Глава 12

— Не кинется, если сами к нему не полезете, — сказал я. — Я о том, что стрелять вслепую, в кусты, на шорох, в зверя с Ядром нельзя. Раненый зверь с Ядром не ложится. Вы позапрошлой ночью сами видели: в медоеде сидели две пули, а он ушёл за километр, забился в нору и дожил в ней до утра. Ядро держит его на ногах, пока может. Оно гонит кровь, сжимает сосуды вокруг раны, разгоняет сердце, и зверь, у которого по всем правилам должен быть шок, бежит и дерётся. А потом Ядро перегревается, срывается, и зверь падает. Но падает он не там, где вы в него попали, а там, где вы его не ждёте. Иногда у вас за спиной. Волк с Ядром, раненый в кустах, вернётся к вам ночью. Вы этого хотите?

Максим промолчал. Белобрысый перестал зевать.

— Лекция, — сказал Георгий. — Ладно, доктор, я понял. По твоему слову.

— И ещё, — я посмотрел на Максима. — Вы рядом со мной не идёте. Вы идёте за Георгием Иванычем.

— Почему это? — вспыхнул Максим. — Я их видел! Я один из всех их видел, на просеке, я знаю, где…

— Потому что вы их видели, — сказал я. — И потому что это ваш Буян. Вы первым и выстрелите.

Максим открыл рот и закрыл. Георгий взял его за рукав и без всякого усилия поставил у себя за спиной. Максим остался там, но до самого леса, смотрел на меня исподлобья, с обидой.

Я подтянул лямку рюкзака, проверил на ощупь, на месте ли укладка с зажимами, и отпустил на всю длину поводок.

— Пошли, — сказал я Пуховику.

Пуховик понюхал воздух, повернул морду к лесу и пошёл по тропе от колодца, той самой, по которой мы вчера утром шли за медоедом. Я пошёл за ним. Сзади захрустело под ботинками, кто-то щёлкнул замком ружья.

— Не щёлкай, — вполголоса бросил Георгий.

***

После обеда очередь на приём схлынула, и Денисов принёс Смолиной кофе. Он поставил кружку на край стола, рядом с журналом, ручкой к ней, и не ушёл.

— Спасибо, Кирилл, — не поднимая головы, сказала Смолина.

— Екатерина Андреевна, — Денисов потёр шею. — Я хотел спросить. Вечером. Я, в общем, мог бы опять остаться, если вам нужно. Там журнал стариков за три дня надо свести, и Саня с перегородками, он же с десяти до семи, а потом мусор, и вообще… Если вам, конечно, нужно. Если не нужно, я пойду, у меня дома тоже есть чем заняться. Холодильник вот надо разморозить.

Смолина посмотрела на него. Денисов стоял, держась одной рукой за спинку стула, и смотрел на кружку.

— Холодильник подождёт? — спросила она.

— Он у меня полгода ждёт, — признался Денисов. — Подождёт.

— Тогда оставайтесь.

Денисов кивнул и вышел, а на пороге задел плечом косяк и сделал вид, что так и собирался. Смолина взяла кружку. Кофе был такой, какой она пила, без сахара и с молоком, налитым на треть, хотя она ни разу ему об этом не говорила.

Она допила его, взяла журнал и пошла наверх, сводить листы кормления, пока Ветшев не начал вечерний обход.

На лестнице, на седьмой ступеньке, она остановилась, потому что сверху, с площадки, донёсся голос Феликса.

— …от имени командования, — скрипуче чеканил Феликс. — Выношу на повестку вопрос, отложенный в день вашего прибытия. Вопрос первый: ваше прибытие. Командование вас приняло. Вопрос второй: чайник.

— Греет, — отозвался Ветшев. — Ты это хотел услышать, сыч? Греет, и спасибо тебе.

Смолина видела снизу только край площадки, ботинки Ветшева и кончик Феликсова хвоста, свисавший с перил. Нюши видно не было, но она, судя по шороху, сидела где-то рядом, у стены.

— Командование благодарности не принимает, — отрезал Феликс. — Благодарность, гражданин лаборант, понятие классово чуждое. Командование принимает к сведению, что чайник используется по назначению.

— Ещё как, — Ветшев, судя по звуку, поставил что-то на подоконник. — Шесть раз за ночь. Я теперь вниз не хожу, сыч. Колени мне спасибо сказали, а я тебе говорю. Ты, когда у меня жил, только орать умел. Ночь напролёт, пока не накроешь. Я думал, из тебя ничего путного не выйдет.

Наверху помолчали.

— Командование было молодо и не имело политической подготовки, — ответил Феликс другим голосом, ниже и тише. — Это было до революции.

Смолина на седьмой ступеньке перестала дышать. Про то, что Феликс когда-то жил у Ветшева, она догадывалась с того дня, как Ветшев назвал его сычом, но догадываться и слышать было не одно и то же.

— А теперь, значит, после, — хмыкнул Ветшев.

— Именно, товарищ, — подтвердил Феликс. — Вопрос третий. Доклад о положении в тылу. Скальпель держит клинику, нарушений нет. Ординатор два вечера подряд остаётся после закрытия. Командование не возражает, ординатор полезен, он носит кофе и сводит журнал. Однако в первый вечер, во время сеанса связи с товарищем главврачом, Скальпель ответила «всё в порядке» за одну секунду. Обычно ей на это требуется три. Ординатор в это время сидел рядом и не дышал.

— Две секунды, — откуда-то от стены, тихо поправила Нюша. — Я считала. Я не умею врать.

— Принято, — проскрипел Феликс. — Командование делает вывод…

Смолина поднялась на площадку. Ступеньки она не считала и не скрывала шагов, поэтому Феликс, услышав её, оборвал вывод на полуслове, развернулся на перилах и стал смотреть в окно. Ветшев обернулся, держа в руке пластиковый чайник. Нюша у стены прижала уши.

— Добрый день, Илья, — сказала Смолина. — Добрый день, Феликс. Нюша. Я за листами кормления.

— На столе, — Ветшев кивнул на стол в коридоре. — Вчерашний и сегодняшний. Енот опять перевернул поилку, я записал.

— Спасибо.

Смолина взяла листы со стола, сложила их в журнал и пошла к лестнице, мимо перил. Когда она проходила, Феликс смотрел в окно так внимательно, что у него напряглась шея.

Она ушла вниз, не обернувшись. На лестнице, уже на нижних ступеньках, она поймала себя на том, что считает про себя: раз, два, три. Сама она до сих пор была уверена, что отвечает Михаилу всегда одинаково.

***

Первым делом Пуховик привёл нас к сетке Тимофеевых. Он обнюхал проволочную заплату, глину под ней и то место, где вчера лежала коза, потом чихнул два раза подряд и пошёл вдоль забора к огородам, а от них к лесу, но не по нашей вчерашней тропе, а правее, по едва заметной стёжке в мокрой траве.

«…тут… тут шли… много… вонючие…»

Метров через триста, на краю ельника, я велел остановиться и присел на корточки. У корней старой ели, на открытом месте, лежал помёт. Я подцепил его веткой и разломил. Внутри была шерсть, белая и короткая, свалявшаяся в серые комки, и обломки мелкой кости.

— Это что? — сзади спросил белобрысый, заглядывая Георгию через плечо.

— Коза, — сказал я. — Не вчерашняя, вчерашнюю они бросили. Шерсть белая, короткая. А кость вот эта от ноги. Волк ест вместе с костями, что помельче, и шерсть у него проходит насквозь. Помёт свежий, утрешний. Значит, этой ночью кто-то из них здесь стоял и смотрел на посёлок.

— Можно было и без подробностей, — белобрысый отодвинулся.

Тимофеев-старший посмотрел на помёт, потом на посёлок, который был виден сквозь ели, и молча поправил на плече ружьё.

Дальше пошли следы. На влажной земле под ельником они отпечатывались чётко, я видел их, даже не наклоняясь. Цепочка шла ровно, след в след, но в одном месте она распадалась на несколько: здесь звери, видимо, остановились и потоптались, а потом пошли дальше. Я насчитал четыре разных отпечатка. Три были свежие, чёткие, с глубокими ямками от когтей, а четвёртый от них отличался. Передняя правая лапа в нём ставилась слабо, неглубоко и с потягом, так что за каждым отпечатком оставалась короткая борозда: зверь не поднимал её до конца и подволакивал.

Я присел над ним и посмотрел внимательнее. Пальцы у этой лапы были видны не все. Двух средних совсем не было, на их месте оставалась гладкая вмятина.

— Хромой, — сказал я. — У одного передняя лапа покалечена, давно, уже зажило. Пальцев нет двух, а на лапу он ступает, только когда надо. Ему больно. Такая лапа бывает после капкана, когда зверь вырывается и оставляет в дугах пальцы.

— Значит, отгрыз, — сказал Георгий. — Бывает.

— Ему от этого не легче, — я выпрямился. — Хромой волк лося не возьмёт и даже за зайцем не угонится. Если у стаи хромой, стая либо его бросает, либо кормит. Эти, похоже, кормят. И ходят за едой туда, где она стоит в загоне и далеко не бегает.

Я не стал говорить, что о стае, которая кормит хромого, знаю немного. Сам я такого не видел, только читал и слышал. Но след был передо мной, и по нему выходило именно так: четыре зверя, и один из них идёт последним, а остальные на него оглядываются, иначе цепочка не распадалась бы через каждые полсотни метров.

Пуховик тянул вперёд. Мы прошли ельник, спустились к ручью и пошли вдоль него вверх по течению. Солнце встало, и в лесу посветлело. Я посмотрел на часы, было без двадцати восемь, до обеда у меня оставалось пять часов, и если идти назад тем же путём, то четыре.

Через полкилометра у ручья на камне я нашёл кровь. Её было немного, несколько тёмных засохших капель, а рядом, на кусте можжевельника, висел клок шерсти. Шерсть была серая, но на кончиках темнее, почти чёрная, и мягче, чем я ожидал от волка. Я снял клок с куста, потёр между пальцами и убрал в карман рюкзака, в пакет для проб.

— На память? — спросил белобрысый.

— Для лаборатории, — сказал я.

Он хмыкнул, но больше ничего не спросил.

Тропа пошла в гору. Пуховик вдруг остановился и так резко попятился, что я налетел на него коленом. Он прижал уши и обошёл что-то впереди по большой дуге, вытянув шею, и только потом снова вышел на тропу.

Я посмотрел, что он обошёл. Посреди тропы, присыпанный прошлогодней хвоей, стоял капкан. Он был насторожён, цепь от него была примотана проволокой к корню ели, а дуги блестели свежей заводской смазкой.

— Стоять, — сказал я. — Все. Смотрите под ноги.

Мужики остановились. Георгий подошёл ко мне и посмотрел на капкан, а потом обернулся к Максиму.

— Твой? — спросил он.

Максим покраснел.

— Мой, — признался он. — Первый, на тридцать кило, пропал, я этот и поставил. Я думал, раз он тут ходит, так я его здесь и возьму. На этой тропе, понимаете? Я же следы видел. Только я думал, что это его следы, барсука этого, чёрта.

Я присел у капкана. В двух шагах от него, сбоку от тропы, земля была взрыта. Кто-то здесь копал, широко и неаккуратно, отбрасывая землю назад, и от разрытого места тянулся след волочения: две неглубокие параллельные борозды, уходившие в кусты и дальше, под горку, к ручью.

Вчера я видел такие борозды. Они шли к выворотню, к яме, где лежал медоед, а у её стенки лежали два ржавых капкана без цепей.

— Первый капкан стоял вот здесь, — сказал я. — На этом же месте. Его выкопали вместе с колышком и уволокли. Видите борозды? Вот так тащат капкан за дугу, если держат его зубами и пятятся. Он у медоеда в яме лежит, Максим, я его вчера видел. Оба лежат, и ваш, и ещё один, старый.

— Так он что, воровал их? — Максим уставился на борозды. — Зачем ему капканы? Он же их не ест.

— Он их снимал, — сказал я. — Это его тропа. Он здесь ходил каждую ночь, вот следы когтей, видите, длинные, как у него. А раз он здесь ходил, то и капканы ему здесь мешали. Медоед не обходит то, что ему мешает, у них характер другой. Он его выкапывает и уносит. А теперь смотрите, куда идёт его тропа.

Они посмотрели. Тропа медоеда шла поверх волчьей, по тем же камням, по той же стёжке, туда же, вверх по ручью.

— Он ходил за волками, — сказал я. — Он их гонял от посёлка. Вы его с зимы ловили, а он у вас коз сторожил.

Георгий долго смотрел на борозды. Потом нагнулся, взялся за цепь капкана и, упершись ногой в корень, сорвал проволоку. Он поднял капкан, ткнул в его тарелку палкой, и дуги щёлкнули с таким звуком, что Пуховик отскочил.

— Забирай, — Георгий сунул капкан Максиму. — Домой понесёшь.

Максим взял капкан и ничего не сказал.

Пуховик тем временем снова ушёл вперёд по тропе, на всю длину поводка. Я пошёл за ним. Метров через сто тропа вывела на край оврага. Пуховик остановился на самом краю, расставив лапы, и шерсть у него на загривке поднялась дыбом.

«…наглые… не боятся… там они… все там…»

Он опустил голову и низко и долго зарычал, и от его лап по мху пошла белая изморозь.

Я подошёл к краю и посмотрел вниз.

Овраг был неглубокий, метра три, с пологим дальним склоном и крутым ближним, и по дну его тёк тот же ручей, разливаясь в мелкую заводь среди камней. На дальнем склоне, под вывороченной сосной, корни которой торчали над ямой, лежала волчица.

Она лежала на боку, вытянув передние лапы. Правая лапа у неё была короче левой, с голой, без шерсти, розовой культёй на месте двух средних пальцев. Бок у неё был впалый, рёбра можно было пересчитать отсюда, сверху. Она подняла голову, когда Пуховик зарычал, и посмотрела на нас, но встать не попыталась.

Над ней стояли трое.

Они были молодые, это было видно по тому, какие у них длинные, нескладные ноги и как неуверенно они держали хвосты, то поднимая их, то опуская. Шерсть у них была серая, с тёмными, почти чёрными кончиками на загривке, а морды острые и худые. Самый крупный стоял впереди, ближе к ручью, и смотрел желтыми глазами прямо на меня. Двое других держались по обе стороны от волчицы, вплотную, касаясь её боками.

Бежать никто из троих не стал. Людей они видели и слышали Пуховика, а всё равно стояли над ней, и самый крупный поднял верхнюю губу и показал зубы.

«…наглые… не уходят… почему не уходят… я большой… я холодный…»

Сзади щёлкнули замки. Я обернулся. Георгий поднял двустволку и упёр приклад в плечо, Тимофеевы встали по обе стороны от него и тоже подняли ружья, белобрысый сдёрнул ружьё с плеча. Максим вышел из-за спины Георгия на шаг вперёд, к самому краю, и навёл ствол на крупного. Губы у него побелели.

— Это за Буяна, — сказал он сквозь зубы.

— Не стрелять, — сказал я. — Стоять.

— Доктор, их четверо, — не опуская ружья тихо сказал Георгий. — Они не уходят. Ты сам сказал, раненый вернётся. Вот они, все тут. Второго раза не будет.

Крупный волк внизу зарычал. Двое других пригнули головы к земле. Волчица попробовала подняться на передние лапы, ступила на правую и коротко взвизгнув, упала обратно на бок.

Я поднял левую руку и навёл браслет на крупного.

Голографическое окно развернулось над запястьем, как обычно, бледно-голубое, с привычной сеткой полей. Я прочитал первую строку. Потом прочитал её второй раз, потому что подумал, что ошибся. Следом прочитал вторую строку и третью. Брови у меня поползли вверх да там и остались. Я перевёл браслет на волчицу и посмотрел её окно. Потом на одного из молодых, того, что стоял слева.

Всё сходилось. Браслет не ошибался, а если и ошибался, то одинаково на всех четверых.

— Доктор? — позвал Георгий. — Ты чего там?

Я опустил руку, и окно погасло. Больше я на него не смотрел.

Ближний склон оврага был крутой, но не отвесный. Я спустился по нему на три шага вниз, придерживаясь за корни. Пуховик спрыгнул за мной и встал у моих ног, лицом к волкам, расставив лапы. От него по камням и по воде у берега пошла изморозь.

Я развернулся спиной к волкам.

Позади меня, метрах в десяти, рычал крупный, а передо мной, на краю оврага, стояли пятеро мужиков. Пять стволов смотрели теперь прямо на меня, потому что я стоял ровно между ними и стаей. Максим держал ружьё у плеча, и ствол у него дрожал.

— Доктор, отойди, — сказал Георгий. — Отойди, говорю. Ты что творишь?

— Опустите ружья, — сказал я. — Все. Георгий Иваныч, вы обещали, что по моему слову. Вот моё слово.

— Ты нас сюда привёл, чтобы что? — Максим не опускал ствол. — Чтобы их тут пожалеть?

У меня за спиной затих рык. Я слышал, как волки часто и хрипло дышат, и как волчица скребёт когтями по камню. Пуховик у моих ног прижался ко мне боком и не сводил с них глаз.

«…я здесь… я держу… они не пойдут… я холодный…»

Я посмотрел на Георгия, а потом на Максима. Стволы смотрели на меня. Я ничего не стал объяснять.

— Разворачиваемся, — сказал я. — Убивать их вы не будете.