Глава 9

Интерлюдия

На пятый день после операции Руднев добился, чтобы его перевели в отдельную палату. Сестра, провожавшая Макара к больному, ворчливо сообщила, что Степан Герасимович успел переговорить и с доктором, и с заведующим хозяйственной частью, сам внёс плату за лечение и содержание, но это ещё ладно, он потребовал стол и письменные принадлежности!

- Стол ему не дали, - добавила она, открывая дверь. - И вы, пожалуйста, не задерживайтесь. Профессор велел больного не утомлять.

Руднев лежал на кровати возле окна. На тумбочке стояли стакан воды и пузырёк с лекарством. Лицо больного осунулось, седая щетина проступила на щеках, однако взгляд был ясен и всё так же проницателен.

- Уговорил-таки, - заметил Макар, осмотрев палату. - Или запугал?

- Заплатил, - поправил Руднев. - Запугивать людей, которые приносят тебе судно, неразумно. Садись. Сестра через четверть часа войдёт и выставит тебя вон.

Макар снял котелок, опустился на стул и поставил возле ног небольшую корзину. Матрёна Ильинична передала бульон, рыбный пирог, чистое бельё и велела проследить, чтобы больной всё это непременно получил.

- Александра Николаевна велела узнать, как вы себя чувствуете.

- Передай, что жить буду, - Степан едва заметно поморщился, осторожно меняя положение на подушке.

- Склифосовский доволен тем, как проходит восстановление?

- Склифосовский будет доволен, когда я перестану требовать стол и письменные принадлежности, и начну целыми днями спать. Вот только не дождётся.

Говорил он негромко, после каждой длинной фразы переводил дыхание, но упрямства в голосе хватило бы на троих здоровых. Макар невольно усмехнулся. Таким он и помнил бывшего начальника: упрямым и немного сварливым.

- Александра Николаевна просила не расспрашивать вас о нападении, пока сами не пожелаете рассказать, - осторожно начал Макар, - но точно ли дело, из-за которого вы не явились к ней, закончено?

- Точно закончено. Имени прежнего нанимателя я не назову, как и торговый дом. Но тебе и Оболенской следует знать, из-за чего меня едва не зарезали. Конторщик похитил у хозяина небольшой пакет процентных бумаг на предъявителя и собирался скрыться. Я его нашёл, бумаги отобрал и вернул владельцу.

Руднев прикрыл глаза, даже этот короткий рассказ отнял у него силы.

- А ножом как вышло? Неужели конторщик так вас отделал? - недоверчиво хмыкнул Еникеев.

- Хах! Конторщик хиляк хиляком, лежал на полу и считал выбитые зубы… Позже меня встретили двое его сообщников. Один полез с дубинкой, второй оказался умнее и проворнее. Бумаги уже находились у владельца, поэтому забрать они смогли только мою кровь… Но я их всё же одолел и сдал полиции. Ладно, давай о новом деле. Итак, службы у меня ещё нет, а ты уже приставил Артёма к моей двери, - насмешливо изогнул губы Руднев.

- Он вам мешает?

- Не то чтобы мешает. Скорее раздражает тем, что плохо стоит. Из палаты видно его отражение в стекле шкафа. Часто переносит вес с одной ноги на другую, а когда подходит сестра, заранее поворачивает голову. И в этот момент к нему легко подобраться сзади.

- Четыре дня без смены караулит, - заступился за подчинённого Макар.

- Тогда пошли другого человека, дай Артёму отдых, а не оправдывай.

Макар сдержал улыбку.

- Ладно, всё это лирика, - посерьёзнел Руднев. - В следующий раз жду тебя не только с пирогами. Принеси мне правила допуска на завод и в мастерские. Книги посетителей, образцы дозволений. Всё, что есть. Я хочу понять, кто и на каком основании может приблизиться к предприятиям Оболенской.

- Вам напрягаться пока запрещено, - нахмурился посетитель.

- Мне распороли живот, Еникеев, - Руднев недовольно повёл бровью. - А не голову.

Тут в дверь постучали. Вошла сестра и сказала:

- Посетителю пора уходить.

- С позволения Александры Николаевны принесу завтра, - Макар поднялся.

- Добро. И ещё выясни, куда девают испорченные чертежи и кальки.

- А это к допуску каким боком?

- Узнаешь, - многообещающе усмехнулся Руднев и устало откинулся на подушки.

На следующий день Еникеев вернулся с кожаным саквояжем, набитым книгами. Разрешение Оболенской он получил без труда. Александра Николаевна велела передать, что Степан Герасимович может знакомиться с порядками сколько пожелает, однако исполнять предписания Склифосовского обязан в первую очередь.

Руднев начал с чистого дозволения. Положил его перед собой, надел очки и несколько мгновений изучал бумагу.

- Номера нет.

- До сих пор не требовался, - развёл руками Макар.

- Срока тоже нет. Вот здесь написано: «Допустить предъявителя в механическую мастерскую». Сегодня допустить или через полгода?

- Пока дозволение не отменят.

- Кто отмечает отмену?

Макар промолчал, задумчиво пожевал губами.

- Стало быть, никто, - Руднев отложил лист и раскрыл книгу мебельной фабрики. - Время входа записано. Выхода нет.

- Караульный забирает карточку, когда человек уходит.

- И где она?

Еникеев порылся в саквояже, вынул перевязанный тесёмкой пакет погашенных карточек.

- Здесь.

- Какая из них принадлежит человеку, вошедшему пятнадцатого июля в одиннадцать двадцать?

На этот вопрос Еникеев тоже не ответил. Карточки складывали по мере возвращения, часть была без даты, на нескольких расплылись чернила. Степан Герасимович принялся медленно перебирать бумаги. Порой останавливался, прижимал ладонь к боку и ждал, пока боль отпустит. Макар дважды предлагал закончить, но всякий раз получал один и тот же взгляд.

- Отдельная книга на заводе, отдельная на фабрике, ещё одна в бюро Костовича, - Руднев положил их рядом. - Кто сверяет фамилии?

- Никто. В каждом месте свой караул.

- Значит, один человек может в понедельник назваться приказчиком и пройти на фабрику, в среду стать механиком на заводе, а в пятницу явиться заказчиком в бюро. Пока он не перепутает собственные имена, никто ничего не заметит.

Макар хмурился всё сильнее. Он не отвечал за эту часть работы, он нёс ответственность лишь за безопасность Александры Николаевны, но сейчас, слушая шефа, ощущал, как тревожно заколотилось сердце. Если час назад новый порядок с фотокарточками казался ему надёжным, то сейчас он увидел, сколько в нём дыр.

- Дальше, - Руднев постучал ногтем по двум дозволениям. - Это подписала Степанида Кузьминична, это Аграфена Тихоновна. Кто их просил впустить этих людей?

- Здесь приписано: «по поручению Александры Николаевны».

- Я не это спрашиваю. Кто передал поручение?

- Надо выяснить.

- На каждом дозволении должна стоять фамилия человека, от которого ожидается посетитель. Для закрытых помещений разрешение надлежит подписывать либо самому главному по охране, либо мне, когда поступлю на службу, или самой Оболенской. Остальным выдаётся билет только в контору, дальше их всегда сопровождает кто-то из работников. - Мужчина взял карандаш и на обороте чистого листа вывел несколько строк. Почерк оставался твёрдым, несмотря на немного подрагивающие пальцы. - Дозволения нумеровать. На корешке и на самом билете один номер. Срок - один день, если особо не оговорено иное. Указать цель прихода, к кому явился, в какие помещения допущен. У ворот записать вход и выход, при выходе билет забрать и погасить. Постоянные карточки служащих хранить отдельно от временных.

- А книги?

- Первые две недели сводить каждый вечер в одну общую ведомость. Потом, если порядок удержится, раз в неделю. Фамилии располагать по азбуке. Рядом возраст, рост, цвет волос, особые приметы.

- Фотографии для того и сделали, чтобы приметы не переписывать.

- Усы можно сбрить, волосы выкрасить или натянуть парик, шрам замазать. Ищи старые повреждения и асимметрию: излом переносицы, одно веко ниже другого, перекос челюсти, надорванный край уха. И никогда не решай по одной примете. Теперь про чертежи, - Руднев собрал снимки. - Что делают с испорченными копиями?

- Рвут и выбрасывают. Кому нужны листы с ошибками?

- Не поверишь, друг мой, много кому, - криво усмехнулся начальник. - По обрывкам можно узнать размеры, устройство узла, название поставщика. Передай Оболенской, пусть закажет железный ящик с замком. Черновики, кальки, ошибочные копии складывать туда и раз в неделю сжигать при двух свидетелях. В книге отмечать, кто присутствовал.

- Вы так для каждой бумажки книгу заведёте, - проворчал Макар, однако записал и это.

Степан Герасимович, ничего не ответив, снял очки и прикрыл веки. На висках выступил пот, губы побелели. Еникеев поднялся, собираясь позвать сестру, но больной удержал его за рукав.

- Начни с карточек. Разложи всё по предприятиям и сравни. Ищи не одинаковые фамилии, а одинаковых людей.

- Сегодня же займусь.

- Впредь посетителей снимайте без головного убора и не только в анфас, но и в профиль. Иначе от этих карточек одна видимость порядка.

Дверь распахнулась. Сестра подошла к кровати, одним движением отняла карандаш у больного и закрыла книгу.

- Всё. Посетитель на выход, а вам, Степан Герасимович, пора поспать.

- Мы не закончили, - попытался возразить Руднев.

- Закончите, когда швы снимут. Или профессор даст разрешение.

Макар спрятал улыбку, сложил бумаги в саквояж и вышел.

***

Пётр приехал на Литейный после семи. Весь день он разъезжал между духовной консисторией, приходским храмом и собственной конторой. Матрёна Ильинична встретила его в передней, велела отдать ей шляпу и сообщила:

- Сашенька ожидает вас в кабинете.

Дверь кабинета оказалась приоткрыта. Александра сидела за письменным столом и что-то читала. Рядом лежала закрытая папка со сметой, карандаши были убраны в стакан, чертёжный прибор, как ни удивительно, заперт в футляре.

- Пётр! - заметив его, она улыбнулась и отложила книгу. - Наконец-то.

Она встала, обошла стол и протянула к нему руки. Он, положив папку на угол стола, бережно взял её ладони в свои, сжал и заглянул в любимое лицо. Бездонные серые глаза смотрели на него доверчиво и ласково. Сердце от этого взора сжалось и забилось быстрее.

- Петя, - девушка понизила голос до заговорщического шёпота, - ты же не будешь против, если после свадьбы мы поживём тут, на Литейном?

- Я думал об этом, но всё удобного случая не представлялось, чтобы обсудить. Я не против, если мы поживём у тебя. Охрана налажена, комнат больше, чем у меня.

- Я боялась, что ты откажешься, - облегчённо выдохнула она.

- Почему?

- Потому что это мой дом. Твоя матушка заметила: мужчине нелегко поселиться у жены и не чувствовать себя гостем.

- Гостем я себя чувствовать не намерен, - он переплёл свои пальцы с её. - Поселимся здесь, а позже, не спеша, подыщем небольшой дом, который выберем вместе. Не твой и не мой, а наш. На Литейном пусть живёт Михаил Константинович, если захочет.

- Мне такой вариант нравится, - ответила Александра так быстро, что он невольно улыбнулся. - Только новое жильё должно быть неподалёку. Мне отсюда удобно ездить и на Васильевский, и за Невскую заставу.

- Я и не надеялся увезти тебя от заводов дальше, чем на две улицы.

- Спасибо… Ты даже не представляешь, как для меня ценно то, что ты делаешь.

Пётр кивнул и, перехватив её руку, поднёс к губам. Поцеловал тонкие пальцы, каждый, один за другим, при этом следя, как невеста всё сильнее заливается румянцем, то ли смущения, то ли желания… Кто бы знал, какого труда ему стоило остановиться. Прочистив горло, чуть севшим голосом, заговорил:

- Но прежде позволь показать тебе бумаги, которые дадут нашему браку необходимую основательность.

- Если для женитьбы на мне нужно столько бумаг, ещё не поздно передумать, - Саша посмотрела на пухлую папку, которую он принёс с собой.

Громов лишь многозначительно приподнял брови, на что Саша тихо рассмеялась. Мужчина провёл её к дивану, усадил и сам устроился рядом.

- Венчаться будем в приходской церкви этого дома, - начал он, открывая папку и вынимая листы. - Священник подтвердил восемнадцатое сентября и составит брачный обыск: проверит возраст, вероисповедание, отсутствие родства и иных препятствий. От нас нужны метрические выписи о рождении и крещении. Твоя почти готова. Мою пришлось искать в московской книге.

- Ты родился в Москве?

- Отец тогда служил там. Через год его перевели в Петербург.

Следующий лист Пётр замешкался и не сразу вынул. Александра заметила его движение и перестала улыбаться.

- А это что?

- Выписка о смерти первой жены. Без неё священник не удостоверит, что я вдов и имею право вступить в новый брак.

Её пальцы легли поверх его руки. Александра не произнесла ни слова и не попыталась утешить привычными фразами. Пётр накрыл её ладонь своей. Помолчали.

- Нужны ещё два или три поручителя, - продолжил он спустя несколько мгновений. - Они подтвердят, что препятствий к браку не знают. Со стороны твоей семьи может выступить Михаил Константинович. Я попрошу отца.

- И всё?

- Ещё оглашения в церкви, исповедь, причастие и несколько подписей. После чего государство и церковь признают, что мы не совершаем ничего предосудительного.

- Список гостей, видимо, проверять будут не менее строго, - покачала головой Александра.

- Отнюдь, - улыбнулся Громов. - Но мне всё же интересно, сколько человек ты собралась позвать?

Александра принялась загибать пальцы: Михаил Константинович, чета Громовых, Мотя, Степанида, Аграфена Тихоновна, Маша с родителями и Зина с мужем, Ратманов, Звонарёв, Кербедз. На секунду остановилась, задумалась и прибавила всю команду архитекторов.

- Получается, что немало, - виновато покосилась на него она.

- Если добавить моих сослуживцев, знакомых отца и всех, кто считает себя нашими друзьями, придётся снимать зал Дворянского собрания.

- Нет, давай всё же не раздувать список гостей, - замахала руками Саша. - После венчания устроим праздничный обед здесь или у твоих родителей?

- Проведём здесь, комнаты просторнее. - Пётр вынул из папки следующую бумагу. - Теперь о путешествии. До Парижа добираться больше двух суток, до Рима не меньше трёх. Слишком много времени уйдёт на дорогу. Я предлагаю Берлин и Дрезден. До Берлина около сорока часов, а оттуда до Дрездена ещё три. Посмотрим Дрезденскую галерею, погуляем вдоль Эльбы, а если погода позволит, съездим в Саксонскую Швейцарию.

- Когда?

- Уедем на следующий день после свадьбы, вернёмся через две недели.

Пётр приготовился торговаться. Александра не оставляла бюро даже во время болезни, а за пределы столицы выезжала лишь на свои производства и то ненадолго.

- Хорошо, - легко согласилась она. А он, набрав воздуха в грудь побольше, с шумом выдохнул. Невеста проницательно на него покосилась и, всё поняв, звонко рассмеялась.

Пётр смотрел на неё, не веря, что не ослышался. Та ли это Александра, которая не привыкла, да и не умела отдыхать? И вот она прямо сейчас без колебаний решила отказаться от работы… Невероятно!

- Остаётся фамилия, - продолжая улыбаться, она потянулась к лежавшей на журнальном столике карточке с образцами свадебных монограмм. - Мотя велела вышить «А. Г.». После венчания я стану Громовой.

- По общему правилу – да.

- А Громовой-Оболенской стать нельзя?

Пётр не ответил сразу. Вопрос вовсе его не удивил.

- Самовольно соединять фамилии нельзя, - начал объяснять он. - На это требуется Высочайшее соизволение. Я могу составить всеподданнейшее прошение о дозволении тебе именоваться Громовой-Оболенской. Его надлежит подать через Канцелярию прошений, на Высочайшее имя приносимых, при Императорской Главной квартире. Затем дело поступит в Департамент герольдии Сената.

- Сколько это займёт?

- Не знаю. Несколько месяцев, возможно, год. К венчанию ответа наверняка не будет. И обещать, что прошение удовлетворят, я не стану. Обычно двойную фамилию дозволяют, когда род пресекается и некому сохранить его имя. У тебя есть дядя, да и род Оболенских не угасает.

- Значит, откажут?

- Такой вариант вполне возможен, но просить закон ведь не запрещает.

Девушка встала, прошлась к окну и вернулась.

- Составляй, - решилась Александра. - Попытка не пытка.

- Хорошо. После свадьбы в церковных книгах тебя запишут Громовой, урождённой графиней Оболенской. Если получим соизволение, документы переменят. Только имей в виду, что двойная фамилия не передаст мне твой титул и не создаст нового. Официально именоваться графиней Громовой-Оболенской ты не сможешь.

- Переживу, - она вернулась на диван.

В дверь постучали. Мотя вошла, держа поднос с чашками и розетками с вареньем и мёдом.

- Сашенька, там Макар вернулся. Говорит, дело не терпит.

- Пусть войдёт.

Еникеев вошёл следом за няней, поздоровался с Петром и положил на стол две книги и плоский конверт.

- Степан Герасимович велел сверить всех посетителей не по фамилиям, а по лицам и особым приметам, - начал Макар. - Мы с Васей и двумя людьми Савватеева просидели над карточками до вечера. Нашли вот это.

Он вынул две фотографии и положил рядом. На первой был мужчина лет сорока с пышными усами, в приказчичьей тужурке. На второй - гладко выбритый механик в рабочей куртке. Волосы он зачесал иначе, голову на одном снимке держал прямо, на другом слегка повернул.

Макар, видя вопрос на лицах присутствующих, коснулся ногтем левого уха мужика на карточке. Верхний край был стянут белым рубцом и образовывал маленькую зазубрину. Одинаковую на обеих карточках.

- Один человек, - заключил Пётр и придвинул снимки к лампе.

- Да, - подтвердил Макар. - В мае прошёл на мебельную фабрику как приказчик поставщика пружин и набивки. В июле явился на завод механиком из Риги, будто бы по делу Костовича. Назвался разными именами.

- Дозволения были? - Александра, поджав губы и нахмурившись, опёрлась ладонями о стол.

- Оба раза. Первое подписала Степанида Кузьминична, второе Аграфена Тихоновна.

- А моего поручения не было, - задумчиво протянула Александра.

- Не было, - отрицательно покачал головой Еникеев. - Каждая считала, что другая всё проверила.

- Значит, мы сами дважды впустили его к себе, - зябко повела плечами Оболенская.

- Подобного более не повторится, - мрачно пообещал Макар. - Завтра утром съезжу к Савватееву, вместе пронумеруем новые дозволения, старые объявим недействительными, а ещё выставим дополнительные посты.

- Не дополнительные, а незаметные, - поправила Александра. - Савватееву передай: усилить двор, крыши и соседние переулки. Без суеты у ворот.

- Сделаю.

- Найди этого типа и как следует допроси: кто передал просьбы, откуда узнал имена поставщиков и устройство наших контор.

- Понял, Александра Николаевна, всё будет сделано.

***

К полуночи фабричный двор опустел. В окнах конторы погас свет, обходчик запер склад, проверил засов на воротах и прошёл вдоль забора, постукивая палкой по доскам. Буран и Гром проводили его до середины двора, затем свернули к мастерским. Днём собак держали у ворот на длинных цепях. Ночью Савватеев выпускал их. Чужого, остановившегося снаружи в дневное время, они встречали лаем; того, кто решался приблизиться к заводу ночью, брали без голоса.

Ерёма по обыкновению схоронился на крыше склада, примыкавшего к задней стене завода. За кирпичной трубой его не было видно ни из соседнего переулка, ни с дворовых крыш. Зато он видел фабричный двор, глухую стену мастерской Костовича и два соседних участка как на ладони.

Ночь выдалась безветренной. В верхнем окне механической мастерской оставили узкую щель для воздуха. За забором изредка стучали колёса поздних экипажей, далеко свистел паровоз. Ерёма сидел возле трубы, положив берданку поперёк колен, и считал удары часов на ближайшей колокольне.

После двенадцатого удара Буран вдруг замер. До того пёс неторопливо обходил стену, обнюхивая углы. Теперь же поднял морду, втянул воздух и повернулся к дальнему забору. Гром, шедший следом, тоже остановился. Шерсть на его загривке приподнялась.

Собаки не залаяли.

Ерёма взял берданку с колен и тоже прислушался. За досками что-то царапнуло. Потом над забором показались пальцы. Человек подтянулся, высунул голову и осмотрел двор. Двигался он неловко, сапог дважды задел доску.

Буран и Гром исчезли в тени.

Человек не стал лезть через забор дальше, зато замахнулся и бросил далеко вперёд какой-то свёрток. Посылка глухо шлёпнулась оземь, а незваный гость, ещё немного пошумев, исчез по ту сторону ограды.

Псы прошли мимо свёртка, даже не обратив на неё внимания.

Тот, кто так шумно дал о себе знать, точно хотел, чтобы его заметили. Отвлекающий манёвр?

Охотник быстро перевёл взгляд на соседние крыши.

Слева чернел пустой сарай, дальше высился ветхий двухэтажный доходный дом, где снимали комнаты рабочие окрестных заводов. Справа, за узким проездом, стояла одноэтажная мастерская с пологой железной кровлей. У печной трубы темнела полоса, часть которой вдруг шевельнулась.

Ерёма упёр приклад в плечо, прицелился.

Тень чиркнула спичкой, огонёк на мгновение осветил пальцы, рукав и нижнюю половину лица врага, который поднёс пламя к шнуру. Ерёма выстрелил раньше, чем фитиль успел загореться.

Бабах!

Ночь содрогнулась от грохота.

Тень дёрнулась, повалилась на кровлю и больше не шевельнулась. Спичка вылетела из пальцев, прокатилась по железу и погасла. Возле трупа остались лежать четыре динамитных патрона, стянутые бечёвкой. Из одного торчал короткий бикфордов шнур.

Выстрел поднял весь караул. Дверь сторожки распахнулась, на крыльцо выскочили двое охранников, один с ружьём, другой с фонарём. Савватеев, заканчивавший обход возле конторы, вскинул голову к крыше склада. Буран и Гром остановились посреди двора и одновременно повернулись на звук.

Пока все смотрели туда, откуда грянул выстрел, над забором с противоположной стороны взметнулась рука. Она сразу исчезла, но вторая связка уже летела во двор.

Ерёма заметил движение краем глаза.

- У мастерской! Динамит! - закричал он.

Савватеев резко обернулся. Псы сорвались к забору, охранник с ружьём бросился следом.

Связка ударилась о камни возле стены механической мастерской.

Фитиль продолжал гореть, съедая последние вершки.