Глава 11

Георгий смотрел на меня с земли и молчал. Максим переложил фонарь из правой руки в левую. Луч прошёлся по ступенькам, моим ботинкам и по Пуховику, который сидел у моей ноги и смотрел на мужиков.

— Это как понимать? — спросил Георгий. — Был один зверь, а теперь не тот. Ты, доктор, решай уже, за кого ты.

— За козу, — сказал я. — И за Тимофеевых. Погодите минуту, я объясню, а потом сами решите, за кого я.

Тимофеев-старший снял шапку и стал ее мять в руках. Я сошёл со ступеньки, чтобы не говорить с ними сверху.

— Начнём с когтей, — сказал я. — Вы его видели, у него когти по три с половиной сантиметра, загнутые и стёртые. Он ими копает, нору, землю, корни. Козу такими когтями держать неудобно, он её поцарапает, но не удержит. На козе царапин от когтей нет. Есть укусы.

— Ну так он и кусал, — буркнул Георгий.

— Тогда смотрим на зубы. У медоеда клыки короткие, посажены широко, вот так, — я показал на пальцах. — А у козы на шее проколы парами, и они разные. Одна пара узкая, другая шире, третья ещё шире и глубже. Это несколько ртов. У одного зверя рот от укуса к укусу не меняется.

Максим перестал светить себе под ноги и посветил мне на руки.

— Теперь задние ноги, — продолжил я. — Ноги у козы прокушены сзади, над скакательным суставом. Так режут, когда гонят: один хватает сзади, коза садится, другие берут за горло. Так охотится стая. Медоед охотится один и копает, ему загонять некого и некем.

— А время? — уже тише спросил Георгий.

— Вы сами мне сказали время. В два часа поили, все козы были живые. В два часа медоед лежал вот здесь, в бане, с зашитым боком и с повязкой. Встать с полки он не мог, я к нему ходил через каждые полчаса, Олеся видела.

У двери бани кивнула Олеся. Шторм у неё на руках повернул голову и посмотрел на мужиков, а на меня не посмотрел.

— И следы, — сказал я. — У сетки следы в глине, я их посчитал. Зверей несколько, лапы собраны в комок, два средних пальца впереди, когти видно на каждом отпечатке. Собака ставит лапу шире и разлапистей, а эти идут след в след, ровной цепочкой. Это волки.

Последнее слово я сказал обычным голосом, но Пуховик прижался боком к моей ноге так, что я качнулся.

«…эти… ходили… я говорил… там ходят…»

Он действительно говорил, ещё в первую ночь, когда не стал жевать плед, а я тогда решил, что он чует облаву.

— Волков тут нет, — Георгий надел кепку поглубже. — Я в этих лесах всю жизнь. Были, когда я пацаном был. Потом всех повыбили. Лось есть, кабан ходит, медведь бывает. Волков нет.

— Есть, — сказала Жанна.

Она стояла на крыльце, всё так же придерживая дверь, и говорила спокойно, тем же голосом, каким спрашивала у нас вчера, будем ли мы ужинать.

— Мама, — начал Максим.

— Помолчи, — сказала Жанна, и Максим замолчал. — Буяна весной волки взяли. С цепи. Я ночью слышала, он лаял, потом перестал. Утром вышла, ошейник в будке лежит, а его нет. Я думала, может, сорвался. Потом по снегу посмотрела. Их трое было, может, четверо.

— Ты чего молчала? — повернувшись к ней всем телом, спросил Георгий.

— А что говорить? — Жанна пожала плечами. — Вы бы пошли в лес и до ночи ходили. Мне Буяна никто не вернёт. Козы у меня нет. Вот только миски его гостям достала, для зверей.

Максим переступил с ноги на ногу и быстро, взахлёб, заговорил.

— Я их видел. Один раз, в апреле, на просеке у старых дач. Думал, собаки дачные, одичали. Серые, худые, морды острые, а глаза жёлтые, светятся. Я ружьё снял, а они ушли шагом, понимаете? Даже не побежали. Как будто это я к ним на просеку пришёл…

— Максим, — сказала Жанна.

Он замолчал и выключил фонарь.

Георгий смотрел то на Жанну, то на меня, и я видел, как он складывает у себя в голове февраль, май и сегодняшний вечер. Три облавы с зимы и разорванный рукав, а в итоге две пули в боку у зверя, оказавшегося совсем не тем. Георгию, всю жизнь ходившему по этим лесам, такое складывать трудно, а признавать ещё труднее.

— Ладно, — сказал он. — Волки так волки. Значит, завтра идём на волков.

Тимофеев-старший полез во внутренний карман куртки, достал сложенный вчетверо лист в прозрачном файле и протянул мне. Я развернул его под фонарём, который снова включил Максим.

Это было разрешение ГосВетНадзора на отстрел опасных фералов в границах охотничьих угодий, выписанное на фамилию Тимофеева, с печатью районного отделения, с подписью и сроком до конца года. Бумага была настоящая. Я такие видел, их выдают охотхозяйствам, когда дикий зверь с Ядром начинает ходить к жилью. Волки, которые режут коз у посёлка и берут собак с цепи, под эту бумагу подходили без всяких натяжек.

Я вернул лист Тимофееву, и он спрятал его обратно в карман.

Возразить мне было нечего. Закон был на их стороне, и здравый смысл, если смотреть с их крыльца, тоже. У Тимофеевых из пяти коз осталось две, у Жанны пропала собака. Если я скажу им сейчас «не надо», они пойдут в лес без меня. Пойдут злые, с собаками, с ружьями, по своей привычке разбредаясь кто куда.

Волки с зимы научились обходить их облавы и будут обходить дальше, а собак Тимофеевых положат первыми. Или, что хуже, мужики кого-нибудь подстрелят в темноте и скажут, что это был волк. Они чуть не застрелили медоеда. Стрелять я не собирался. Но отпускать их в лес одних мне хотелось ещё меньше.

— Я пойду с вами, — сказал я.

Георгий хмыкнул.

— Тебе-то зачем? Ты зверей лечишь, доктор. Вот и лечи.

— Чтобы идти первым, — сказал я. — А вы пойдёте за мной.

Белобрысого в тот вечер с ними не было, а то бы он засмеялся. Тимофеев-младший посмотрел на отца. Максим посмотрел на Георгия.

— С какой это стати? — Георгий медленно выпрямился.

— С такой, что вы с зимы три раза ходили за зверем, — сказал я. — В феврале ходили, в мае и прошлой ночью. И все три раза шли не за тем. В третий раз вы его подстрелили, а он оказался чужим домашним медоедом третьего уровня, у которого шерсть на шее вытерта ошейником. Ещё час, и он бы умер у себя в яме, а вы бы потом закопали его за сараем и спокойно ждали, пока коз станет меньше. Следы вы смотрели? Раны у козы смотрели?

— Мы и так видели, что зарезана, — Георгий набычился.

— А я посмотрел, кто её зарезал и как, — сказал я. — И кто взял Буяна, и почему вашу собаку, — я кивнул Тимофееву-старшему, — пока она в вольере, её не тронут. В лесу тронут сразу. Волки собак не любят. Для них собака на чужой земле хуже человека. Если вы завтра пойдёте с собаками, собак вы не досчитаетесь. И не дай боги кто-то полезет за собакой один в чащу.

Тимофеев-старший перестал мять шапку.

— И ещё, — я посмотрел на Георгия. — Зверь, который режет коз у посёлка и с зимы обходит облавы, скорее всего, с Ядром. Раненый зверь с Ядром, это не раненый кабан. Он не ложится после двух пуль, вы это сами видели. Он уходит, а потом возвращается. Я знаю, как он устроен, где у него Ядро и что с ним бывает, когда в него попадают. Вы знаете лес. Пойдём вместе, но поведу я.

Георгий долго молчал. Он снял кепку, посмотрел в неё и надел обратно.

— А не поведёшь, так что? — спросил он.

— Тогда вы пойдёте одни, — честно сказал я. — Права у вас есть, бумага тоже. Я вам не могу ничего запретить. Я могу только пойти с вами и сделать так, чтобы все вернулись домой.

На крыльце Жанна отпустила дверь и сложила руки под фартуком.

— Веди, доктор, — сказал Георгий. — Только смотри. Уведёшь нас опять не туда, я тебе этого не забуду.

— Договорились, — сказал я. — Уведу не туда, можете меня в первый же овраг и спустить. А пока дойдём, Георгий Иваныч, делаете, как скажу.

— На рассвете у колодца, — он повернулся к Тимофеевым. — Собак не брать. Слыхали? Не брать.

Тимофеев-старший кивнул, Тимофеев-младший пожал плечами. Они вчетвером ушли, и фонарь Максима ещё долго мелькал между заборами, пока они не свернули к посёлку.

***

Смолина пришла в клинику в половине восьмого, за двадцать минут до Ксюши, и первым делом достала из верхнего ящика стойки тетрадку Любови Степановны.

Разбор она назначила на вечер того дня, когда Михаил уехал, и с тех пор переносила его два раза. В первый вечер Ксюша сама вбила в компьютер все двенадцать записей из тетрадки и ещё одну, которую Любовь Степановна продиктовала ей с порога, уже в пальто. Смолина тогда решила, что вопрос закрылся сам. Вчера вечером она открыла тетрадку и нашла в ней шесть новых записей, сделанных ручкой, аккуратным круглым почерком, с датами и кличками. В компьютере из этих шести были две.

Она положила тетрадку на стойку, рядом поставила раскрытый ноутбук и стала ждать.

Ксюша пришла без десяти восемь, с пакетом из пекарни, и увидела от двери тетрадку. Пакет она чуть не уронила, поймала у самого пола и выпрямилась уже с виноватым лицом.

— Это не я, — выпалила она. — Екатерина Андреевна, я всё вбила! Все тринадцать! Я ещё и ночью проверяла, мне снилось, что я Цыбульскую на вторник поставила вместо среды, я встала и проверила, она на среде!

— Я видела, — Смолина кивнула на ноутбук. — Садитесь, Ксения. Подождём Любовь Степановну.

Любовь Степановна пришла ровно в восемь, повесила пальто на свой крючок и только потом повернулась к стойке. Тетрадку она заметила сразу и сразу всё поняла.

— Ото ж, — сказала она. — Шо, судить будете?

— Разбирать, — сказала Смолина. — Садитесь, пожалуйста.

Они сели по обе стороны стойки, Ксюша у ноутбука, Любовь Степановна у тетрадки, и Смолина, оглядев их, подумала, что так в комиссиях рассаживают стороны, когда спорят две клиники. Сама она осталась стоять.

— Признак первый, — начала она. — За три дня в клинику записалось девятнадцать человек. В компьютере пятнадцать. В тетрадке все девятнадцать. Признак второй: те четверо, которых нет в компьютере, записались по телефону, и трубку каждый раз брала Любовь Степановна.

— Так телефон у меня под рукой, — Любовь Степановна положила ладонь на тетрадку. — Звонят, я пишу. Шо я, в компьютер буду тыкать, пока человек на проводе висит? Человек же ждёт, у него зверь болеет. А ручкой раз, и записала. Ручка не зависает.

— Компьютер тоже не зависает! — возмутилась Ксюша. — Ну то есть один раз завис, на той неделе, но это обновление было! А тетрадку можно потерять, залить чаем, и вообще её никто, кроме вас, не видит. Я утром открываю расписание, а там дыра, а в дыру уже человек с хорьком пришёл, и я не знаю, кто он, а он знает, что записан!

— Так спросила бы меня, — пожала плечами Любовь Степановна.

— Вас не было! Вы на обед ушли!

— Та на обед, а записано на четыре. Три часа у тебя было, деточка.

Ксюша открыла рот и закрыла. Смолина записала у себя в блокноте: «признак третий, друг друга не спрашивают».

На стойке рядом с ноутбуком стояла вазочка с ирисками, которую Любовь Степановна принесла на днях для клиентов с детьми. Пока Ксюша спорила, верхняя ириска пропала, и на её месте осталась пустая бумажка. Смолина посмотрела на вазочку. Возле вазочки стойка была чуть светлее, чем везде, и это светлое пятно медленно отползало к краю.

— Паскаль, — не поворачивая головы, сказала Смолина. — Положите на место.

Светлое пятно остановилось. Потом рядом с вазочкой появилась ириска, без бумажки и слегка помятая.

— Я ж не ел, — протянул Паскаль из-за вазочки. — Я ж только меленько понюхал. Честное чешуйчатое, у меня лимит, я про него помню.

Ксюша прыснула. Любовь Степановна покачала головой и выбросила ириску в урну.

— Ото ж, — сказала она. — Одна у нас тут дисциплина, и та у Екатерины Андреевны.

Смолина закрыла блокнот.

— Теперь решение, — сказала она. — Запись в клинике одна, и она в компьютере. По ней работает приём, по ней работаю я. Тетрадка остаётся у телефона, Любовь Степановна, пишите в неё, как писали, ручкой, раз ручка не зависает. Но в течение часа после звонка эту запись нужно перенести в компьютер. Переносите вы сами.

— Я? — Любовь Степановна выпрямилась. — Сама? В компьютер?

— Вы, своей рукой, — отрезала Смолина. — Ксения вас учит. Это одна кнопка и три поля, кличка, вид и время. Вечером, в семь, Ксения сверяет тетрадку с компьютером и ставит в тетрадке галочку напротив каждой перенесённой записи. Если галочки нет, мы обе это видим.

— А если я за час не успею? — тут же спросила Любовь Степановна. — Если телефон звонит, звонит, а у меня ещё Барсичка Зинаиды Павловны на руках и сама Зинаида Павловна со своим давлением?

— Тогда за два, — сказала Смолина. — Но в тот же день.

— А я теперь, значит, учитель, — Ксюша надула губы. — И ещё каждый вечер галочки ставить. А тетрадку так и не уберём?

— Не уберём, — сказала Смолина. — Михаил Алексеевич вернётся и сам решит, оставить её или нет. Пока я за старшую, тетрадка лежит у телефона, а запись одна.

Любовь Степановна посмотрела на тетрадку и на ноутбук, а потом вздохнула и придвинула к Ксюше стул.

— Шо ж, — сказала она. — Показывай свою кнопку, деточка.

Ксюша развернула к ней монитор. Смолина положила тетрадку в верхний ящик стойки, но ящик не задвинула, оставила его выдвинутым на ладонь, чтобы тетрадку было видно от телефона. Через пять минут Любовь Степановна уже ворчала, что в поле «вид» не помещается ничего путного, а Ксюша объясняла ей, что «рыжий наглый» в это поле писать нельзя.

***

Когда фонарь Максима пропал за поворотом, я вернулся в баню. Олеся пошла за мной и села на прежнее место, на лавку у двери, только кружку с остывшим чаем отставила на подоконник. Шторм лежал у неё на коленях, вытянув задние лапы, и делал вид, что спит.

Медоед проснулся. Он лежал на боку и одним глазом смотрел на меня, не поднимая головы, и, когда я протянул руку к повязке, тихо и хрипло зарычал.

— Знаю, — сказал ему я. — Я тебя тоже не звал. Лежи, посмотрю и уйду.

Повязка держалась, хотя край у неё сбился к спине и под ним немного проступило бледной сукровицы, без свежей крови. Я поправил край, подоткнул под бок полотенце и положил ладонь ему на грудь, пониже шеи. Ядро билось ровно, чуть быстрее, чем днём, а сердце стучало с ним в такт. Медоед под моей ладонью напрягся и сразу обмяк, на драку сил у него ещё не было. Он, судя по всему, это понимал.

«…трогает… опять… не больно… пусть…»

Эмпатия у него оказалась короткая и злая, как он сам.

Пуховик подошёл к полке и посмотрел на плед, который за вечер сполз медоеду на заднюю лапу. Медоед на него рыкнул. Пуховик подождал, пока тот закроет глаз, и носом подвинул плед обратно на спину.

«…сползло… опять… я поправлю… он ругается… всё равно поправлю…»

— Ассистент, — сказал я. — Видишь, Олесь? Без него я бы не справился.

— Ты завтра уходишь, — Олеся смотрела на меня.

Это был не вопрос, и я не стал делать вид, что не понял.

— На рассвете, — сказал я. — Олесь, я обещал тебе, что сегодня помогаю, а остальные дни отдыхаем. Я помню. Сегодняшний день кончился, а там, на крыльце, Жанна рассказала про Буяна, и у Тимофеевых бумага на отстрел, настоящая, с печатью. Они завтра пойдут в любом случае. Если я пойду с ними, они пойдут за мной. Если не пойду, пойдут сами, с собаками, и в первом же овраге у них начнётся стрельба по всему, что шевелится.

— Я слышала, — сказала Олеся.

Она помолчала и погладила по спине Шторма, от затылка к хвосту, а Шторм дёрнул ухом.

— Ты знаешь, что я хотела сказать, — продолжила она. — Я хотела сказать, что мы приехали на четыре дня и два из них ты проведёшь в лесу и в бане. Что ты обещал? Что у меня в телефоне таблица, где мыс, уха и спать после обеда. Я это всё хотела сказать, пока ты там с ними на крыльце разговаривал.

— И?

— И Жанна рассказала про Буяна, — Олеся пожала плечами. — Она это никому не говорила с весны, Миш. Ни сыну толком, ни соседям. А тебе сказала. Значит, ей надо, чтобы кто-то пошёл и посмотрел. Ну и иди.

Я сел рядом с ней на лавку. Шторм открыл глаза, посмотрел на меня и снова закрыл, отвернув морду к стене.

— Спасибо, — сказал я. — Олесь, таблицу я отработаю. Мыс, уха, спать после обеда, всё по твоему списку, после облавы и без леса.

— Не за что, — Олеся подняла палец. — Условие. К обеду ты здесь. К обеду, Покровский, а не к ужину, не к девяти и не «ещё немного, там интересный след». В два часа я начинаю волноваться, а в три иду….

— Не продолжай. Я всё понял. Договорились, — сказал я. — Теперь про него.

Я кивнул на медоеда. Олеся посмотрела на полку с подозрением.

— Он спит, — объяснил я. — Если проснётся и станет ворочаться, это хорошо, значит, силы есть. Близко к нему не подходи, руками не трогай, ты его не знаешь, а он тебя тем более. Следи, как он дышит. Если начнёт дышать часто и с хрипом или на повязке проступит красное, не розовое, а красное, зови Жанну, она поможет. Воду я налью ему сейчас, в миску у полки. Есть он до вечера не станет, ему и не надо. И не давай ему грызть повязку. А он попробует.

— А как я ему не дам, если я его руками не трогаю? — спросила Олеся.

— Скажешь ему строго. Как мне говоришь.

— Тебе я говорю, а ты всё равно уходишь в лес.

— Зато я потом возвращаюсь, — сказал я. — И он выкарабкается, если повязку не сгрызёт.

Олеся фыркнула, но я видел, что она все запомнила, до красного и розового. Она всегда так запоминала, молча, с первого раза, а потом, спустя время, цитировала мне с точностью до слова.

Пуховик тем временем лёг у полки, прямо под медоедом, и положил морду на лапы. Плед он, видимо, решил охранять снизу.

— А Пуховика возьмёшь? — спросила Олеся.

— Возьму. Он единственный, кто знает, куда идти.

— А Шторма не бери.

— И не собирался, — я посмотрел на леопардёнка, который упорно разглядывал стену.

Олеся прижала к себе Шторма, и тот не стал вырываться.

— Я соберу тебе бутерброды, — сказала она. — Сама. Ты про бутерброды молчи, а то я помню, что обещала.

Я молча кивнул и пошёл наливать медоеду воду.

***

Саня появился в одиннадцать, между двумя приёмами, с блокнотом в одной руке и с рулеткой в другой. Рулетку он, судя по всему, не выпускал со вчерашнего дня.

— Екатерина Андреевна, я всё замерил, — объявил он с порога ординаторской. — Три перегородки, две двери, коридор метр двадцать остаётся, как по нормам. Я в интернете смотрел, метр двадцать, чтобы с каталкой проехать. У нас каталки нет, но вдруг будет. Профиль у меня есть, сетку я сегодня сам привезу, рабицу, кореш по себестоимости отдаёт. Перфоратор в чемоданчике, чемоданчик закрыт, я его не открывал. Ни разу, — он положил руку на сердце. — Можно сверлить?

Смолина подняла голову от журнала.

— Давид Маркович не согласовал, — сказала она.

— Так позвоните ему, — Саня раскрыл блокнот и показал ей страницу. — Вот. «Перегородки, делаю». Вы мне сказали мерить, я померил. Следующий пункт, согласовать. Это вы. А потом опять я.

На странице под «перегородки — делаю» было написано «потом = можно» и два раза подчёркнуто. Смолина посмотрела на эту строчку, потом на Саню. Саня смотрел на неё с такой честной надеждой, что спорить с ним дальше было бы жестоко и, что важнее, долго. До следующего приёма оставалось двенадцать минут.

Она взяла телефон и набрала Гольдмана.

— Екатерина Андреевна! — ответив после первого гудка, обрадовался Гольдман. — Какая приятная неожиданность среди недели, и, скажем так, совершенно мной не заслуженная. Чем обязан?

— Давид Маркович, перегородки на втором этаже, — сказала Смолина. — Четвёртый список, пункт шесть. Нужно ваше согласие, чтобы начать.

— Ах, перегородки, — в трубке что-то звякнуло. — Я как раз хотел спросить, когда же вы до них доберётесь. Конечно, согласую. Делайте. Только позвольте мне, раз уж вы позвонили, кое-что дописать в ваш список, а то я в прошлый раз постеснялся. Двери в боксы, мне кажется, лучше со стеклом, на уровне глаз, чтобы ваш дежурный мог посмотреть на стариков, не открывая и не тревожа. Пожилой зверь, как и пожилой человек, не любит, когда к нему входят без стука, вы не находите?

— Записала, — сказала она. — Стекло в двери, раковина, полочка. Счёт пришлю отдельно.

— Присылайте, присылайте, — Гольдман, судя по голосу, улыбался. — И, Екатерина Андреевна, передайте, пожалуйста, вашему энергичному молодому человеку, что сверлить можно с десяти до семи.

Она положила трубку и посмотрела на Саню. Саня всё слышал, потому что стоял в метре от неё и не дышал.

— Можно, — сказала Смолина. — С десяти до семи. Двери со стеклом, раковина и полочка.

— Полочка — это я за пять минут, — Саня уже записывал. — Раковину Толян знает где взять, у него тёща… Всё, молчу. Екатерина Андреевна, вы не пожалеете.

Он вылетел из ординаторской, и через секунду с лестницы донёсся грохот чемоданчика о ступеньку. Смолина открыла четвёртый список и дописала в конец три пункта. Список стал длиннее пятого, Саниного, на один пункт, и это её почему-то успокоило.

До приёма ещё оставалось восемь минут. Смолина подошла к изолятору. Шнурок сидел за поилкой, на своём месте, и смотрел на неё, подняв одно ухо. Миска у него была пустая, вылизанная, поилка полная. По журналу у Шнурка шла вторая ступень снятия подпитки, и держал он её ровно. Потом она поднялась на второй этаж.

Там было тихо. Перфоратор в закрытом чемоданчике стоял у окна, а меловые прямоугольники, которые Саня вчера начертил на полу, кое-где уже стёрлись подошвами. Пластиковый чайник стоял на подоконнике рядом со своей подставкой. Ветшев в дальнем боксе кормил лису: поставил перед ней миску и стоял у двери спиной к ней, а в левой руке у него был лист с часами и граммами, тот самый, по которому он кормил всех девятерых.

Феликс сидел на перилах лестницы и смотрел на Смолину. Он ничего не сказал, когда она поднялась, только повернул за ней голову и проводил её взглядом.

— Илья, — сказала она. — Можно вас на минуту?

Ветшев вышел из бокса, вытирая руки о свитер.

— Если ровно минуту, — буркнул он. — Лиса при мне не ест, а уйду, остынет.

— Я давно хотела спросить, — Смолина кивнула вниз, на лестницу. — Откуда вы знаете Шнурка? Михаил Алексеевич говорил, что Шнурок был ваш, ещё по залу. Вы его знали раньше.

Ветшев посмотрел на лестницу, туда, где внизу был изолятор.

— По прошлому месту, — Ветшев всё смотрел на лестницу. — Потом.

— Илья…

— Потом, — Ветшев махнул рукой и взял со стола следующую миску. — У меня старики по листу. Енот в одиннадцать двадцать. Он, если опоздать, обижается, а потом назло не ест два дня.

Он ушёл в соседний бокс, и Смолина услышала, как он ворчит на енота, что тот опять перевернул поилку. Феликс переступил на перилах с лапы на лапу и тоже промолчал.

Смолина спустилась в ординаторскую, открыла журнал на сегодняшней странице и под записью о Шнурке, «держит вторую ступень», мелко написала: «Ветшев знает Ш. по прошлому месту. Спросить ещё раз». Подумав, она поставила рядом звёздочку. Звёздочками в её журнале отмечались вопросы, на которые она собиралась получить ответ, даже если для этого придётся долго ждать.

***

К колодцу я пришёл в начале шестого, когда над озером только начало сереть. Олеся в куртке поверх ночной рубашки проводила меня до калитки и сунула в порванный рюкзак с бутербродами, завёрнутые в фольгу. Про бутерброды я ничего не сказал. Олеся посмотрела на меня, увидела, что я ничего не говорю, и довольная ушла в дом.

Пуховик шёл рядом на поводке и всю дорогу до колодца тянул к лесу. Он не рвался, просто держал поводок натянутым, а когда я его одёргивал, оглядывался на меня с укоризной и снова тянул.

«…туда… они туда… пошли уже… пошли…»

Мужики уже стояли у колодца. Георгий с двустволкой, переломленной на локте, Максим в куртке, из кармана которой торчала пачка патронов, белобрысый, позёвывая, с ружьём за плечом. Тимофеевы стояли чуть в стороне, оба с ружьями, и между ними, на двух сворках, сидели две собаки, рыжая лайка и крупный чёрный кобель. Кобель увидел Пуховика, вскочил и басом залаял, по-служебному, лайка подхватила.

Пуховик сел и отвернулся от собак к лесу. У него с носа слетела снежинка и растаяла.

— Доброе утро, — я посмотрел на Тимофеева-старшего. — Собаки остаются дома.

Тимофеев-старший посмотрел на Георгия. Георгий посмотрел на меня.

— Я им сказал, — буркнул он. — Не слушают.

— Собака в лесу полезная, — зевнув, сказал белобрысый. — Без собаки как ты след возьмёшь? Носом?

— У меня есть нос, — я кивнул на Пуховика. — Он вчера вывел меня к медоеду через весь лес, по крови, за сорок минут. И он волков не боится, а волки его, похоже, тоже не боятся, это я ещё посмотрю, хорошо это или плохо. А ваши собаки, добыча для волков. Буяна они взяли с цепи, ночью, у дома. Это была большая собака, и на цепи она была на своей земле. Там, в лесу, их земля. Если ваши собаки вырвутся вперёд, вы найдёте их вот так же, как козу, а потом полезете за ними в чащу по одному, и мне придётся зашивать уже вас. Я этого не хочу. У меня в рюкзаке всего два пакета шовного материала.

Тимофеев-младший хмыкнул. Тимофеев-старший постоял, потом молча отцепил сворку, взял обеих собак за ошейники и повёл их через дорогу к дому. Кобель упирался, оглядываясь на Пуховика, и лаял, пока за ним не закрылась калитка. Тимофеев-младший остался у колодца и с обидой стал смотреть в землю.

— Дальше, — сказал я, когда Тимофеев-старший вернулся. — Идём вместе, кучей. Я с Пуховиком первый, Георгий Иваныч за мной, остальные за ним. Никто не отходит в сторону, даже по нужде, даже на пять шагов. Если кому-то что-то показалось, он говорит мне, а не стреляет. Стреляем только по моему слову.

— Это ещё почему? — Максим шагнул вперёд. — А если он на меня кинется? Я что, ждать буду, пока вы скажете?