Глава 3
Ангара ткнула меня мокрым носом в щёку, и я проснулась.
- Ара, уйди, - пробормотала я, не открывая глаз, и натянула одеяло до самого подбородка.
Щенок шумно вздохнул мне в ухо. Меня качнуло, когда он переступил через меня, потоптался на месте и улёгся рядом, придавив боком.
За шторами было светло. Даже как-то слишком.
Я распахнула глаза и резко села. Ангара съехала с одеяла и возмущённо гавкнула.
- Который час?!
Собака, разумеется, не ответила.
Часы на камине показывали половину девятого. Я уставилась на циферблат, несколько секунд соображая, что успела проспать. Совещание? Нет, вчера закончили новый эскиз и разошлись почти в полночь. Смету по мосту Лидваль тоже пока не доделал. Завод и Костович? Нет, там у него всё на мази. Стройка Морозовской лечебницы шла по графику, Звонарёв обещал сам проверить перекрытия. До подачи проекта осталось чуть меньше месяца, и мы вполне успевали всё переделать и оформить все необходимые бумаги для участия.
А ещё на ближайшие три дня команда выгнала меня из расчётной части, поскольку после изменения схемы каждый занимался своим участком и мои советы только отвлекали людей от работы. Глеб Андреевич прямо попросил не стоять над душой и не заглядывать в тетради хотя бы до вторника.
Мне впервые за месяц некуда было бежать.
Я осторожно легла обратно. Ангара немедленно положила голову мне на живот и прикрыла глаза. За окном стучали колёса, в глубине дома хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору мимо моей комнаты.
Полежав с минуту, я поняла, что спать больше не хочу. В голове сами собой всплыли боковые пролёты. Если Тарасов уменьшит высоту арки, собственный вес снизится, зато усилия в затяжке возрастут. Надо будет проверить соединение нижнего пояса у опор. И гидравлика… Костович просил окончательно решить, за сколько минут мост обязан разводиться. Пять минут? Семь? Для Невы каждая лишняя минута остановленного движения…
Качнув головой, откинула одеяло, и тут дверь в спальню открылась. На пороге появилась Мотя с подносом. Увидев меня сидящей на краю кровати, она подозрительно прищурилась.
- Ты куда это собралась?
- Сначала умоюсь, - невинно ответила я и сунула ноги в туфли.
- А потом?
- Позавтракаю.
- А потом? - не отступала няня, поставив поднос на столик.
- Посмотрю почту.
- Уже посмотрели без тебя. Срочного вроде как ничего нет, - отрезала она и сдёрнула салфетку с чашки. - Пей, пока молоко тёплое.
Я послушно взяла чашку. Мотя осталась стоять напротив, сложив руки на груди. Вид у неё был такой, словно она перехватила опасного преступника при попытке бегства.
- После почты я могла бы ненадолго заехать в бюро, - осторожно продолжила я и отпила молока. - Просто узнать, всё ли у них хорошо.
- Плохо им от тебя, - фыркнула няня. - Вчера Глеб Андреевич сам просил, чтобы я тебя туда не пускала хотя бы пару дней.
- В бюро я могу заняться и другими делами…
- Займёшься, но не в бюро, - неожиданно улыбнулась Мотя и посмотрела на часы. - В десять придёт Пелагея Семёновна.
Чашка остановилась возле моих губ.
- Зачем?
- Платья мерить.
- Какие ещё платья? У меня их полный шкаф.
Няня подошла к гардеробу, распахнула дверцы и достала первое попавшееся платье тёмно-синего цвета и молча протянула мне.
- И что? - не поняла я.
- Надень.
- Сейчас?
- Сейчас, Сашенька.
Спорить не имело смысла. Я допила молоко, скрылась за ширмой и переоделась. Платье легко застегнулось, в талии между тканью и телом свободно проходила ладонь. Лиф топорщился возле груди, рукава морщили, а ворот оказался широковат.
Я посмотрела на себя в зеркало: за последний месяц лицо будто вытянулось, под глазами легли тени, скулы обозначились резче. На правой щеке темнела тонкая чернильная полоска - умудрилась испачкаться ещё вчера и не заметила, кожа на локте была содрана: два дня назад я налетела на угол чертёжного стола, но вспомнила об этом только сейчас, увидев синяк.
- М-да, - протянула я, повернувшись другим боком.
- Вот тебе и «полный шкаф», - сердито поджала губы Мотя и потянула ткань на спине. - Здесь два пальца убрать можно. А юбка висит, будто с чужого плеча сняла.
- Не с плеча, а с талии.
- Не умничай мне тут. Ну и как вам ваш облик, ваше сиятельство?
На «вы» она переходила, когда особенно сердилась.
- Ничего страшного, - я поправила ворот, - за неделю отъемся.
- За какую неделю? Через неделю снова забудешь, где столовая находится. Я вчера прислала тебе пироги. Сколько съела?
- Кусочек.
- Уверена?
- Возможно, даже два, - неуверенно предположила я.
- Ни одного! - припечатала Мотя. - Макар мне обо всём доложил!
- Зато архитекторы поели.
- Мне до них особо дела нет, у них жёны есть, пусть они о них и пекутся. Я же забочусь только о твоём здоровье, голубка моя.
Я сняла платье и вернулась к кровати в сорочке. Ангара тут же ухватилась за подол. Пришлось разжать ей пасть и отобрать ткань.
- Нянюшка, заказывать новый гардероб сейчас бессмысленно. Как только проект моста подадим, я начну нормально есть и всё вернётся на место.
- Пелагея Семёновна сошьёт два платья с запасом в швах. И бельё закажем, - будто не слыша меня, отчеканила Мотя.
- Бельё-то чем провинилось?
- А ты глянь, в чём ходишь, - проворчала няня, рассматривая мою сорочку. - Вон на рукаве чернила, манжета нитками пошла.
- Это рабочая сорочка, - я быстро спрятала руку за спину.
- Даже ночная? - приподняла брови женщина и поджала губы, после чего решительно подошла к туалетному столику и выдвинула ящик, где лежали перчатки. Верхняя пара когда-то была светло-серой, но после поездок на стройку приобрела неопределённый бурый оттенок. На указательном пальце правой перчатки темнело пятно от туши.
- Это что? - Мотя подняла их двумя пальцами.
- Перчатки.
- Это половая тряпка с пуговицами.
- Очень удобная половая тряпка, - не согласилась я и попыталась забрать несчастную пару.
Няня отвела руку.
- Сегодня купим новые.
- У меня есть ещё.
- Три пары. Одни порваны, вторые ты прожгла на заводе, а третьи вот.
- Там всего-то маленькая дырочка, - возмутилась я.
- Через неё палец видно.
- Естественное проветривание поможет в жару, - не выдержала я и рассмеялась.
Мотя уставилась на меня, стараясь сохранить суровое выражение, но губы всё же дрогнули.
- Бесстыжая, - буркнула она и положила испорченные перчатки на край комода. - Одевайся. Пелагея скоро придёт, а тебя ещё покормить надо.
Портниха явилась ровно в десять и привела с собой двух помощниц, нагруженных коробками, рулонами ткани и альбомами. Следующие полтора часа меня ставили на маленькую подставку, крутили во все стороны, прикладывали к лицу отрезы и втыкали булавки в будущий лиф.
Пелагея Семёновна была женщиной решительной. Моё мнение она выслушивала, однако исполнять не торопилась.
- Серое вам нельзя, Александра Николаевна, - объявила она, отложив подальше выбранную мной ткань. - Вы и без него нынче бледны. Возьмём зелёное.
- У меня есть зелёное платье.
- Оно суконное, не годится для тёплого лета. Я предлагаю пошить из шёлка, получится совсем другая вещь.
- И синее из фуляра, - распорядилась Мотя, одобрительно кивая на каждое слово портнихи. - Ещё жёлтое в цветочек можно.
- Нянюшка, мы договорились всего на два платья! - обернулась я к ней, насупившись.
- Где два, там и три, - улыбнулась Пелагея Семёновна и велела помощнице приложить к моей юбке очередной отрез.
К полудню я устала так, будто все эти часы вагоны разгружала. К этому времени мне успели заказать два прогулочных платья, один летний костюм для поездок, шляпку, бельё и четыре пары перчаток. Спас меня дядя Михаил. Он заглянул в малую гостиную, оглядел разложенные ткани и сразу понял моё положение.
- Сашенька, ты мне нужна, - торжественно сообщил он, пряча улыбку в бороде. - Дело не терпит.
- Какое? - я так стремительно шагнула с подставки, что едва не наступила на подол приколотой юбки.
- Поедем лавку смотреть.
- Она ещё не закончила, - мигом подскочила няня.
- Государственные интересы, Матрёна Ильинична, - дядя развёл руками. - Чайная торговля ждать не может.
- Можно подумать, без Сашеньки прилавок не поставят.
- Поставят. Только потом окажется, что не там.
Я бросила на дядю благодарный взгляд. Через четверть часа мы уже ехали к Сенной площади.
Помещение Оболенский снял на углу, на первом этаже доходного дома. Прежний торговец держал здесь бакалейную лавку и оставил после себя тёмные полки, длинный прилавок с потёртой столешницей и запах селёдки, въевшийся, кажется, даже в кирпичные стены.
У двери нас встретил старший приказчик Семён Архипович, корпулентный мужчина с аккуратными рыжими бакенбардами. Он поклонился дяде, затем мне и начал перечислять, что уже успели сделать: стены вымыли щёлоком, пол перестрогали, старые доски на складе заменили. Через два дня обещали привезти жестяные чайницы.
- А запах никак не убрать? - спросила я, осматриваясь.
- Со временем выветрится, ваше сиятельство, - Семён Архипович заметно смутился.
- Что-то я сомневаюсь, - дядя принюхался. - Я уже сколько дней велю искать, откуда тянет, а вы всё никак не найдёте.
Я прошла вдоль стены, заглянула под полки, затем открыла дверь в заднюю комнату. В углу стоял старый ларь, поверх него рабочие сложили доски. Здесь пахло сильнее.
- Это выносили? - спросила я, кивнув на ларь.
- Тяжёлый, - Семён Архипович переступил с ноги на ногу. - Думали после ремонта убрать.
- Вынесите сейчас же, - покачала головой я.
Приказчик позвал двоих рабочих. Ларь сдвинули, и под ним обнаружился узкий люк. Мужчины с трудом подняли крышку, и в нас мощно пахнуло сыростью и прогорклым рыбьим жиром. Дядя, зажав нос, осторожно заглянул вниз и выругался.
- Там бочка, - сообщил рабочий, посветив фонарём. - И ящик какой-то.
- Вот и причина вони, - Михаил повернулся к приказчику. - Вычистить всё до кирпича, побелить известью, люк оставить открытым на несколько дней, потом там ещё раз всё помыть.
Семён Архипович поспешно закивал и записал распоряжение в книжку.
Я вернулась в торговый зал. Свет падал из двух широких окон. Прилавок стоял вдоль дальней стены, отчего покупателю приходилось проходить через всё помещение, а продавец оказывался заперт между бочками и стеллажом.
- Его надо развернуть, - решила я, обойдя прилавок. - Поставьте одним концом к окну, другим сюда. Получится проход к складу, и приказчик сможет видеть весь зал.
- Я так сперва и хотел, - дядя прищурился, - но Семён Архипович говорит, покупатель должен пройти поглубже и разглядеть весь товар.
- В прежней лавке у нас всегда так стояло, - кивнул тот, внимательно нас слушая.
- И что продавали? - поинтересовалась я.
- Крупу, свечи, мыло, сельдь.
- За сельдью человек и в подвал спустится, если приспичит. Чай же выбирают не так. - Я подошла к окну и посмотрела, что увидит прохожий с улицы. - Здесь поставьте низкий стол. На нём три открытые чайницы с лучшими сортами, совки и весы. Не возле самой двери: сквозняк будет гонять пыль. Остальные образцы разместите на полках за приказчиком. Коробки светлые, названия крупные.
- А прилавок? - уточнил Михаил, уже примеряя новое расположение.
- Развернуть. Кассу поставить ближе к выходу, но так, чтобы до неё не дотянулись с улицы. Дорогие сорта держать за спиной у старшего приказчика, дешёвые ближе к складу. И уберите половину этих полок.
Семён Архипович посмотрел на стену с явным сожалением.
- Товару много будет.
- Давайте не захламлять пространство, - я провела пальцем по краю стеллажа. - Лучше чаще пополнять полки со склада, чем набить зал ящиками до потолка.
- А я говорил, воздуха здесь не хватает, - дядя довольно хлопнул приказчика по плечу. - Записывай.
- Пишу-пишу, ваше сиятельство, - вздохнул тот и снова раскрыл книжку.
У двери появился рабочий, державший в руках картонный рисунок будущей вывески. На зелёном фоне золотыми буквами значилось: «Чайная торговля графа М. К. Оболенского».
- Слово «граф» убрать, - попросила я, рассмотрев надпись.
Дядя удивлённо на меня обернулся:
- Это ещё почему?
- Потому что половина покупателей решит: у графа всё втридорога.
- А вторая половина подумает, что дворянин дрянью торговать не станет.
- Дешёвый сорт у тебя тоже будет.
- Дешёвый не значит дрянной, - возмутился Михаил и забрал картон у рабочего. - Тут имя отвечает за качество.
- Тогда напиши просто и ёмко: «Чаи Оболенского».
Дядя отошёл к окну, поднял рисунок и прищурился.
- «Чаи Оболенского», - повторил он, пробуя сочетание на вкус. - Нет, мне не нравится.
Мы спорили минут десять. Семён Архипович молчал и переводил взгляд с меня на Михаила, благоразумно не вмешиваясь. В итоге сошлись на «Чайной торговле М. К. Оболенского». Слово «граф» убрали, фамилию увеличили, а дядя выторговал маленький герб в углу вывески.
Перед отъездом дядя ещё раз прошёлся по залу, распорядился насчёт освещения и назначил открытие через две недели. Уже в экипаже он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.
- Чуть не забыл, вот, от Черемныха письмо пришло, - и протянул мне.
Я сразу перестала улыбаться.
- Адрес есть?
- Есть. Аркадий пишет, Коул по-прежнему в Сан-Франциско. Контора на Монтгомери-стрит. Землёй торгует, комиссионные дела ведёт, связан с пароходчиками.
Внизу письма стояли имя и адрес. Всего несколько строчек, но при виде них моё сердце забилось чуточку быстрее.
- Что дальше? - дядя внимательно наблюдал за мной из-под густых бровей.
- Напишем ему письмо.
- Сегодня?
Я задумчиво посмотрела в окно. Наш экипаж как раз огибал телегу, доверху гружённую пустыми ящиками.
- Сегодня, - решила я и сложила лист.
Дома мы заперлись в кабинете. Михаил сел в кресло возле окна, а я устроилась за столом. Первые два варианта я скомкала: из них следовало, что я готова выкупить чуть ли не половину Аляски. Третье письмо вышло лаконичнее. Не растекаясь мыслью по древу, я перечислила лишь необходимое: участки у Ситки, на побережье Кеная и возле бухты Линн, цены, документы на землю, долги по налогам, глубину у берега, лес и ближайшие поселения. Отдельно попросила указать владельцев, готовых продать большие участки целиком, не дожидаясь раздела на мелкие.
Письмо подписал Михаил.
Я заклеила конверт и написала адрес.
- Значит, ты всё же решила в это дело ввязаться? - дядя взвесил письмо на ладони и остро на меня посмотрел.
- Однозначно, - серьёзно кивнула я.
- Ну, тогда с Богом! - он перекрестился и убрал конверт во внутренний карман.
До Сан-Франциско конверт будет добираться несколько недель. Ответ придёт ближе к осени, если Коул вообще захочет связываться с русскими чудаками. Затем начнутся проверки, адвокаты, банки, бумаги и долгие торги. В лучшем случае первые сделки мы заключим через год. До начала клондайкской золотой лихорадки оставалось около трёх лет. Я знала, что случится с теми землями, но не имела ни малейшего представления, что за это время случится со мной.
- Страшно? - негромко спросил дядя, заметив, как я нахмурилась.
- Немного, - призналась я и закрыла чернильницу.
- Денег жалко?
- Вовсе нет. Меня страшит будущее, - честно ответила я.
Он помолчал, затем поднялся, подошёл ко мне и положил ладонь на моё плечо.
- Доживём, - уверенно произнёс Михаил. - А потом ещё будем радоваться твоей прозорливости.
- Обязательно будем, - я накрыла его руку своей.
Затем с визитом ко мне приехала Зина.
Замужняя жизнь была ей к лицу. Щёки порозовели, глаза счастливо сияли, движения стали размереннее. На ней было светлое летнее платье и кокетливая шляпка. Она подошла ко мне и мягко обняла, а затем оглядела меня с головы до ног и нахмурилась.
- Ты похудела.
- Сегодня все решили мне об этом сообщить, - вздохнула я и позвонила, чтобы принесли чай. - Мотя с утра уже вызвала портниху и, как сама понимаешь, знатно меня разорила.
- Правильно сделала, - Зина сняла перчатки и шляпку, села на диван. - У тебя лицо стало острое, а под глазами синева.
- Спасибо, дорогая. После таких слов я почувствовала себя значительно лучше.
Она рассмеялась, но почти сразу отвела взгляд. Пальцы начали теребить край перчатки.
Я заметила это движение и села рядом.
- Что случилось?
- Ничего, - слишком поспешно отозвалась Зина и разгладила перчатку на коленях.
Я молча пристально рассматривала её точёный профиль. Она, чувствуя мой взгляд, опустила глаза. В гостиную вошла Настя с подносом, расставила чашки, вазочку с печеньем и молочник. Мы дождались, пока за ней закроется дверь.
- Саша, ты никому не скажешь? - спросила Зина, наклонившись ко мне.
- Если это не угрожает тебе или другому человеку, не скажу, - пообещала я.
- Василию тоже?
- Тоже.
Подруга глубоко вдохнула и положила обе ладони на живот. Жест получился весьма красноречивым.
- У меня второй месяц нет этих э-эм… Матушке, точнее, обеим матушкам сказать боюсь, заставят меня в кровати лежать, - выговорила она и покраснела до корней волос. - Сначала думала, после свадьбы всё сбилось. Потом по утрам стало мутить. Вчера позвала бабку, она маменьку принимала и тётушку мою. Та посмотрела, пощупала и сказала, что наверняка ребёнок.
- Ты хочешь этого ребёнка? - осторожно уточнила я.
- Очень, - Зина быстро кивнула. - Мы с Васей хотим. Он ещё не знает, я боялась обрадовать раньше времени. А потом эта бабка спросила про мою грудь.
- Про бронхит?
- Я рассказала, что зимой мне ставили чахотку, а потом доктор сказал, что её нет. Она всё равно нахмурилась. Послушала, как я дышу, и велела молиться, потому что женщина со слабой грудью может не вынести родов.
Последние слова она произнесла шёпотом. Я взяла её холодную ладонь в свою и мягко сжала.
- Бабка не врач.
- Она приняла больше сотни детей…
- Возможно, но откуда ей знать, как беременность влияет на лёгкие?
- А если права? - Зина подняла на меня испуганные глаза. - Мне иногда до сих пор трудно дышать, особенно по утрам. И кашель бывает. Реже, чем зимой, но бывает. Саша, если я умру, Вася один останется с ребёнком. Или ребёнок тоже… - она осеклась и прижала пальцы к губам.
- Сначала надо точно выяснить, беременна ли ты, - спокойно заговорила я после короткой паузы. - Я сегодня же напишу Верещагину. Вообще, тебе надо было сразу пойти к нему на приём, чего стесняться? Уверена, он посоветует хорошего акушера.
- Снова будет мужчина? - Зина смутилась ещё сильнее и высвободила руку, чтобы поправить и без того идеально лежащую юбку.
- Если ты не хочешь, найдём женщину-врача, - успокоила я её. - Но беременность должен подтвердить настоящий специалист, с образованием и опытом. Верещагин плохого врача не посоветует.
- А маменька узнает? - встревоженно уточнила она, сцепив пальцы на коленях.
- Только если ты сама ей скажешь, - заверила я и снова накрыла её руку своей. - Ни Верещагин, ни тот, к кому он тебя направит, болтать не станут.
Зина взяла чашку, но лишь согрела о неё пальцы.
- Как думаешь, я не умру? - спросила она едва слышно, не поднимая глаз.
Я медленно выдохнула. Хотелось тотчас пообещать, что всё закончится хорошо, она родит крепкого младенца, а через неделю будет выбирать ленты для чепчика. Только права на такое обещание у меня не было.
- Я думаю, слова бабки ничего не значат, - ответила я, глядя ей в глаза. - Хронический бронхит сам по себе не означает, что женщина не перенесёт беременность. Но делать вид, будто риска вовсе нет, я тоже не стану. Тебе нужен доктор, наблюдение и нормальное питание. Никаких тугих корсетов, душных комнат и поездок в дождь.
- Ты сейчас говоришь совсем как Мотя, - слабо улыбнулась подруга.
- Не вздумай ей рассказать, не то возгордится, - улыбнулась я в ответ.
Зина всё же положила в чай сахару, и ложечка в её дрожащей руке тихо звякнула о край чашки.
- Я хотела осенью заняться домом, - проговорила она и сделала глоток. - Василий нашёл особняк на Петроградской стороне. Небольшой, с садом. Там детская будет возле нашей спальни. Я вчера выбирала обои и вдруг подумала: а если меня в этом доме не будет?
- Будешь. Просто делай всё, что скажет врач. А если врач вдруг нам не понравится, найдём другого. Деньги, связи и возможность выбрать у нас есть. Вот ими и воспользуемся.
- «У нас», - повторила Зина, и её губы задрожали.
Я обняла её. Подруга прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо и несколько минут молчала. Потом отстранилась, промокнула глаза платком и сердито осмотрела влажное пятно на моём платье.
- Я тебя испачкала.
- Переживу.
- Переживёшь точно, - слегка прищурившись, она придирчиво осмотрела мой наряд. - Твоё платье, уж прости, не выдерживает никакой критики, - и тихо рассмеялась.
- И ты туда же, - простонала я, откидываясь на спинку дивана.
- Сашка, слушай, а Пётр Ильич как долго готов тебя ждать? - вдруг спросила Зина, задумчиво покрутив обручальное кольцо.
- Чего ждать? - опешила я.
- Он смотрит на тебя так, будто в комнате больше никого нет. Мужчина влюблён до невозможности, а ты… как ты там говоришь? Морозишься? Ты каждый раз делаешь вид, что рассматриваешь потолок.
- Ты как скажешь… Я не рассматриваю потолок, - вздохнула я.
- Конечно. Иногда ещё глядишь на шторы.
Я бросила в неё диванной подушкой. Зина засмеялась, успев прикрыться руками, и тут же вернула подушку мне.
- Скажи ему прямо, сколько ещё ждать, - посерьёзнев, посоветовала подруга, - так будет проще вам обоим.
Она уехала около шести. Я проводила её до кареты, заставила пообещать не звать всяких непонятных бабок и непременно наведаться к Верещагину, после чего вернулась в дом, думая, что Зина права и с Петром надо непременно серьёзно поговорить.
К ужину прибежал Васька. Мальчонку усадили на кухне.
Он, сидя на краешке стула, ел пирог с капустой и болтал ногой. Перед ним лежал плотный конверт. Увидев меня, Вася торопливо проглотил кусок и вскочил.
- Александра Николаевна, карточки готовы! - сообщил он и вытер пальцы о штаны.
- Салфетка для кого лежит? - нахмурилась Мотя, входя следом за мной.
Васька посмотрел на белую салфетку возле тарелки, затем на собственные штаны.
- Не заметил, - признался он и быстро вытер руки уже как положено.
Я села за стол напротив него. Мотя налила мне суп и поставила тарелку передо мной.
- Сначала поешьте, потом все разговоры, - вздохнула она.
- Так я быстро расскажу, - Васька подвинул ко мне конверт. - Всего двенадцать штук. Остальные Павел Карлович ещё печатает.
Первые снимки оказались обычными. Пожилая пара на набережной, семейство с двумя детьми, офицер рядом с экипажем. На четвёртой карточке виднелись ворота дома на Миллионной и спина мужчины в светлом сюртуке. Пятая вышла смазанной. На шестой я узнала Мореля. Французский инженер стоял возле кареты, разговаривая с неизвестным.
- Этот там часто бывает? - спросила я и положила карточку отдельно.
- Дважды видел, - Васька доел пирог и потянулся за вторым куском. - Позавчера вечером был до обеда. Каждый раз надолго заходил.
Я просмотрела ещё несколько снимков. На предпоследней карточке перед воротами стоял высокий мужчина. Фотограф поймал его вполоборота. Свет падал сбоку, лицо получилось чётким. Я придвинула снимок к лампе.
Полные щёки, короткие бакенбарды, маленькие водянистые глаза. Этого человека я пять часов рассматривала во время экзамена. Виктор Иванович Хомутов.
- Когда снято? - уточнила я, не отрывая взгляда от карточки.
- Вчера без четверти семь, - Васька перестал жевать, заметив выражение моего лица. - Он приехал один в карете без герба. Пробыл с час, вошёл и вышел через другую дверь, со двора.
- Ты хорошо его снял, - похвалила я и снова посмотрела на лицо Хомутова.
- Значит, аппарат мой? - осторожно уточнил Васька, но радоваться пока не решился.
- Скоро будет твоим.
Я положила снимок возле своей тарелки и посмотрела на Мотю.
- Няня, будь добра, кликни Макара и дядю Михаила тоже.
Мотя кивнула и быстро вышла. Я же посмотрела прямо перед собой невидящим взором.
Надо же, как интересно получается…