Глава 10

Феликс выпрямился на перилах во весь рост.

— Это было радио, — объявил он.

Смолина молчала.

— Радио, — подтвердил Феликс. — Передавали концерт по заявкам. Вам послышалось. Нюша, скажи товарищу Скаль… скажи Екатерине Андреевне.

— Это было радио, — зачастила Нюша, глядя в сторону. — Передавали. Концерт. По заявкам. Там пели. Про чайник. Это песня такая, про чайник, её все знают, там слова такие, что чайник… чайник, его несут… наверх…

Она замолчала, посмотрела на Смолину и опустила глаза.

— Я не умею врать, — прошептала она. — Феликс, я же говорила, что не умею.

— Отставить, — проскрипел Феликс, но уже тише.

Смолина поднялась на три ступеньки и взяла чайник. Чайник был пустой и холодный, с поцарапанным боком. Паскаль под ним был цел и снова стал белым, как будто ещё надеялся сойти за часть чайника.

Нюша опустила голову ещё ниже и забормотала, как на уроке:

— Протокол. Операция. Подарок для Ильи. Пункт первый, чайник. Пункт второй, пока не заметит Скальпель. Пункт второй сорван.

— Это что? — спросила Смолина.

— Протокол, — призналась Нюша. — Я его наизусть помню. Мне велели.

— Подарок для Ильи, — Смолина посмотрела на Ветшева.

Ветшев стоял на площадке и смотрел на Феликса. Феликс смотрел в окно.

— У него чайника нет, — не поворачиваясь, отчеканил Феликс. — Товарищ кормит стариков по часам, разводит им смеси, а кипяток таскает снизу в этой облезлой посудине, по девятнадцати ступеням, по шесть раз за ночь. Нюша запоминала. Это эксплуатация. Мы её ликвидируем. Своими силами. А Скальпель… Екатерина Андреевна не должна была знать, потому что у неё и так три списка, и там чайник стоит третьим, после вентиляции, а её будут делать месяц.

Он помолчал.

— Благодарность, понятие классово чуждое, — добавил он. — Запомните, Нюша, что это ликвидация эксплуатации, и только.

— Запоминаю, — прошептала Нюша.

Ветшев поставил свой эмалированный чайник на ступеньку и долго стоял, разглядывая его. Потом сказал, ни к кому не обращаясь:

— Без подставки он не греет.

— Что? — Феликс обернулся.

— Электрический, — сказал Ветшев. — Без подставки не греет. Подставка внизу осталась.

Феликс посмотрел на чайник в руках у Смолиной, потом на Нюшу. Нюша посмотрела на Паскаля. Паскаль стал зелёным.

— Это недоработка тыла, — объявил Феликс.

Смолина еще немного постояла на лестнице. Потом она поднялась на площадку, отдала пластиковый чайник Ветшеву в руки и спустилась в ординаторскую.

Денисов стоял у двери и смотрел на неё круглыми глазами, держа в руке кружку с остывшим кофе.

Смолина выдернула из розетки подставку, смотала провод и отнесла наверх подставку. Ветшев молча взял её. Он поставил подставку на подоконник рядом с грязными кружками, налил в пластиковый чайник воды из эмалированного и щёлкнул кнопкой. Загорелась синяя подсветка. Феликс, нахохлившись, смотрел на подсветку с перил и ничего не говорил.

Смолина вернулась в ординаторскую, села за журнал, открыла его на сегодняшнем числе и в графе для замечаний написала ровным почерком: «20:40. Чайник перемещён на второй этаж, для нужд карантина».

Денисов, который как раз отхлебнул остывшего кофе, прочитал это через её плечо и подавился.

***

Выворотень мы нашли через сорок минут.

Последние двести метров Пуховик шёл по крови. Я её тоже видел: тёмные бурые пятна на листьях черники и на камне у ручья, через который зверь переходил вброд. Капли шли неровно, то гуще, то реже, и у ручья стали чаще. Кровь успела свернуться по краям, а внутри оставалась мокрой.

Большая, старая ель лежала поперёк склона, и её корни, вывороченные вместе с землёй, стояли стеной выше моего роста. Под корнями темнела яма. Пуховик подвёл меня к ней, сел в трёх шагах и прижал уши.

«…тут… большой… злой… больно ему…»

Я обернулся к Олесе и показал ладонью, чтобы она остановилась. Олеся остановилась шагах в пятнадцати, у ствола соседней ели, и прижала к себе сумку со Штормом.

Из ямы тянуло тяжёлым звериным духом, мускусом и гнилым мясом, и я почувствовал его не только носом, но и горлом. Я присел на корточки и посмотрел внутрь. Яма под корнями уходила вглубь на метр с лишним и была шире, чем казалась снаружи, с утоптанным земляным полом. У стенки лежали два ржавых капкана, без цепей, один с якорем, второй вывернутый так, что дуги смотрели в разные стороны. Рядом с капканами валялся полосатый детский резиновый мяч, сдутый наполовину, а за мячом лежала камуфляжная кепка с длинным козырьком.

В глубине ямы, у самых корней, лежал зверь.

Он был размером с собаку, низкий и широкий, на коротких лапах с длинными когтями. Шерсть у него на боках была чёрная, а по спине, от макушки до хвоста, шла широкая седая полоса. Голова была плоская, уши маленькие, прижатые. Зверь лежал на боку и часто и мелко дышал. Левый бок у него был мокрый и тёмный.

Я поднял руку с браслетом и навёл его на зверя.

[Вид: Эфирный медоед | Класс: Пет | Ядро: Уровень 3 | Сила 44 / Ловкость 29 / Живучесть 67 / Энергия 12 | Состояние: огнестрельные ранения (2), кровопотеря, перегрев Ядра]

Медоед. В Ленинградской области медоеды не водятся, они водятся в Африке и в Индии, а здесь их видят разве что в зоопарке. Браслет писал «пет», и на шее у зверя я разглядел вытертую полосу в шерсти, ровную, в два пальца шириной, какая остаётся от ошейника, если его носить годами. Значит, его кто-то держал дома, а потом оставил здесь.

Энергия Ядра стояла на двенадцати при живучести шестьдесят семь. Это значило, что Ядро выжигает последнее. Ещё час, может, полтора, и оно сорвётся.

Медоед поднял голову и посмотрел на меня.

Он бросился на меня без звука, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя лапами, вылетел из ямы прямо мне в грудь. Я успел выставить рюкзак. Зубы медоеда вошли в брезент, когти полоснули по лямке. Меня отбросило на спину, я упал на мох, держа перед собой рюкзак. Я почувствовал на лице его горячее дыхание.

Пуховик низко и долго зарычал, так, как я никогда от него не слышал. От его загривка пошёл холод, по мху вокруг нас побежала белая изморозь. Медоед, вцепившийся в рюкзак, разжал зубы. Он отскочил на шаг, развернулся к Пуховику и зашипел. Пуховик не отступил. Он стоял, расставив лапы. Холод шёл от него ровной волной, так что у меня занемели пальцы.

Медоед качнулся и сел. Передние лапы у него подогнулись, и он, тяжело дыша лёг на бок.

— Миш! — крикнула Олеся.

— Стой там! — я поднялся на колени. — Не подходи. Всё в порядке.

На самом деле всё было не совсем в порядке, но Олесе об этом знать было пока незачем.

Пуховик подошёл к медоеду, обнюхал его и лёг рядом, вплотную, прижавшись боком к его здоровому боку. Медоед дёрнулся, хотел отползти, но не смог. Я видел, как изморозь от шерсти Пуховика переходит на шерсть медоеда.

«…горячий… очень горячий… я холодный… лежи…»

Ядро у медоеда перегревалось, и Пуховик это почуял. Холод остужал его медленно, снаружи, через шкуру. Так у меня появлялось время, пока Ядро не сорвётся само.

Я расстегнул рюкзак, разорванный по боку, и вытряхнул на мох аптечку. Бутерброды в бумаге выпали следом и укатились под ель.

Набрав в шприц седативное, я сделал медоеду укол в бедро, в толстую мышцу. Выждав три минуты, я проверил рефлексы. Медоед обмяк. Я надел налобный фонарь, разрезал на левом боку ножницами шерсть и осмотрел раны.

Ран было две. Первая шла навылет через широчайшую мышцу спины, чисто, вход и выход в ладони друг от друга, кровь из неё почти не текла. Вторая была ниже, на боку, на уровне седьмого ребра. Кожа у медоеда толстая и сидит на теле свободно, как чужая шуба. Пуля, пройдя через неё, увязла в подкожной клетчатке, не дойдя до рёбер. Пуля застряла рядом с крупной веной и надорвала её. Кровь из вены сочилась медленно и постоянно, судя по всему, с ночи.

Ядро держало эту вену пережатой, пока могло. Теперь Ядро уставало, и разрыв расходился.

Я пережал вену зажимом выше разрыва и, расширив раневой канал скальпелем, вынул пинцетом пулю и положил её на мох. Пуля была круглая, свинцовая, сплющенная с одного бока. Перевязав вену, я снял зажим и посмотрел. Кровотечение остановилось.

Я начал промывать канал, и тут медоед перестал дышать.

Он не захрипел, судорог у него тоже не было. Сердце просто встало. Я положил ладонь ему на грудь, туда, где у медоеда Ядро, и не почувствовал ни сердца, ни Ядра. Ядро погасло вместе с сердцем, сразу, без предвестников.

Я начал непрямой массаж, двумя ладонями, по грудной клетке. Я делал по тридцать нажатий и вдох в нос, но сердце не запускалось. Ядро под ладонями было холодное и тихое. Массаж мог гнать кровь, но запустить остановившееся Ядро он не мог, для этого нужен был разряд.

— Олеся! — крикнул я. — Шторма сюда! Бегом!

Олеся подбежала, на ходу расстёгивая сумку. Шторм выглядывал из неё, прижав уши.

— Держи его над грудью. Лапами вниз, сюда, — я показал. — Ближе. Вот так.

Олеся опустила Шторма к груди медоеда. Шторм упирался, растопырив лапы, и смотрел на меня круглыми глазами.

— Миш, он не искрит. Он испугался.

— Крикни на него.

— Что?

— Крикни! Как утром на развилке! Он искрит, когда ты кричишь!

Олеся вдохнула.

— Шторм! — закричала она. — А ну!

Шторм выгнул спину. По шерсти у него пошли голубые искры, и с его лап в грудь медоеда ударил короткий и сухой разряд, с треском. Я убрал руки. Тело медоеда дёрнулось.

Я положил ладонь на грудь. Сердце не билось.

— Ещё раз! — крикнул я. — Громче!

— Шторм!

Второй разряд вышел сильнее. Медоеда подбросило, Шторм зашипел и вывернулся у Олеси из рук. Я положил ладонь на грудь медоеда и почувствовал толчок, потом второй. Сердце застучало, неровно, с перебоями, а через несколько ударов выровнялось. Под сердцем, глубже, толкнулось Ядро и слабо и часто запульсировало, а потом реже, в такт сердцу.

Медоед вдохнул. Потом ещё раз.

Я сидел на мху и держал ладонь у него на груди, считая удары. Через минуту их стало шестьдесят, потом семьдесят. Пуховик лежал рядом и не двигался, только изморозь у него на усах подтаяла.

«…тёплый стал… нормальный… хорошо…»

— Он живой? — шёпотом спросила Олеся.

— Живой, — я не убирал ладонь с его груди. — Семьдесят, ровные. Посиди, мне его ещё зашить надо, это минут десять.

Олеся села рядом со мной на мох. Шторм сидел на корне ели, отвернувшись от нас, и вылизывал лапу. Когда Олеся потянулась к нему, он отодвинулся. Когда я потянулся к нему, он отодвинулся ещё дальше и посмотрел на меня через плечо с таким выражением, что я убрал руку.

Я зашил на боку рану, обработал сквозной канал и наложил повязку вокруг туловища. Повязка вышла некрасивая, зато держала.

Собак я услышал, когда завязывал последний узел.

Лай шёл со стороны ручья и приближался. Через пять минут из ельника на склон выскочили три собаки, рыжие лайки, а за ними два крупных кобеля. Собаки увидели нас, увидели медоеда у меня под рукой и остановились. Они лаяли на нас, захлёбываясь, припадая на передние лапы, но ближе пяти шагов не подходили. Пуховик поднялся. От него снова пошёл холод.

Следом из ельника вышли люди. Первым шёл Георгий с двустволкой, за ним двое Тимофеевых, отец и сын, оба с ружьями. Максим и белобрысый в оранжевой жилетке отстали и вышли на поляну последними. Георгий остановился у края поляны и поднял ружьё. Тимофеевы встали по бокам от него.

— Отойди от него, — сказал Георгий.

Я встал. Перевязанный и спящий медоед лежал у меня в ногах. Олеся встала рядом со мной, и я, не оборачиваясь, взял её за руку и отвёл себе за спину.

— Нет, — ответил я.

— Отойди, говорю. Это наш зверь. Мы его три раза обкладывали.

— Георгий Иваныч, опустите ружьё, пожалуйста, — сказал я. — За вами стоит Максим, и если вы сейчас выстрелите, вы попадёте в меня или в барса, а пуля пойдёт дальше. Мне это не нравится, а вам потом понравится ещё меньше.

Георгий ружьё не опустил.

— Это не ваш зверь, — сказал я. — И не лесной. Это медоед, он из Африки. Вот, смотрите, — я поднял руку с браслетом и снова вывел окно. — Класс «пет». Домашний. У него на шее след от ошейника, его кто-то держал, а потом здесь выбросил. Ядро третьего уровня, документов нет. Такого зверя положено обследовать и оформлять, а не закапывать за сараем.

— Чего?

— Я фамтех, — сказал я. — У меня клиника в Петербурге, лицензированная. Я забираю этого зверя под свою ответственность для обследования. Он раненый, неопознанный, без хозяина. Если он окажется опасен, я его сам заберу в город, и отвечать за него буду я, по закону и лично. Акт я составлю и вам дам расписаться, всем, кто захочет.

Тимофеевы переглянулись. Младший опустил ружьё первым, посмотрел на отца. Отец опустил своё следом. Максим за их спинами стоял, разинув рот, и смотрел то на медоеда, то на Пуховика.

— Я ж говорил, с собаку, — выдохнул он. — Под ёлкой у ручья, где выворотень. Я ж говорил, а вы…

Георгий на него не обернулся, и Максим замолчал сам, без матери.

— Медоед, — повторил белобрысый. — Это чё, барсук такой?

— Почти, — усмехнулся я. — Только злее.

Георгий долго смотрел на меня поверх стволов. Потом медленно опустил двустволку и переломил её на сгибе локтя.

— Под твою ответственность, — процедил он. — Ладно. Забирай своего чёрта. Мне с ним возиться нечего.

Он подошёл к яме, наклонился и заглянул под корни. Потом сунул руку внутрь и вытащил камуфляжную кепку с длинным козырьком. Он повертел её, отряхнул о колено и надел.

— Моя кепка, — удивился он. — С февраля ищу.

— Чёрт и утащил, — хмыкнул белобрысый. — Хозяйственный.

Георгий поправил козырёк и ничего ему не ответил.

Я снял куртку, завернул в неё медоеда вместе с повязкой и поднял его на руки. Весил он килограммов пятнадцать, и всё это, похоже, приходилось на кости и на шкуру.

— Жанна вас пустит? — спросил Георгий, глядя на свёрток. — С этим?

— Спрошу, — я пожал плечами. — В машину его нельзя, на вашей дороге у него швы разойдутся раньше, чем мы доедем до асфальта. А в доме он всех перекусает, как проснётся. Что-нибудь найдём.

Георгий хмыкнул и, махнув рукой своим, первым пошёл обратно к ручью.

***

Жанна встретила нас у калитки. Она посмотрела на свёрток у меня на руках, на разорванный рюкзак у Олеси на плече и на Пуховика, который шёл за мной без поводка, ровно у ноги, и не отходил ни на шаг. Про поводок она ничего не сказала.

— Можно его к вам? — спросил я. — На пару дней. Он раненый, его нельзя в машину, а в доме он…

— В баню несите, — перебила Жанна. — Там тепло ещё со вчера. Одеяла старые в предбаннике, на полке, берите какие хотите.

Она открыла мне дверь бани и подержала её, пока я проносил медоеда. На свёрток она больше не смотрела.

К девяти я ушёл звонить к калитке.

Полоска там ловилась, как вчера, если держать телефон над головой и стоять на одной ноге у столба. Олеся сидела на крыльце в Жаннином ватнике и смотрела на меня с часами в руке. Шторм лежал у неё на коленях, отвернувшись к стене. С тех пор как мы вернулись из леса, он не шел ко мне на руки.

Смолина взяла трубку после второго гудка.

— Михаил Алексеевич.

— Добрый вечер, Екатерина Андреевна. Как вы там?

Смолина помолчала.

— Всё в порядке, — сказала она.

Она ответила с паузой, подумав, как отвечала всегда, и я выдохнул. Что эта пауза означала, я понимал не лучше, чем вчерашнюю спешку, но слушать её было спокойнее.

— Шнурок?

— Держит вторую ступень. Ровно.

— Второй этаж?

— Ветшев кормит по листу, — отчиталась Смолина. — Старики спокойны. У Ветшева теперь есть чайник.

— Гольдман купил?

— Нет, — сказала Смолина и опять помолчала. — Долго рассказывать. Михаил Алексеевич, вы запыхались. Вы бегали?

Я посмотрел на свои джинсы, в глине до колен, и на руки: я отмывал их в Жанниной бочке у бани минут двадцать, а под ногтями всё равно осталась грязь.

— Тут связь только у калитки, — сказал я. — А калитка на горке. Я к ней поднимаюсь.

— Понятно, — уронила Смолина.

Я хотел спросить про Саню и не спросил. Смолина, судя по тому, как она дышала в трубку, тоже держала что-то при себе.

— У нас всё в порядке, — сказал я. — Отдыхаем. Озеро, уха.

— У нас тоже всё в порядке, — повторила Смолина.

Мы оба помолчали, каждый со своим порядком.

— Ну, тогда… — начал я.

— Звонок принят, — отрезала Смолина. — Завтра в это же время.

— Завтра в это же время, — сказал я одновременно с ней, и мы оба замолчали, а потом в трубке щёлкнуло.

Я опустил телефон. Олеся на крыльце посмотрела на часы.

— Минута сорок, — объявила она. — Обещал минуту.

— Это калитка. Пока я на горку поднимался…

— Миш.

— Минута сорок, — согласился я.

Олеся помолчала, гладя Шторма по спине. Шторм не оборачивался, но и не уходил.

— Завтра отдыхаем, — тихо напомнила она. — Ты помнишь?

Я поднялся на крыльцо и сел рядом с ней на верхнюю ступеньку. Пуховик сел у моих ног и стал смотреть на баню, на её тёмное окошко, в котором ничего не было видно.

«…спит он там… я пойду?.. можно?..»

— Помню, — сказал я. — Завтра отдыхаем. Мыс, уха, сон после обеда. Всё как ты сказала.

***

В бане было тепло. Я чувствовал запах остывшего камня, но медоед перебивал его своим. Я подумал, что Жанне потом придётся неделю проветривать.

Медоед спал на полке, на двух старых ватных одеялах, которые я сложил вчетверо. Я подложил ему под бок свёрнутое полотенце, чтобы повязка не съезжала, и через каждые полчаса проверял пульс. Пульс держался ровный, семьдесят два, Ядро под ладонью пульсировало в такт сердцу, слабо, но без сбоев. Температура спадала. Дышал он глубоко и иногда во сне скрёб когтями одеяло, так что вата лезла наружу.

Олеся сидела на лавке в предбаннике, у открытой двери, со Штормом на коленях и с кружкой Жанниного чая. Шторм уже согласился лежать у неё на руках, но ко мне по-прежнему не поворачивался.

— Это работа, — сказала Олеся, глядя, как я считаю пульс. — Это, Миш, опять работа. Ты в отпуске сидишь в бане и считаешь пульс у медоеда, которого утром оживляли моим котом.

— Твоим леопардом.

— Моим котом, — повторила Олеся. — Он кот. Он мой. Ты им бил током медоеда.

— Он сам бил. Я только показал куда.

— Он теперь со мной не разговаривает.

— Он и раньше не разговаривал, — пошутил я.

— Раньше он молчал по-хорошему.

Пуховик в это время подошёл к полке, принёс в зубах свой плед и аккуратно положил его медоеду на спину, поверх повязки. Подумав, он подоткнул край носом. Медоед, не открывая глаз, коротко и хрипло на него зарычал. Пуховик отскочил, сел у полки и с обидой стал смотреть на медоеда.

«…я ему дал…, а он…, а я ему плед…»

— Видишь, — фыркнула Олеся. — Даже Пуховик понимает, что ты делаешь глупость.

— Пуховик понимает, что медоеду холодно, — возразил я. — Он мне ассистирует.

Олеся хотела ответить, но во дворе хлопнула калитка, и в окошке бани мелькнул свет фонаря.

Их было четверо. Георгий шёл впереди без ружья, но в том же плаще с разорванным рукавом и в той же кепке. За ним шли Тимофеевы, старший и младший, а за Тимофеевыми Максим с фонарём. Жанна вышла на крыльцо и стояла там, придерживая дверь. Я вышел из бани им навстречу, вытирая руки полотенцем.

— Доктор, — окликнул Георгий. — Иди-ка глянь.

— Что случилось?

— Коза у Тимофеевых. Ещё одна, — Георгий показал подбородком через плечо, в сторону посёлка. — На вечерней дойке нашли. За сараем лежит. Зарезанная.

Тимофеев-старший за его спиной кивнул и снял шапку, а потом надел её обратно.

— И главное, не утащил, — продолжил Георгий. — Раньше он их утаскивал, а эту бросил. Вот он, твой зверь, которого ты выгораживаешь, доктор. Под свою ответственность ты его взял. Не утащил, так просто убил. Для удовольствия, значит. Ты нам что говорил? Обследовать надо? Вот иди, обследуй.

Максим смотрел в землю. Жанна на крыльце не двигалась.

— Когда нашли? — спросил я.

— Говорю же, на дойке. В семь.

— А когда её последний раз видели живой?

Георгий посмотрел на Тимофеева-старшего. Тот подумал и показал два пальца.

— В обед, — перевёл Георгий. — В два часа поили, все были.

В два часа медоед уже лежал у Жанны в бане, с зашитым боком. Встать с полки он не мог. Я посмотрел на Георгия и ничего не сказал.

— Надо кое-что проверить, — я повесил полотенце на перила. — Подождите минуту.

Я вернулся в баню. Олеся, слышавшая всё через открытую дверь, встала с лавки и молча посветила мне телефоном. Я осторожно взял медоеда за переднюю лапу и развернул её к свету.

Когти у него были длинные, сантиметра по три с половиной, загнутые и стёртые на концах о землю. Такими когтями копают. На подушечках у него была засохшая глина.

Я посмотрел заднюю лапу, потом раздвинул ему губы большим пальцем и осмотрел зубы. Клыки у него были короткие и широко посаженные, а челюсть мощная, и расстояние между верхними клыками я прикинул по своему пальцу.

Медоед, не просыпаясь, зарычал. Я отпустил ему губу.

— Миш? — тихо спросила Олеся.

— Сейчас.

Я вышел из бани, вытер руки о полотенце ещё раз и взял у Максима фонарь.

— Пойдёмте смотреть, что с ней стало, — сказал я.

До Тимофеевых было пять минут по грунтовке. Мы шли молча. Пуховик шёл у моей ноги, без поводка, и я не стал его прогонять. Георгий покосился на него, но тоже ничего не сказал.

Коза лежала за сараем, у самой сетки, той, что была порвана внизу и связана проволокой. Это была белая коза, одна из тех двух, которых я утром видел у забора. Тимофеев-младший отвернулся и стал смотреть в огород.

Я присел над козой и посветил фонарём.

Горло у неё было порвано неровно, мелкими укусами в нескольких местах, а по бокам шеи шли отдельные проколы, парами. Задние ноги были прокушены над скакательными суставами.

Вокруг прокусов шерсть была вырвана клочьями. Я приложил палец к паре проколов на шее и сравнил расстояние между ними с клыками медоеда. Потом ещё к одной паре и к третьей. Пары были разные, по размеру и по расстоянию между проколами. Я посветил на землю вокруг козы. Земля была истоптана. В мягкой глине у сетки, рядом с проволочной заплатой, отпечатались следы. Я посчитал их.

Пуховик подошёл к козе, понюхал землю у сетки и чихнул. С его носа слетели две снежинки.

«…опять они… много… злые… плохо пахнут…»

Я встал, выключил фонарь и вернул его Максиму.

— Ну? — спросил Георгий.

Я не ответил. Я пошёл обратно, к Жанне, и они пошли за мной.

Жанна стояла на крыльце, на том же месте, всё так же придерживая дверь рукой. Олеся вышла из бани и стояла у порога, держа Шторма. В бане за её спиной было тихо. Мужики остановились у крыльца полукругом, Георгий впереди.

Я поднялся на нижнюю ступеньку и обернулся к ним. Максим снова включил фонарь и светил себе под ноги. Я посмотрел на Жанну, а потом на Георгия.

— Это не тот зверь, которого вы ищете, — сказал я.