не мог, - подтвердила я. - Значит, кто-то помогал Меченому ещё до появления Беляева. В мае он прошёл на мебельную фабрику, а в июле уже на завод.

Руднев помолчал, затем повернул голову ко мне:

- Александра Николаевна, получается, вы присутствовали на опросах рабочих, верно?

- Да, - удивилась я вопросу.

- Но зачем оно вам? - приподнял брови он. - У вас ведь и без того хлопот хватает. Или Еникееву не доверяете?

- Доверяю во всём, - спокойно ответила я, выдержав пристальный взгляд Руднева. - В том числе доверила и свою жизнь… Но это мои люди, и я в ответе за каждого. Остаться дома и ждать, когда мне принесут результаты расследования, я не имею права.

Руднев удивлённо моргнул. Его пальцы сжались на одеяле и разжались, словно слова приходилось подбирать на ощупь.

- Не стоит вам всем этим заниматься, - выговорил он наконец, устало вздохнув.

- Почему? - я внимательно следила за его лицом.

- Потому что хозяину при опросе работников находиться вредно для дела, - пояснил Руднев и на мгновение прикрыл глаза. - Кто-то при вас побоится сказать лишнее, другой, если рыльце в пушку, станет следить, на какие слова вы реагируете сильнее всего, ответы на какие вопросы вас заботят особенно… А усердный болван может приврать, чтобы вам понравиться или угодить.

Я посмотрела на Макара. Тот отошёл к окну и принялся изучать двор, однако по напряжённой спине было понятно, что он не пропустил ни слова.

- Мне важно было самой услышать, что произошло, - возразила я и сцепила руки в замок. - И я старалась не сильно вмешиваться в работу Макара.

- Вы сидели рядом, и этого довольно, - Руднев перевёл дыхание и поморщился. - Ваше дело - не каждую лужу грязи мерить собственной юбкой. Для того вы нас и наняли. Впрочем, после договорим.

Он облизнул пересохшие губы и покосился на пустой стакан. Я налила воды из графина, поддержала больного под плечи и поднесла стакан к его губам. Руднев сделал несколько глотков, отстранился и снова лёг.

- Вернёмся к нашим делам, - глухо заговорил он, отдышавшись, после чего осторожно прижал ладонь к перевязанному боку. - Скажу одну вещь, но это всего лишь моё предположение… После взрыва тому, кто выдал бланки, оставаться на заводе опасно. Если он знал о готовящемся нападении, мог заранее отойти в сторону. Ищите его среди рассчитанных и уволившихся.

- Я думала, он до сих пор у меня служит, - призналась я, нахмурившись.

- Почему нет? Вполне может служить, - кивнул Руднев и посмотрел на меня из-под тяжёлых полуопущенных век. - Только не обязательно там, где вы ищете. Скажите, Александра Николаевна, с завода на вашу мебельную фабрику перевестись легко?

- В целом просто, - признала я. - Мастер подаёт записку Зорину, тот переводит человека в другую книгу. И объяснить переход нетрудно: на фабрике чище, она в городе, а не за заставой. У хорошего столяра и жалованье выше заводского.

- А прошлое такого работника проверяют заново? - уточнил собеседник.

- Нет, - отозвалась я, досадливо поджав губы. - Считается, что проверки при найме на завод достаточно.

- Удобно устроено, - Руднев криво усмехнулся, но усмешка тут же превратилась в гримасу боли.

- Проверю все переводы с завода на фабрику, - пообещал Макар, отвернувшись от окна.

- И увольнения не забудь, - добавил Степан Герасимович, ткнув указательным пальцем в потолок. - Подними списки тех, кто работал у вас ещё в мае, и выясни, куда они потом делись.

- В мае Меченый был на фабрике, а на завод пришёл двенадцатого июля, - уточнил Макар. - Обе записи в книгах посетителей сохранились.

- Вот и проверь, кто ушёл или перевёлся после каждого из этих посещений, - распорядился Руднев. - Кто просился сам, за кого хлопотал мастер, кто поручился, что человек годится для фабрики. Майский помощник мог уволиться ещё до прихода Беляева. Но я всё же думаю, что он просто перешёл в другое ваше предприятие, чтобы сохранить жалованье, и самое главное - возможность следить за вами, Александра Николаевна. Тот, кто охотится за вашими изобретениями, так просто от вас не отступится…

Договорить он не успел, его лицо вдруг скривилось и будто стало ещё бледнее, красные пятна на скулах проступили ярче. Он застонал сквозь зубы, судорожно схватился за бок и подтянул колени.

- Степан Герасимович! - я вскочила со стула и потянулась к нему, но не решилась коснуться.

Руднев меня не услышал. На лбу у него выступил пот, пальцы плотнее прижались к ране.

- Сестра! - крикнул Макар.

Дверь тут же распахнулась. Дежурная сестра вбежала в палату.

- За Николаем Васильевичем! Бегом! - приказала она служителю, замершему на пороге, а сама склонилась над больным.

Макар шагнул к Рудневу и придержал его за плечо, не позволяя повернуться на бок. Сестра коснулась ладонью лба больного, отогнула край одеяла и начала расстёгивать рубаху.

Склифосовский появился через несколько минут, а мне показалось, что прошло полчаса. Он вошёл без сюртука, с закатанными рукавами, на ходу завязывая белый передник. Следом спешила Дуняша с эмалированным тазом, в котором лежали ножницы и марля.

- Александра Николаевна, прошу вас удалиться, - распорядился Николай Васильевич, полностью откинув одеяло, и даже не поднял на нас глаз. - Евдокия, снимайте повязку. Осторожнее, не тяните.

Мы быстро вышли вон, плотно прикрыв за собой дверь.

Коридор продолжал жить своей жизнью. Мимо прошёл служитель с ведром, у противоположной стены ждала приёма женщина в чёрном платке, прижимая к коленям узелок. Надежда Павловна, увидев моё лицо, отложила пяльцы и подвинулась, освобождая мне место.

- Присядьте, Александра Николаевна, - тихо позвала она. - Вы что-то побелели.

- Я в порядке, - солгала я, опускаясь рядом с ней.

- Конечно, - компаньонка не стала спорить.

Макар остался стоять напротив нас, привалившись спиной к стене. Артём поднялся со своего места и вопросительно посмотрел на него.

- Сиди, - негромко велел Еникеев, качнув головой. - Степану Герасимовичу поплохело.

Ждали мы долго. Из-за двери доносились приглушённые голоса, что-то несколько раз звякнуло, затем послышался короткий, полный боли вскрик, за которым последовала жуткая тишина. Я сидела, сцепив пальцы, напрягая слух, чтобы уловить хоть что-то по ту сторону двери. Надежда Павловна перекрестилась и, взяв мою ладонь в свою, легонько сжала.

Я мысленно винила себя, зачем беспокоила больного человека? Сами бы справились… Тут послышались шаги, и в коридор вышел Николай Васильевич. Рукава рубахи были влажными до локтей. Он вытирал руки полотенцем и выглядел недовольным, однако тревоги на его лице я не заметила.

- Как он? - быстро встала я.

- Нагноение брюшной стенки по ходу раневого канала, - сообщил доктор, прикрывая за собой дверь. - Гной скопился под сросшимися краями и выхода не имел. Отсюда жар, озноб и усилившаяся боль.

- Он выживет?

- Должен. Я снял часть швов, развёл края, выпустил гной, обмыл раствором борной кислоты и рыхло заложил йодоформную марлю, - объяснил Склифосовский и перебросил полотенце через плечо. - Теперь рана останется открытой и будет заживать вторичным натяжением.

- А воспаление? - я не сводила с него глаз.

- Брюшина спокойна, признаков разлитого воспаления нет, - ответил Николай Васильевич. - Это главное. Но обещать, что через два дня он поправится, я не стану.

Он помолчал и перевёл строгий взгляд с меня на Макара.

- Будем следить за Степаном Герасимовичем. Никаких посетителей, его нельзя тревожить. Несколько дней к нему никого не допустят. Вас, Александра Николаевна, в первую очередь.

Я понимающе кивнула и снова посмотрела на дверь палаты, чувствуя острую вину. И чтобы отвлечься, подумала, что в моём мире Рудневу давно бы назначили курс антибиотиков.

Например, пенициллин.

Когда занималась лечебницей, Морозовой, ради любопытства поискала в здешних медицинских журналах, что уже известно учёным о плесени. Так и наткнулась на работы Манассеина и Полотебнова, а заодно прочла о фарфоровых фильтрах. Всё собиралась расспросить Склифосовского, но то экзамен, то мост… Сейчас же откладывать разговор не имело смысла.

- Николай Васильевич, как-то я наткнулась на одно сочинение… - произнесла я, тщательно подбирая слова: - Сочинение фантастическое, но там упоминались имена учёных и их открытия. Наверное, автор хотел показать, что в своих мыслях опирался на некие научные труды. Впрочем, мне всё равно большая часть написанного показалась сказочной, но одна мысль не идёт из головы.

- Что за сочинение? - спросил Склифосовский. - Название помните?

- Ни названия, ни автора, к сожалению. Но имена учёных потом нашла в медицинских журналах и проверила, что они действительно занимались такими опытами.

- Жаль, что запамятовали, я бы хотел прочесть сам. Что ж, излагайте, - разрешил Склифосовский и, подойдя к окну, опёрся плечом о стену.

- Микробы живут не поодиночке, - начала я, стараясь говорить так, будто вспоминаю, - в воде, в земле, в гниющей материи их разом обитает несколько видов, и все делят между собой пищу. Тот, кто способен выделить вещество, подавляющее соседа, получает преимущество. Пастер с Жубером наблюдали, что посторонние бактерии мешают размножаться сибиреязвенной палочке. Значит, одни микробы действительно умеют давить других.

- Дальше, - потребовал профессор, не меняясь в лице, но глядя мимо меня, куда-то вдаль поверх правого плеча.

- Манассеин вырастил зелёную плесень в чистой среде и видел, что бактерии рядом с ней не живут, - продолжила я, внимательно следя за лицом врача. - Полотебнов применял её при язвах и получил уменьшение нагноения.

- Не саму плесень, - уточнил Склифосовский. - Мочил корпию в жидкости из-под неё и прикладывал к язвам.

Я выдержала его взгляд и продолжила:

- Так вот, он ведь прикладывал наугад. Не знал, что именно действует, сколько этого вещества в жидкости и почему одному больному помогает, а другому нет. И вот автор того сочинения поставил вопрос: а если измерить?

- Каким же образом? - в голосе профессора впервые проступило любопытство.

- Вырастить чистую культуру плесени на питательном бульоне, выдержать и пропустить жидкость через фарфоровый фильтр Шамберлана, - объяснила я, напрягая память. - Споры и нити останутся в фильтре, растворённое вещество пройдёт сквозь него. Затем взять две одинаковые культуры стафилококка. В одну прибавить чистый бульон, в другую фильтрат. Если в первой микроб растёт, а во второй перестаёт, дело не в самой плесени, а в том, что она выделяет…

Николай Васильевич молчал. Тут приоткрылась дверь палаты Руднева, вышла Дуняша, неся таз, прикрытый полотенцем.

- Допустим, рост прекратится, - Склифосовский проводил её взглядом и снова повернулся ко мне, - что дальше?

- Повторить с разными плесневыми грибками и микробами, - ответила я, загибая пальцы. - Найти наименьшее количество, при котором стафилококк и стрептококк перестают размножаться. И сравнить его с тем количеством, которое переносит живая ткань. Карболка ведь убивает микробов заодно с живой тканью, в этом вся беда антисептики. А тут вещество может оказаться ядом для микроба и практически безвредным для человека. И это стоит проверить в первую очередь. После испытать полученный фильтрат на животных и убедиться, что он не ядовит.

- А потом влить больному? - уголок рта хирурга скептически дёрнулся.

- Не сразу, - я отрицательно покачала головой. - Сначала наружно, на заражённую рану животного. Вводить такое вещество в кровь, не зная ни свойств его, ни дозы - безумие!

- Вы понимаете, что чтобы создать подобное лекарство, нужны годы исследований? - Склифосовский выпрямился и задумчиво провёл ладонью по бороде. - Вещество может оказаться нестойким, разложиться от нагревания, выдохнуться на воздухе, подействовать на один вид микроба и не тронуть другой. Наконец, убить кролика.

- Понимаю, - я подавила вздох разочарования. Но попробовать всё же стоило. - Поэтому и говорю о фантастичности рассуждений неизвестного мне автора.

В конце коридора появилась сестра.

- Николай Васильевич, вас ждут в перевязочной, - позвала она.

- Иду, - он поднял руку, веля ей не торопить его, и снова посмотрел на меня. - Запишите всё, что помните из того сочинения. Я снесу эти мысли в Институт экспериментальной медицины, там есть люди, которым за такие забавы платят жалованье. И Полотебнова спрошу, отчего он двадцать лет назад свои опыты забросил.

- Сегодня же запишу, - пообещала я, сердце взволнованно заколотилось. Надежда, вот что я почувствовала.

- А теперь поезжайте домой, Александра Николаевна, - хирург кивнул мне на прощание и направился в перевязочную.

Надежда Павловна убрала вышивание в сумочку. Мы спустились во двор, где служитель катил мимо крыльца тележку с бельём. Макар подал мне руку, помогая забраться в карету.

- В бюро, - велела я, устраиваясь на сиденье.

***

Интерлюдия

С Невы донёсся протяжный гудок парохода. В приоткрытое окно тянуло сырой вечерней прохладой, сквозняк едва заметно шевелил край тяжёлой портьеры.

В глубине кабинета темнели книжные шкафы. Между ними стоял кожаный диван с продавленным подлокотником, ближе к окну, у холодного камина, стояло два кресла. Свет лампы под зелёным абажуром ложился на сукно письменного стола, поблёскивал на серебряной чернильнице и желтил бумаги в раскрытой папке. Сидевший за столом седовласый мужчина неторопливо перевернул страницу.

Часы на каминной полке пробили десять.

Гость, тихо пристроившийся на самом краешке стула, покосился на циферблат, но встать и не подумал - отсюда уходили лишь тогда, когда отпускали.

- Задерживаю вас, - заметил хозяин кабинета.

- Ничуть. Хотелось бы ещё выяснить насчёт моста.

- Через Неву?

Посетитель быстро кивнул.

- Условия конкурса останутся прежними?

- Менять их сейчас незачем. Люди уже работают, готовят проекты. Любая перемена вызовет вопросы.

- А с комиссией?

Хозяин кабинета наконец поднял глаза.

- С кем следует, я поговорю. Пока достаточно знать, кто намерен участвовать и что собирается предложить.

Гость нервно провёл ладонью по колену.

- Ещё и об этом я хотел спросить. А что, если эта выскочка Оболенская тоже представит проект?

- Полагаете, представит?

- Судя по тому, что у неё творится в бюро, вполне может. И ведь непременно выдумает что-нибудь этакое… - и неопределённо повертел ладонью в воздухе. Резко нагнувшись вперёд, понизил голос до заговорщического шёпота: - Потопить её? Проекты, конечно, подаются анонимно, но выяснить, какой принадлежит графине, можно. А уж повод отклонить работу…

- Ни в коем случае! - резко остановил гостя седовласый.

Посетитель осёкся, опешив от неожиданности. Хозяин кабинета, громко захлопнув папку, отодвинул её в сторону.

- Никаких препятствий Оболенской не чинить.

- То есть пусть участвует? - осторожно уточнил собеседник, ничего не понимая.

- Более того, необходимо, чтобы она этот конкурс выиграла.