Глава 3

Десять минут покоя я заработал. Оттолкнулся ботинком от ножки стола и пустил кресло по кругу.

Оборот, ещё один… Под сиденьем поскрипывала пружина, на столе остывал чай с чабрецом. Можно было успеть перечитать журнал, заглянуть к Кенгу или хотя бы вымыть кружку. Я закинул руки за голову. После утреннего приёма потолок казался вполне достойным предметом изучения.

Вообще-то последние две недели, с той самой ночи с порталами в поместье Новиковой, мне решительно нравились.

Четырнадцать суток почти без сна, и всё в охотку. Другой на моём месте давно начал бы разговаривать с пустыми углами, а я днём надевал халат и выходил к пациентам «Доброго Доктора». Сегодня уже помог пятнистому эублефару, у которого застряла старая кожа после линьки, прочистил слёзные протоки вислоухому шотландцу и достал из пасти спаниеля еловую шишку. Целую.

После закрытия клиники начиналась лабораторная смена. Спускался к Кенгу, закатывал рукава, и до рассвета нас можно было выманить из подвала разве что пожаром. Подбирали молекулярные решётки, сшивали белковые носители с эфирными стабилизаторами, смотрели, как матрицы распадаются на клеточных культурах. Рецептура к утру опять оказывалась исписана поправками. Вот по такой работе я и соскучился: когда ответ зависит от того, что у тебя в пробирке, а не от чьей-нибудь родословной.

Кресло довернулось ещё на пол-оборота. Я упёр пятку в коврик.

У потайной двери на нижний ярус звякнул засов. Из-за створки высунулись рыжие уши.

Кенгу боком протащил в кабинет пачку распечаток спектрографа. Очки съехали ему на кончик носа, хвост постукивал по линолеуму.

— Господин Виктор! — с порога зашептал мой главный биохимик, тревожно оглядываясь на дверь в приёмную, хотя отлично знал, что в коридоре сейчас пусто. — Я перепроверил контрольную выдержку по четвёртой детской группе! Если влажность в помещении поднимется выше семидесяти двух процентов, пектиновая мембрана на краях начинает впитывать водяной пар на восемь секунд быстрее расчётного графика! Я уже пересчитал поправку на ланолиновый фиксатор, вот сводные таблицы по всем двенадцати рядам, но мне необходимо ваше утверждение, иначе при фасовке резервной партии…

— Выдыхай, профессор, — я протянул руку, забрал у него листы и бегло пробежал глазами колонки цифр. — Всё ты правильно пересчитал. Двухпроцентная плёнка воска закроет вопрос с сыростью раз и навсегда. Закладывай в эталон и упаковывай боксы к погрузке.

— Слава богу! — Кенгу смахнул тыльной стороной лапы в синей перчатке невидимую испарину со лба. — А то я уже начал опасаться, что придётся перегонять всю утреннюю суспензию заново! Разрешите идти? Там в третьем термостате дозревают образцы на завтрашний цикл!

— Беги, труженик. Только очки поправь, а то в пробирку уронишь.

Створка закрылась за кенгуру. Полминуты спустя через другую дверь влетела Валерия.

Прижимала планшет к груди и теребила пуговицу блузки. Ещё одна срочная поправка к моим десяти минутам покоя.

— Вик, у нас проблемы! — выпалила Лера прямо с порога. — Только что пришло уведомление, что к нам после обеда едет внеплановая выездная комиссия из окружного управления контроля и податной инспекции! С полным досмотром помещений, сверкой журналов учёта и забором проб! Видимо, мы всё-таки привлекли чьё-то внимание этими ночными поставками сырья, или кто-то из соседей накатал жалобу на грузовики во дворе, или…

Посреди её тирады планшет пиликнул.

Лера уставилась в экран. Провела пальцем, обновила страницу ещё раз.

— Эм… — протянула она, растерянно моргнув. — Ой. Проверка отменилась.

— Да ну? — улыбнулся я, покачиваясь в кресле. — Вот прямо взяла и отменилась?

— Тут написано: «Предписание отозвано по распоряжению Особого отдела Высшей Канцелярии в связи с технической ошибкой реестра, приносим извинения за доставленное беспокойство»… — прочитала вслух Лера и подняла на меня взгляд. — Ничего себе техническая ошибка! Две минуты назад грозились опечатать всю клинику до выяснения, а теперь извиняются!

— Конечно, отменилась, — хмыкнул я, беря со стола кружку с тёплым чаем. — Вряд ли нас теперь кто-то в здравом уме захочет проверять. У нас там крыша как-никак. Причём чугунная.

Лера кивнула и вышла.

Константин Николаевич быстро учился беречь полезных людей. За две недели мы общались со старым герцогом часто: портальщик и другие культисты, сложенные мною за печкой и у мешков с торфом, оказались разговорчивыми. Бригады Грановского теперь каждую ночь вскрывали по три-четыре лесных бункера. От нас через Агнессу уходили опломбированные ящики с аэрозолем. Пшик в лицо пленному, мозговой жучок-симбионт парализован, ещё секунда — вываливается через ноздрю. Очень способствует содержательной беседе, когда собеседник доживает до второго вопроса.

Начальнику таких операций лишняя ревизия в лечебнице «Добрый Доктор» была нужна примерно как дырка в тюбике с аэрозолем. Поэтому районные любители проверять чужие клиники пока оставались при кабинетах, а мои фургоны спокойно ездили по ночам.

Впрочем, поставки Грановскому занимали лишь часть подвального хозяйства. Основное время съедал императорский указ.

Вернее, попытка исполнить его в срок.

Всю первую неделю Агнесса приезжала около одиннадцати вечера. У порога снимала туфли, добиралась до кресла и закрывала глаза. В такие минуты я мог спросить у неё хоть курс императорских облигаций, хоть собственное имя — ответ получил бы нечленораздельный.

Минут пятнадцать держал ладони у её висков: снимал последствия дневной перегрузки, успокаивал сосуды, отпускал зажатые мышцы шеи, подпитывал меридианы жизненной энергией. Агнесса оживала и начинала ругать аптекарский картель, который опять переманивал её технологов. Вот теперь можно было наливать чай и сверять поставки. В семь утра графиня уже возвращалась к своим подрядчикам. Сон у неё всё-таки был, но на полноценную человеческую норму этот остаток ночи походил слабо.

Зато за результат она могла предъявить целое здание.

Бывший госпиталь на Петроградской стороне и смежные корпуса поднимали на четырёх миллиардах Грызлова, трёх казённых и компенсации за разбитую оранжерею. Денег хватало. Теперь требовалось превратить их в готовые палаты прежде, чем истечёт отведённый срок.

Агнесса выкупила рабочее время сразу у трёх строительных синдикатов, возводивших правительственные бункеры. Тройной тариф, работа круглые сутки, четыре десятка профильных Одарённых на площадке. За двое суток мастера земли и металла укрепили фундамент и переделали перекрытия госпитального крыла: размягчали кирпич и сталь Даром, придавали нужную форму и закрепляли. Следом работали огневики с воздушниками. Штукатурку и эпоксидный пол, которым обычно нужна неделя с лишним, сушили направленным потоком за пятнадцать минут. Вентиляцию с бактериальными фильтрами и защитные экраны монтировал Особый технический корпус Извольского. Государь дал прямой допуск, и графиня выжала из него каждый рабочий час.

За две недели успели закончить отделку, расставить аппаратуру и мебель. Даже младший персонал уже прошёл проверку Канцелярии. Тут одними деньгами дело не объяснишь: за каждым допуском и каждой доставкой кому-то приходилось следить лично.

Наши с Кенгу препараты тоже были готовы. Через несколько часов предстоял первый закрытый приём пациентов по утверждённому протоколу.

Во дворе загудел дизель, затем зашипели тормоза.

Я выглянул в окно. Фура транспортной службы Новиковых пятилась в хозяйственный проезд. Между зеркалами и столбами ворот оставалось столько места, что водителю впору было подавать заявку на работу хирургом.

— О, а вот и наша карета подана, — я допил чай, поставил кружку в мойку и поднялся из-за стола. — Пора грузить главный калибр.

За десять дней подземный вольер превратился в питомник. Корзины и боксы стояли вдоль стен тремя ярусами, в каждом шевелилась подстилка, из каждого на меня смотрели. Вентиляцию и уборку я наладил сам; можно было зайти в подвал и спокойно дышать. Для сорока будущих сотрудников детской клиники приличный результат.

С двумя грузчиками из гвардии Агнессы мы начали переносить боксы в кузов. Внутри держали двадцать два градуса: зверькам ещё предстояло поработать, простужать их по дороге было бы глупо.

Персидские и сибирские котята ехали вперемешку с ретриверами, корги и ушастыми спаниелями. В соседних корзинах устроились вислоухие кролики, шиншиллы и морские свинки. Окрасов хватило бы на приличный зоомагазин, а вот назначения у всей компании было одно.

На каждого зверя ушло примерно полчаса. Закруглил когти и замедлил их рост, убрал аллергены с шерсти, подправил реакции страха и агрессии. Прикосновение детской ладони теперь запускало слабый успокаивающий резонанс. Сердце переставало колотиться, пальцы отпускали мамин рукав, и можно было разговаривать с пациентом, а не перекрикивать его.

А четыре дня назад к рабочей части добавилось небольшое украшательство.

У котят чуть расширил радужку, по краям век нарастил загнутые ресницы. Два миллиметра лишней шерсти, казалось бы, о чём разговор? Потом один испытуемый сел, наклонил голову и сделал «хлоп-хлоп». Я посмотрел на него и понял, что эффект придётся учитывать отдельно от успокаивающего резонанса.

Вчера проверил на соседских детях, пришедших с морской свинкой. До котёнка один ревел, второй пятился от халата. После котёнка оба забыли, зачем пришли. Лера тоже попалась: взрослый человек, работает у меня каждый день, а всё равно остановилась поглазеть.

— Четырнадцатый ряд закрепил, господин Виктор! — доложил старший грузчик, затягивая фиксирующие ремни вдоль борта, чтобы на кочках ни одну корзину не тряхнуло. — Всё как в аптеке, довезём в лучшем виде.

— Отлично, — я почесал за ухом белоснежного щенка в крайней клетке, получил в ответ благодарный взмах длиннющих ресниц и спрыгнул с подножки кузова на брусчатку. — Закрывайте створки, я еду с вами в кабине.

* * *

Через сорок минут фура свернула с Каменноостровского в переулок и встала у ограды центра.

Я выбрался из кабины и задержался у ворот. Хотелось прикинуть, что именно Агнесса успела сделать с госпиталем.

Три этажа облицевали саянским мрамором и песчаником. В окна поставили бронестекло, к крыльцу подвели пологие пандусы. Вывеску «Детского мира» дома Новиковых было видно ещё от поворота. На фасад потратились щедро; оставалось посмотреть, что досталось пациентам.

Корзины мы занесли через служебный пандус. Оттуда я вышел в атриум первого этажа.

Под стеклянным куполом хватало места и для приёмной, и для детских городков. На упругом полу нога держалась крепко, даже если специально провести подошвой вбок. Матовые панели не били по глазам, пуфы стояли так, что между ними свободно проходила каталка. В нишах среди папоротников журчала вода. За последнее я бы ещё поторговался с архитектором, а вот за покрытие пола сразу поставил зачёт.

До открытия оставалось два часа. Ими здесь пользовались вовсю.

Наверху крепили телевизоры, у входа четверо столяров заканчивали стойку регистрации. Связисты тащили кабель, кладовщики под присмотром безопасника катили стальные шкафы для картотеки. Государственные серверы отрубили, поэтому личные дела предстояло хранить на бумаге, за кодовыми замками. Медсёстры разбирали стерильные лотки; у плинтусов шипели парогенераторы уборщиц. При всей тесноте тележки умудрялись разъезжаться, а монтажников никто не сдёргивал с лестниц, чтобы пропустить очередной шкаф.

Я поднялся на галерею второго этажа. Проверил взглядом швы, проходы между крыльями, решётки вытяжек... Ровно, удобно, вытяжка тянет. Агнесса, конечно, молодец.

Семь миллиардов сами по себе ещё ничего не строят. Из них вполне можно получить гору оплаченных накладных и двух подрядчиков, которые кивают друг на друга у пустого фундамента. Здесь через четырнадцать дней врачи уже раскладывали инструменты. Кто-то сумел связать работу Одарённых, водопроводчиков, охраны и поставщиков так, чтобы к одиннадцати утра у нас открылся приём. С такой партнёршей я бы и за космодром на болоте взялся. При условии, что организацию она возьмёт на себя.

Нашёл её в правом крыле, у главной смотровой.

Графиня в жемчужном брючном костюме разбиралась сразу с тремя подрядчиками и старшей медсестрой. Увидела меня, отпустила их взмахом руки и подошла.

— Привёз? — вместо приветствия спросила она.

— В полном составе, — кивнул я. — Четыре десятка пушистых антидепрессантов уже рассажены по вольерам в игровой зоне и рвутся в бой. У тебя тут, смотрю, дворец получился. Я пока по первому этажу шёл, думал, в пятизвёздочный санаторий попал.

— Этот санаторий стоил мне трёх килограммов живого веса и половины нервных клеток, — усмехнулась графиня, хотя по глазам было видно, что похвала пришлась ей по душе.

Полтора часа ушло на последнюю проверку. В палатах посмотрели места для суточного наблюдения, в сейфах сверили препараты. У рамок металлоискателей стояла смена Макара. После разговора с охраной добрались до ординаторской и выпили кофе — заодно проверили, что хоть здесь уже всё работает.

К одиннадцати последние стремянки унесли через хозяйственный двор. На экранах пошли мультфильмы, за стойкой сели администраторы. Холл ещё был тот же самый, а пройти по нему теперь можно было без прыжков через кабель.

Часы показывали «11:00».

Агнесса сверилась с циферблатом и расправила плечи:

— Ну что… Пошли. Сейчас всё начнётся, и мы посмотрим, казнят меня или нет.

— Да брось, — спокойно ответил я, шагая рядом с ней к дверям первого смотрового кабинета. — Тебя в любом случае не казнят.

— Если я сегодня провалюсь, Виктор, это будет равноценно казни. От меня тут результатов ждут на самом верху. Государь лично прислал двух наблюдателей из Канцелярии, в приёмной сидят первые семьи по спецспискам, а за воротами уже дежурят репортёры и соглядатаи Игнатьева. Одной осечки хватит, чтобы нас закопали живьём.

Я открыл перед ней дверь смотровой.

За столом сидел Пётр Ильич Сомов, педиатр лет пятидесяти с лишним, из прежнего военного госпиталя. Последние трое суток он и ещё двое врачей гоняли со мной таблицы на учебных случаях. Сомов уже знал что к чему и открывал справочник сразу на нужном разделе. Это обнадёживало больше любого торжественного напутствия.

Медсестра приоткрыла дверь в приёмную и позвала первую семью.

Мать в шерстяном свитере, плечистый отец в отутюженном пиджаке и мальчик лет семи. На отцовских руках ещё держался загар. Пацан, наоборот, был бледный, с кругами под глазами, и даже здесь кутался в жилетку.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — мягко пригласил Пётр Ильич, указывая на глубокие кресла напротив стола. — Здравствуй, Егорка. Ну, рассказывайте, с чем к нам пожаловали и как себя чувствуем.

Родители устроились на краях кресел. Мать сначала подбирала слова, потом заговорила всё быстрее, словно боялась, что её опять прервут до самого важного:

— Ох, доктор, да мы уже все пороги в городе оббили… В районных детских отделениях сейчас вообще ничего нет: половину поликлиник закрыли, в остальных очереди на три недели вперёд, без бумаг из архива даже витаминов не выписывают! А нам бы хоть эту вашу новую прививку получить, чтобы с иммунитетом у сыночка разобраться… Он ведь у нас круглый год болеет, буквально из простуд не вылезает! Только насморк вылечим — через три дня бронхит, за ним лихорадка, суставы крутит…

— Нам в прошлом году на комиссии в Академии сказали, что это всё из-за силы его Дара, — веско добавил отец, бережно придерживая мальчика за худенькое плечо. — У Егорки воздушное ядро проснулось слишком рано и слишком крупное для его возраста. Как там профессор выразился — Дар по мощности лет на пять-шесть опережает физическое развитие тела. Энергия давит изнутри, сжигает все защитные силы организма, оттого любая хворь к нему и липнет.

— И ведь сказали: нужны специальные закрытые тренировки с наставником, индивидуальные стабилизирующие курсы, — мать прижала платок к губам. — А откуда ж у нас такие деньги, господин доктор? Там один месяц занятий у частного мастера стоит как моя годовая зарплата, а про заказные эликсиры и говорить нечего… Вот только на вашу программу и вся надежда осталась.

Я слушал у окна. Егорка тем временем поглядывал на медицинские шкафы и ещё теснее прижимался к матери.

Воздушный источник я уже рассмотрел. Мощность подростковая, а тело семилетнее: ядро тянет ресурс из костного мозга и лимфы, защита организма за ним не поспевает. Под такую картину у нас как раз была первая линейка. Я даже улыбнулся от облегчения. Для начала испытаний случай подходящий, без мучительных поисков пограничной дозировки.

Отец заметил улыбку и повернулся ко мне:

— Простите, а вы кто такой будете? Вы, случаем, не руководитель этой клиники? Просто интересно: стоите, улыбаетесь, будто всё это плёвое дело…

Агнесса шевельнулась у стены. Я успел ответить первым.

— Ах да, совсем забыл представиться, кто я такой! — весело отозвался я, делая шаг вперёд.

Возле моих ботинок топтался дымчатый котёнок с белой манишкой, захваченный из игровой зоны. Я поднял его, поддерживая под брюшко, и присел перед Егоркой:

— Слушай, Егор, ты котят любишь?

Мальчик посмотрел на котёнка и закивал:

— Люблю!

Котёнок свесил с ладони лапы, склонил голову и медленно моргнул. Ресницы сработали на совесть: хлоп-хлоп.

Егорка даже рот приоткрыл.

— Вот, держи, — я аккуратно пересадил тёплый меховой комочек ему на колени. — Это специальный кот-антистресс. Гладь его за ушами, чеши пузо, делай что хочешь — он у нас учёный, никогда не царапается.

Поднялся с корточек и развёл перед родителями руками:

— А я, собственно, частный Химеролог. Меня руководство специально наняло, чтобы загрузить эту клинику ручными зверушками — для того, чтобы ребятишкам здесь всё было менее травматично, чтобы они на приёме не переживали, не нервничали и больницы не боялись. Вот я тут за своим пушистым хозяйством и присматриваю, чтобы котики не хулиганили.

Они переглянулись. Напряжение на отцовском лице отпустило.

— Надо же, до чего додумались… — с уважением проговорил глава семейства, глядя, как его сын уже вовсю зарылся пальцами в густую дымчатую шёрстку, а котёнок завёл на весь кабинет убаюкивающее тарахтение. — И впрямь малец сразу отвлёкся, а то в обычной поликлинике его к кабинету за две руки тащить приходилось! Спасибо вам, добрый человек.

— Всегда пожалуйста, служба такая, — скромно поклонился я и отступил на полшага к окну.

Ага, за животными я тут слежу, как же! Держите карман шире!

Мои «животные» при необходимости могли бы присмотреть и за армией. А Кенгу в кресле министра здравоохранения, пожалуй, первым делом заставил бы академиков лично перемыть лабораторию. Дельная была бы реформа. Только сегодня мне хватало того, что ребёнок перестал бояться.

Своё настоящее место работы я занимал здесь же, у окна: следил за каждым этапом пробы. Пойдёт матрица вразнос — перехвачу процесс до того, как он успеет навредить. Пока препарат попадает к первому живому пациенту, отвлекаться даже на мысленную раздачу министерских портфелей дороговато.

Сомов закончил осмотр, сверил выписки и открыл плоский кейс. Внутри лежали кассеты с ячейками, каждая под свой состав.

Сто двадцать круглых пластырей размером с пятирублёвую монету. По ободкам шла цветовая маркировка, от бледно-голубой до янтарной. Трое обученных врачей, сто двадцать составов, несколько перекрёстных таблиц. Сегодня предстояло проверить, насколько хорошо всё это уживается за одним столом.

Пётр Ильич раскрыл справочник. Возраст, вес, группа крови, параметры воздушного источника — прошёл по сетке в том же порядке, что на тренировках. Пинцетом вынул сорок седьмой кружок с серебристо-голубым кантом.

Потом взял стерильный тампон на деревянной палочке:

— Егорка, открой-ка рот на секундочку, покажи котику язык.

Егорка продолжал гладить кота, но рот открыл. Доктор собрал мазок с внутренней стороны щеки и смочил тестовое окошко на обороте пластыря.

Я отсчитал три секунды.

Белая полоска стала зелёной по всей длине.

Сомов поднёс кружок к контрольной шкале справочника, сравнил оттенок. Только после этого снял плёнку и наклеил пластырь на левое плечо Егора, ниже дельтовидной мышцы.

— Вот и вся премудрость, орёл, даже комарик не укусил, — улыбнулся Пётр Ильич и повернулся к родителям, придвигая бланк в двух экземплярах: — Значит, слушайте внимательно. Пластырь ни в коем случае не отдирать и мочалкой не тереть, он сам отойдёт через двенадцать часов, когда состав полностью впитается. Вот здесь, пожалуйста, распишитесь. В договоре чётко прописано: всю полноту медицинской и юридической ответственности за процедуру несёт лечащий врач и наша клиника, мы официально заверяем вас, что со здоровьем ребёнка всё будет в полном порядке.

Отец расписался на обоих листах. Я перевёл зрение на микроуровень, чтобы видеть первые цепочки стабилизатора.

Они уже проходили через кожу в капилляры. До воздушных каналов состав дошёл без температурного скачка; на перегруженных узлах сформировалась эластичная плёнка, паразитная утечка эфира пошла на убыль. Через сорок секунд мальчик вдохнул полной грудью. В щёки вернулся цвет. Пока всё совпадало с расчётом, но я продолжал смотреть: начало реакции и её устойчивость — разные вещи.

Заодно проверил остальные ткани. На первом приёме лучше сразу отметить то, к чему потом придётся возвращаться.

На правой стопе сбоил рост хряща второго пальца: ещё пара лет, и он мог обогнать большой, испортив распределение нагрузки. На пальцах рук истончена миелиновая оболочка мелких нервов, чувствительность примерно восемьдесят процентов нормы. В селезёнке две сосудистые петли скручивались спиралью. Последствия раннего пробуждения Дара, пока без угрозы жизни.

Исправить бы заодно? Руки чесались. Но сейчас мы меняем давление источника, и тело получит возможность само подстроиться под новую нагрузку. Добавлю ещё три вмешательства — потом гадай, что на что повлияло. Чувствительность за полгода вполне может восстановиться. Значит, записать исходное состояние, назначить проверку в динамике. Со стопой особенно внимательно: там важен темп роста.

— Ну а теперь, дорогие мои, медсестра проводит вас на второй этаж в семейную палату, — объявил доктор, поднимаясь из-за стола. — По протоколу первых испытаний вы с Егоркой побудете у нас под наблюдением ровно двадцать четыре часа: пообедаете, отдохнёте, мультики посмотрите, а завтра утром со спокойной душой поедете домой.

Егор обхватил котёнка обеими руками:

— А котика с собой в комнату можно взять?

— Бери, конечно, — разрешил я. — Он сегодня при тебе на дежурстве.

Медсестра увела семью наверх. Я продиктовал Сомову замечания по стопе, чувствительности и сосудистым петлям; он внёс их в карту. Агнесса дождалась, пока мы закончим, и подошла.

У стены она всё время держалась прямо, а теперь прислонилась ладонью к столу:

— Ну как?

— Всё в полном порядке, — успокоил я её. — Сама видишь, прокатило как по маслу. Состав лёг тютелька в тютельку, каналы выровнялись, никаких побочек и близко нет. Так что, если по совести, можно пацана сутки под замком и не мариновать — хоть сейчас выписывай домой, нечего деньги на трёхразовое питание и прачечную переводить.

Графиня тут же выпрямилась:

— Ещё чего! Да я его хоть целый год тут в люксе держать буду и ананасами кормить, если понадобится! У меня каждый шаг сегодняшнего дня идёт под запись для отчёта в Зимний дворец: положено двадцать четыре часа стационарного наблюдения по регламенту — значит, отсидят все двадцать четыре до последней секунды!

Я поднял ладони. В графу про сутки наблюдения мы уже вписались, и с ананасами спорить было бесполезно.

Сомов закрыл карту и поправил кассету. Я посмотрел на цветные ободки: вот ради этого мы с Кенгу столько возились с упаковкой.

Сначала мне казалось, что десять бумажных башен по семьсот страниц решают вопрос. Есть рецептура, есть таблица: находи строку и отмеряй. На первых пробах выяснилось, сколько способов ошибиться помещается между двумя этими действиями. Врач к концу смены устанет, пропустит примесь второй стихии, перепутает соседние графы. Я подберу состав внутренним зрением, Кенгу сварит хоть десять тысяч вариантов. А педиатру нужны средства проверить свой выбор прямо у пациента, без нашего участия.

Поэтому пластырь мы заставили выполнять две работы.

Через кожу матрица поступала медленнее и давала меньшую нагрузку, чем таблетка или укол. Правда, одной капсулы хватило бы на год, а пластыри придётся повторять три-четыре раза в год. Зато на обороте поместился тест совместимости с тем самым составом, который врач собирался назначить.

Слюнная проба давала индикатору сведения о состоянии организма, включая эфирный резонанс лимфы. Белковый слой реагировал вместе с рабочей основой: конфликт компонентов или полярностей за три секунды окрашивал полоску в багровый, подходящий состав давал зелёный. Справочник всё ещё требовался для выбора, зато ошибку можно было поймать до наклеивания. Именно такую дополнительную проверку мы и хотели получить.

Соединить тест и лечебную матрицу оказалось гораздо труднее, чем нарисовать удобную кассету. Пришлось поднять старые наработки химерологов, состыковать их с местной фармацевтикой и подобрать клеточные рецепторы так, чтобы индикатор реагировал на нужные отклонения, а не на всё подряд.

В универсальный слой вошли вытяжки из двадцати четырёх видов химер. Где грамм на котёл, где миллиграммы. Для лаборатории расход смешной; для тех, кому предстояло добывать сырьё, разница между граммом и килограммом железы была невелика. Сначала всё равно найди её хозяина.

Можете представить Макара со списком двух дюжин лесных и болотных тварей. Добыть в Диких Землях, довезти целыми, потом под надзором лаборантов извлечь нужное, высушить при заданной температуре, растереть и прогнать через центрифуги. Охота закончилась, когда тушу привезли во двор? Как бы не так. Самую дорогую железу ещё запросто можно испортить при сушке.

Выручил увеличенный вчетверо штат гвардии. Ветераны держали поместье и заводы, а два десятка сводных групп ходили по моим картам за болотными иглобрюхами, пещерными слепышами и прочими пунктами заявки. Прежним составом люди Макара разорвались бы между охраной и болотом.

Теперь результат всех этих вылазок помещался в плоском кейсе на врачебном столе.

За следующие три часа приняли ещё десять детей. Сегодня проверяли только иммунно-стабилизирующую линейку; противовирусные пастилки и костные регенераторы оставили на завтра. Кролики и котята встречали пациентов, Сомов выбирал состав и проверял полоску. После процедуры семьи отправлялись в палаты. Я следил за реакциями, сверяя каждую с тем, что мы видели на культурах.

Двенадцатого пациента привели последним.

Мужчина лет сорока в суконном полупальто держал за руку светловолосого мальчика в матроске. На вид лет восемь. Взрослый сутулился и оглядывал кабинет, мальчишка смотрел на корзины.

Я присел с трёхцветным котёнком на руках:

— Держи, боец, знакомься с главным помощником доктора.

Ребёнок спрятал ладони за спину и отступил:

— Я не люблю котов. Я люблю собак.

— О, наш человек! — ничуть не смутился я. — Собаки у нас тоже в ассортименте имеются, на любой вкус и цвет.

Вернул котёнка в корзину, взял рыжего спаниеля. Тут предпочтения совпали: мальчик улыбнулся и сел со щенком на ковёр. Тот тут же подставил живот. Специалист широкого профиля, что и говорить.

Передавая щенка, я коснулся мизинцем детского запястья и пустил диагностический импульс. Поднялся и посмотрел через плечо Сомова на стол.

Там уже лежала папка с больничными выписками, анализами и гербовыми бланками. Пётр Ильич прочёл первую страницу, поправил очки и потянулся к верхнему левому сектору кассеты.

Я задержал взгляд на карте.

Потом ещё раз проверил мальчика, который дёргал щенка за ухо. И снова прочёл цифры.

Так. Руки от кассеты.

Я подошёл к Агнессе и наклонился к её уху:

— Тормози приём. Прямо сейчас останавливай всё к чёртовой матери!