Глава 1

— Я проснулся. Что там?

— Мои люди услышали шум из зала. Звери кричали, сказали, несколько сразу. Старший зашёл внутрь посмотреть. Свет горит, никого нет. Но у енота на столе пищит прибор, часто, и линия на экране, он говорит, скачет. В клетках звери не спят, ходят и бьются. Старший взял со стола тетрадь, посмотрел и положил обратно. Он в ней ничего не понял.

— Он ничего там не трогал?

— Ничего. Я велел ничего не касаться. Он стоит у двери и ждёт. Что ему делать?

Я сел на кровати. В комнате было темно, только из коридора падала полоска света от фонаря за окном. Олеся рядом не шевелилась, но дышала уже не как спящая.

— Ничего не делать, — я спустил ноги на пол. — Пусть стоит у двери и не подходит к клеткам. Я еду. Через сорок минут буду.

— Хорошо, — сказал Сенклер и положил трубку.

Я посидел ещё немного, держа телефон в руке. В голове у меня раскладывалась картина зала, какой я её оставил утром. Енот шёл на вчерашней дозе ровно, без провалов с трёх часов ночи. Лисе я сдвинул ступень, остальные держали вторую. Если бы кто-то из них сорвался от подпитки, то сорвался бы один, тот, у кого ступень оказалась слишком быстрой. Звери, которые все разом кричат, срываются по другой причине.

Я встал и начал одеваться, стараясь не греметь пряжкой ремня.

— Миш, — тихо позвала Олеся.

— Спи. Это в зале у Ветшева. Его там нет, он в отделе до утра, а у зверей что-то случилось.

Она откинула одеяло и села.

— Я с тобой.

— Олесь, там промзона, три часа ночи и клетки с больными зверями. Тебе там делать нечего.

— Мне здесь делать нечего, — отрезала Олеся, нашаривая на стуле джинсы. — Если я тебя сейчас отпущу, утром тебя опять не будет дома, и днём тоже, и вечером ты придёшь с какой-нибудь новой собакой. А так я хотя бы буду знать, где ты.

— Я тебе пришлю адрес.

— Ты мне его уже присылал. Одним сообщением, как обещал. Я его до сих пор не стёрла.

Олеся уже надела один носок, и спорить с ней было бесполезно. Я вышел в коридор и набрал Саню. Саня ответил после шестого гудка совсем сонным голосом.

— М-м?

— Сань, это я. Седан ещё у тебя?

— У меня, — Саня сразу проснулся. — Толян пока не забирал. Мих, что случилось?

— Зал у Ветшева. Ветшева нет, звери сорвались. Забери меня от дома. И Кувалду бери, одного я тебя туда ночью не потащу.

— Кувалду? Мих, он у меня на ногах спит, я из-под него полчаса вылезать буду, — Саня уже чем-то гремел. — Ладно, ладно, беру. Пять минут. Нет, десять. Ты там без меня не выходи, на улице холодно.

— Я оденусь.

— Еду, — сказал Саня, и я услышал, как у него что-то упало.

Пуховик спал на куртке у вешалки. Когда я потянул куртку, он не проснулся, а только сжал зубами рукав. Я потянул сильнее. Пуховик открыл глаза.

«…опять… ночью… без меня…»

— С тобой, — пообещал я. — Вставай. Только в зал не полезешь, будешь лежать там, где я скажу.

Барс поднялся, отряхнулся так, что в коридоре на меня полетела шерсть, и сел у двери. Из комнаты на это смотрел Шторм. Он сидел на моей подушке очень прямо и, кажется, был доволен, что гость уходит.

Саня приехал через двадцать минут. Седан Толяна стоял у подъезда с включёнными фарами, а с заднего сиденья в окно смотрел Кувалда. Увидев Пуховика, пёс шумно засопел и прижал морду к стеклу.

— Это кто? — спросил Саня, высунувшись в окно. — Мих, ты с барсом? Он же в стационаре живёт.

— Сегодня он живёт со мной. Олеся тоже едет.

— Здрасте, — Саня посмотрел на Олесю. — Ой. Так это ж хорошо. Олесь, ты садись вперёд, назад тебе нельзя, там Кувалда, он тебя всю дорогу облизывать будет.

Пуховик сам забрался на заднее сиденье. Кувалда посторонился, освободив ему ровно половину, и лёг, привалившись к барсу боком. Я сел рядом с ними, подложив куртку себе под локоть, и Саня тронулся.

Мы ехали быстро по ночному городу. Я смотрел в окно и считал. Что бы там ни случилось, у меня были руки и журнал Ветшева. В сумке у меня лежало успокоительное. Стабилизатора не было, а антидот закончился. Синюю коробку мы потратили на стариков. За две ночи, ушло двадцать ампул, все до одной. Последнюю, запасную, Ветшев отдал на Юрку. Если там в зале было то, о чём я думал, то лечить мне было нечем.

— Миш, — негромко окликнула меня Олеся с переднего сиденья, не оборачиваясь. — Ты так молчишь, что у меня уши закладывает.

— Я считаю.

— Что?

— Чего у меня нет, — признался я.

Она обернулась и посмотрела на меня через плечо, но ничего больше не спросила.

***

У ворот стоял тот же тёмный внедорожник. Из него вылез второй охранник, помоложе, посветил фонариком в лобовое стекло седана и узнал Саню раньше меня.

— Вы к зверям?

— Я врач, — ответил я, выходя. — Мне звонил Сенклер.

— Проходите. Старший внутри, у двери. Машина пусть тут стоит.

Он перевёл фонарик на заднее сиденье, где Кувалда и Пуховик одновременно повернули к нему морды, и задержал луч на барсе.

— Это тоже врачи? — спросил он.

— Санитары, — не моргнув, заявил Саня. — Без них никак.

Охранник подумал над этим и полез обратно в машину.

Дверь в зал была приоткрыта. Старший стоял за ней, у самого порога, крупный, в той же куртке, что и позавчера, и держал руки в карманах. Когда я вошёл, он отступил на шаг в сторону.

— Ничего не трогал, — доложил он сразу. — Как велели.

— Спасибо. Обойдите здание, пожалуйста, и позвоните мне, как закончите.

— Позвоню, — он кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь.

Ещё с порога я услышал шум. Звери не спали. В двух рядах клеток вдоль стен они ходили и скреблись, а кто-то у дальней стены коротко взвизгивал на одной ноте. У стола под лампой на штативе висела капельница, флакон был почти пустой, а монитор рядом с енотом пищал часто и неровно. Я подошёл и посмотрел на экран. Линия шла рваная, с провалами через раз.

Енот лежал на боку, на той же подстилке, на которой я его оставил утром, и тяжело дышал открытым ртом. Седая морда у него была мокрая.

— Олесь, вон там на полке толстая тетрадь, в клеёнке, — сказал я, не оборачиваясь. — Дай мне. И ручку, она там же, в стакане.

Олеся подала мне журнал. Ручку она оставила в руке и стояла у стола, глядя на енота.

— Миш, он живой?

— Живой. Он старый, Олесь, и ему сейчас хуже, чем вчера, но он дышит и Ядро отвечает. Встань сюда, к столу, с этой стороны, чтобы я тебя видел. Я буду говорить, ты будешь писать.

Я открыл журнал на последней странице, где утром оставлял свои записи. Ветшев после меня вписал две строки: в два часа дня поменял еноту флакон, в половине третьего прошёл ряды, всё ровно. Записи шли его мелким убористым почерком, и после половины третьего их не было.

Я положил ладони еноту под рёбра, туда, где отдаётся Ядро, и стал держать его ровно, без спешки, под каждый сигнал монитора. Ядро отвечало, но сбивалось, будто кто-то толкал его изнутри не в такт.

— Сань, — позвал я. — Флакон. На полке слева, где помечено «Е», три штуки стоят. Сними один, принеси сюда. Не встряхивай.

Саня принёс флакон, держа его перед собой обеими руками. Я показал ему, как перекрыть зажим и снять пустой, и он поменял флакон сам, медленно и с высунутым языком, а я всё это время держал Ядро.

Через четыре минуты линия поднялась. Я ослабил нажим, и она опять пошла вниз, хотя не так глубоко, как до этого.

— Олесь, пиши, — велел я. — Время, потом «енот, флакон, рукой четыре минуты, держит плохо». Как я говорю, так и пиши.

— Два сорок восемь, — сказала Олеся, и я услышал, как она пишет. — Енот, флакон, рукой четыре минуты. Держит плохо.

Я прошёл по рядам. Лиса со сдвинутой ступенью лежала у задней стенки и часто дышала. Когда я положил руку на её клетку, она даже не подняла головы. Я открыл дверцу и нащупал Ядро. Оно частило, и частило не так, как вечером, когда ей просто не хватало дозы. Двое с катетерами шли ровнее, но тоже с запинкой. Остальные, на второй ступени, были беспокойные, и только.

Я вернулся к столу и открыл в журнале страницу с рядами. Дозы стояли правильные. Утром их расписал я, а вечером Ветшев подтвердил каждую своей рукой: еноту вчерашняя, двоим с катетерами вчерашняя, лисе ступень сдвинута на сутки. Я пересчитал два раза, сверяя с флаконами на полке. Всё сходилось.

— Дозы верные, — сказал я вслух. — Ни одной ошибки.

— Это хорошо или плохо? — спросила Олеся.

— Это значит, что дело не в дозах, — я постучал пальцем по странице с рядами. — Если бы я ошибся в дозе, сорвался бы один, кому её не хватило, и сорвался бы ровно по часам, я это вчера видел. А тут двое, и у обоих ритм рвётся через раз. От дозы так не бывает. Пиши: дело не в дозах.

Олеся подумала и это тоже записала. Я заглянул ей через плечо. Внизу страницы её почерком, круглым и крупным, рядом с убористыми строками Ветшева стояло: «2:55. Дозы верные. Дело не в дозах». Почерк у неё был школьный, с завитком на «д». Ветшеву бы не понравилось.

Пуховика я оставил у входа. Я положил куртку на пол у самой двери, подальше от клеток, и он лёг на неё, как я велел, мордой к залу. Мне не хотелось, чтобы он подходил к чужим зверям ближе, чем на десять метров. В прошлый раз, когда он лежал рядом с больными стариками, чужой ритм за одну ночь перешёл к нему.

Кувалда держался рядом с Саней и медленно обнюхивал пол у клеток, метр за метром, иногда останавливаясь и фыркая.

Кстати, им с пуховиком я предварительно дал одно средство, которое держал дома. Выглядит как вкусняшка. Паштет. Животные едят, она создает барьер на слизистых, и на несколько часов они под защитой от заражения. Не идеальная защита, конечно, но думаю если питомцы не будут лизать стариков, то сработает.

Я снова встал к еноту и положил руки на рёбра. Линия опять поползла вниз.

Пуховик зарычал.

Он рычал низко и долго, на одной ноте, и такого звука я от него ни разу не слышал. Олеся подняла голову от журнала, а Саня перестал гладить Кувалду и выпрямился.

Барс лежал на куртке, вытянув передние лапы, и смотрел вверх. Я проследил за его взглядом. Под самым потолком, над рядом клеток у правой стены, темнела пыльная квадратная решётка вентиляции, сантиметров сорок в ширину.

«…там… наверху… кто-то есть… ходит… не наш… ходит туда-сюда…»

Я не стал отрывать руки от енота. Я только поднял голову и посмотрел на решётку.

Решётка была на месте. Пыль на ней лежала ровным слоем, и снизу, от стола, я не мог разглядеть, трогали её или нет. За решёткой было темно.

— Сань, — сказал я, не поднимая голоса. — Там наверху кто-то есть. Пуховик слышит. Не лезь пока, просто смотри туда.

— Крыса? — шёпотом спросил Саня.

— Из-за крысы он бы так не рычал. Он на крыс внимания не обращает.

Я снова опустил глаза на енота, и только тут признал то, что почувствовал руками ещё минут десять назад.

У енота между ударами Ядра стучал ещё один, слабый и с опозданием. Утром его не было. Вчера я держал это Ядро руками и знал каждый его удар. Ядро тогда сбивалось, потому что забыло свой ритм, и сбивалось ровно, предсказуемо, на каждом третьем. Сейчас оно сбивалось там, куда влезал этот лишний удар.

Я убрал одну руку с енота и, не отпуская вторую, подтянул к себе лисью клетку за край. Лиса не сопротивлялась. Я положил ладонь ей под рёбра и подождал.

У неё был тот же лишний удар, слабый и с опозданием.

Этот удар я знал. Я ловил его руками у Найды, когда она гасла у меня в стационаре, и слышал через Сопряжение у Пуховика, пока антидот его не вытравил. Его гнал паразит, тот самый, которого к нам в отлов принёс Юрка. Юрка пил из поилок стариков неделю, оставляя в каждой немного своей слюны. Старики начали гаснуть один за другим, с одинаковым чужим ритмом.

Я посмотрел на поилки. У енота поилка стояла на краю стола, у лисы была прикручена снаружи к дверце, носиком внутрь. Обе были мокрые снаружи, по краю. Лиса изнутри до этого края не доставала, из её поилки пили сверху, снаружи клетки. На краю лисьей поилки прилипли два коротких рыжевато-бурых волоска. У лисы шерсть была серая с рыжим, а таких волос у неё не было.

— Их заражают, — выдохнул я. — Прямо здесь, сегодня ночью.

— Кто? — спросила Олеся.

Я поднял голову и снова посмотрел на решётку.

Олеся проследила мой взгляд и, ничего больше не спросив, записала в журнал время. Рука у неё на цифре дрогнула, и цифру она написала второй раз, поверх.

Я достал телефон и набрал старшего охранника. Он ушёл обходить здание минут двадцать назад и обещал позвонить, а звонка так и не было. Сенклер прислал мне его номер ещё позавчера, и я сохранил его под словом «ворота». Гудки шли долго, потом соединение сбросилось.

Я набрал ещё раз, и во второй раз было то же самое.

— Не отвечает, — я опустил телефон.

— Может, он там, ну… — Саня покрутил рукой в воздухе. — В туалет пошёл?

— На двадцать минут?

— Мих, ну ты мою бабушку не видел. Она там на сорок уходит. С кроссвордом.

Я хотел ответить, но не успел. За дверью в коридоре погас свет.

Я заметил это по полоске под дверью: она была жёлтая, а стала тёмной. В зале свет продолжал гореть, мониторы пищали. А в коридоре стало темно. Дверь туда у нас была приоткрыта.

Звери в клетках разом затихли.

— Это щиток, — сообразил Саня. — Мих, там в коридоре щиток, я видел, когда мы заходили. Автомат выбило. Или кто-то выбил.

— Иди посмотри, — кивнул я. — С Кувалдой. Свет себе включи на телефоне и иди медленно. Ничего не трогай, если там кто-то есть. Просто включи автомат и возвращайся.

— Понял.

Саня достал телефон, включил фонарик и пошёл к двери. Кувалда двинулся за ним сам, без команды, низко опустив голову, и встал у Саниной ноги, плечом к колену. Олеся тоже включила фонарик на телефоне, но никуда не пошла, а направила луч мне на руки и на енота. Свет в зале и так горел, но я ей ничего не сказал. Ей нужно было что-то держать.

На куртке у двери Пуховик встал на все четыре лапы. Он больше не рычал и смотрел вверх, на решётку. Шерсть у него на загривке поднялась, и с неё на куртку сыпался мелкий иней.

«…он двигается… ближе… он над теми, с краю…»

Из коридора донёсся Санин голос:

— Мих! Тут автомат вниз! Я поднимаю!

Щёлкнуло. Полоска под дверью снова стала жёлтой.

— Мих, — Санин голос стал тише. — Тут на коробе, где провода идут, следы. Лапы маленькие. И шерсть.

Я поднял голову. Решётка вентиляции под потолком была уже не на месте. Она висела на одном винте, косо, и за ней было темно.

***

Он спустился по прутьям верхней клетки у правой стены, головой вниз, длинный и гибкий, остановился на крыше лисьей клетки и поднял голову.

Это был хорь, рыжевато-бурый, с тёмной маской вокруг глаз. Он был такой тощий, что рёбра у него под шерстью были видны даже отсюда. Он стоял на крыше клетки, вытянув шею, и смотрел вниз, на поилку, прикрученную к дверце. Лиса под ним вжалась в задний угол.

Нас он видел, но смотрел только на поилку.

В дверь влетел Кувалда.

Он рванул от Саниной ноги без звука, одним броском. Половину зала он прошёл за два прыжка. Я успел только развернуться и встать у него на дороге. Кувалда врезался мне в бедро всей грудью, меня качнуло к столу.

— Стоять! — рявкнул я и поймал его обеими руками за ошейник. — Кувалда, стоять. Нельзя.

Пёс рвался вперёд, хрипя в ошейнике, и под ладонями у меня ходили его плечи. Я держал. Если бы он сейчас дотянулся до хоря, он разнёс бы заодно лисью клетку, а лиса и так еле держалась.

— Сань, забери его!

Саня подлетел сзади, обхватил Кувалду поперёк груди и повис на нём всем весом.

— Кувалда, свои, свои, это свои, — затараторил он псу в ухо. — Это не тебе, это доктору, доктор сам, понял? Сидеть. Сидеть, я сказал!

Кувалда сел, не сводя глаз с хоря, и мелко дрожал.

Я отпустил ошейник и шагнул к лисьей клетке. Теперь я стоял между хорём и остальными клетками правого ряда, и до хоря было на вытянутую руку.

Хорь перевёл взгляд с поилки на меня. Глаза у него были чёрные и блестящие, без белков. Он прижал уши.

Я медленно поднял руку ладонью вверх. Со зверем, который боится, я всегда начинаю так: открытая ладонь, без резких движений, на уровне его морды. Я потянулся к нему через эмпатию, мягко, как к любому новому пациенту.

«…надо… надо… успеть… успеть до того… иначе… отпусти… надо…»

Больше в нём ничего не было, одно «надо», и под этим «надо» было столько страха, что у меня самого свело живот.

Хорь бросился.