Глава 2

Он прыгнул с крыши клетки мне на руку, целясь в запястье. Я увидел, как раскрылась пасть с мелкими острыми зубами. Я отдёрнул руку. Зубы щёлкнули у самой кожи и захватили только край рукава. Ткань с треском разошлась, хорь повис на рукаве, и я, перехватив его второй рукой за загривок, снял с себя и прижал к крыше клетки.

Он забился. Для зверя такого размера он бился очень сильно, выгибаясь всем телом, царапая жесть задними лапами. Я держал его за загривок одной рукой, а вторую положил ему на грудь, под рёбра.

Тогда я услышал его Ядро.

Оно у него было маленькое. Сидело глубоко, как у Юрки. И неслось в чужом ритме, в том ровном общем ритме, какой даёт подпитка. Шло оно на последнем запасе. Между ударами, через раз, проскакивал лишний удар, куда сильнее, чем у енота. Паразит в нём сидел давно и сидел плотно. Подпитку ему, похоже, дали в последний раз перед тем, как отправить сюда. Рассчитали её ровно на дорогу. Ядро сейчас держалось на ней и на страхе. Запас кончался у меня под ладонью.

Зверь, которого я держал, умирал и при этом продолжал делать своё дело.

— Олесь, свет сюда. На руки.

Луч фонарика лёг мне на пальцы. Я перестал держать хоря и начал держать его Ядро. Ровно, без спешки, мелкими толчками, в ритме, какой нужен Ядру этого размера. С енотом полчаса назад было то же самое, только енот был старый и тяжёлый, а этот лёгкий и бился. Ядро отвечало через раз, потом на каждый толчок. Вдруг хорь обмяк, и Ядро у него под ладонью запнулось.

«…не надо… отпусти… всё равно… на забор…»

— Никакого забора, — сказал я ему вслух. — Лежи.

Я мог держать его руками сколько угодно, хоть до утра, но паразита руками не убьёшь. Его убивал антидот, которого у меня не было.

— Олесь, — окликнул я. — Журнал. Открой на последних страницах, где Ветшев пишет про свои запасы. Там должен быть список. Ищи слово «ампула».

Олеся положила телефон на стол фонарём вверх и зашуршала страницами. Я считал удары под ладонью, дошёл до сорока пяти, поймал провал и считал дальше.

— Тут таблица, — Олеся провела пальцем по странице. — Флаконы, шприцы, катетеры… Миш, тут в самом низу, отдельно, карандашом. «одна амп. — нижний ящик, под коробкой с перчатками. На всякий случай». И дата.

Для Юрки Ветшев прислал одну ампулу и сказал, что держал её в зале на всякий случай. Выходило, что на всякий случай у него была ещё одна, и про эту он не сказал никому.

— Сань, стол Ветшева, нижний ящик. Там коробка с перчатками, под ней ампула. Тёмное стекло, без надписи. И шприц на два, они на полке над раковиной.

Саня отпустил Кувалду, велев ему сидеть, и через полминуты стоял рядом со мной с ампулой в одной руке и шприцем в другой. Ампула была такая же, как те двадцать, тёмная, без маркировки.

— Набери. Отломи носик через марлю, вот так, и набери всю. Олесь, держи ему лапу. Вот здесь, двумя пальцами выше локтя, и прижми. Не бойся, он сейчас кусаться не будет.

Олеся держала лапу. Я выбрил ему полоску над веной одноразовым станком из ящика и медленно ввёл антидот, по делению в несколько секунд, не отпуская второй ладони от его груди. На последнем делении Ядро у хоря один раз сильно толкнулось и замерло. Я ждал. Прошла секунда, потом вторая, и оно ударило снова, слабо и неровно, но само. Лишнего удара в нём пока оставалось столько же. Ветшев говорил, паразит дохнет за сутки.

Хорь перестал вырываться. Он лежал у меня под ладонью на крыше лисьей клетки, вытянувшись, с закрытыми глазами, и дышал часто, но ровно.

— Пустая клетка, — распорядился я. — Сань, в конце левого ряда, нижняя. Подстели что-нибудь.

Саня принёс полотенце из шкафа и постелил. Я переложил хоря в клетку и закрыл дверцу. Хорь не открыл глаз, только подобрал под себя хвост.

Пуховик у двери лёг обратно на куртку и положил морду на лапы.

«…всё… он теперь тихий… не ходит…»

Олеся опустила руки. Я посмотрел на неё. Она держала в одной руке ручку, и смотрела на клетку с хорём.

— Миш, — тихо проговорила она. — Он же тебе чуть руку не прокусил.

— Рукав, — поправил я. — Рукав прокусил.

— Покажи.

— Олесь…

— Миш, покажи руку. Я вижу, что ты на неё не смотришь, значит, боишься смотреть.

Я протянул ей руку. Она взяла её за запястье, повернула к лампе над столом и отогнула пальцем края рукава. Ткань на запястье разошлась на ладонь в длину, края были мокрые. Кожа под ними была целая.

— Целая, — выдохнула Олеся и руку не отпустила. — Сейчас целая. Ты его к себе подпускал с открытой ладонью, я видела.

— Я со всеми так начинаю.

— Я знаю, как ты начинаешь. Теперь я ещё знаю, чем это кончается, — она отпустила запястье и подобрала с пола ручку, которую уронила. — Дай мне минуту, у меня рука не держит.

***

К шести утра енот держал сам. Лишний удар у него никуда не делся, у лисы тоже. Но Ядра у обоих шли ровнее, чем ночью. Линия на мониторе больше не проваливалась. Я снял руки с енота в последний раз в половине шестого и с тех пор только смотрел. Олеся исписала в журнале две страницы своим круглым почерком, с завитками на «д», а потом уснула на табурете, привалившись плечом к стене и не выпуская ручки.

Хорь спал в клетке на полотенце, свернувшись в кольцо. Я подходил к нему каждые полчаса. Ядро у него било само, редко, но без чужого ритма. Лишний удар в нём слабел.

Саня вернулся со двора в начале седьмого с таким лицом, что я сразу понял: что-то нашёл.

— Мих, — сказал он шёпотом, покосившись на спящую Олесю. — Иди глянь. Тебе понравится.

Мы вышли во двор. Уже светало, небо над гаражами было серое. Внедорожник стоял у ворот, где стоял ночью, двигатель работал, и стёкла изнутри запотели. Саня подвёл меня к водительской двери и показал пальцем.

За рулём, откинув сиденье, спал младший, в больших чёрных наушниках, и я даже через стекло слышал из них что-то с барабанами. Рядом, на пассажирском, спал старший, скрестив руки на груди и приоткрыв рот. Куртку он подложил себе под голову.

— Он обход закончил, — зашептал Саня. — С той стороны, через склад, обошёл. Пришёл погреться, ну и всё. А телефон у него вон, на торпеде. На беззвучном.

— Откуда ты знаешь, что он через склад обошёл?

— У него ботинки в побелке, Мих. На складе стены в побелке, я ночью видел, когда автомат включал. Там дверь открыта была.

Я посмотрел на ботинки старшего. Они действительно были в побелке до шнурков.

— Будить будем? — спросил Саня.

— Пусть Сенклер будит.

Сенклер приехал без двадцати восемь. Из его машины, вставшей за внедорожником, вышли двое: сам Сенклер, в пальто и с термосом в руке, и Ветшев, небритый и серый лицом, был в том же свитере, в каком я оставил его вчера утром. Очки у него висели на груди на резинке.

Сенклер подошёл к внедорожнику, постучал костяшкой в стекло и, не дожидаясь, пока внутри проснутся, повернулся ко мне.

— Рассказывай.

Я рассказал коротко, по порядку: звонок, звери, лишний удар, поилки, свет на щитке, хорь. Сенклер слушал, глядя на меня поверх термоса, и только один раз перебил.

— Мои спали?

— Ваши обошли здание, — сказал я. — Потом спали.

Сенклер обернулся к внедорожнику. Старший уже проснулся и сидел прямо, не сводя с Сенклера глаз через запотевшее стекло. Сенклер ничего ему не сказал и снова повернулся ко мне.

— Потом, — сказал он. — Дальше.

Ветшев за всё это время не сказал ни слова. Когда я договорил про хоря, он повернулся и пошёл в зал. Мы пошли за ним.

В зале он первым делом подошёл к столу и выдвинул нижний ящик. Коробка с перчатками лежала сверху, сдвинутая набок. Под ней было пусто. Ветшев посмотрел в ящик, потом на меня.

— Нашли, значит, — протянул он.

— Нашёл. По вашему журналу. Вы её там записали.

— Записал, — Ветшев задвинул ящик. — Держал на всякий случай. Вам не говорил, потому что вы бы её забрали. А мне без неё было бы неспокойно.

— Илья, у меня в клинике мышь ждала антидот. Я вам звонил.

— Мыши я одну отдал, — Ветшев махнул рукой. — Эту не отдал. Кому вы её?

Я кивнул на клетку в конце левого ряда.

Ветшев подошёл к ней, нагнулся и надел очки. Хорь не спал. Он лежал на полотенце, подняв голову, и смотрел на Ветшева через прутья. Ветшев долго молчал. Я видел только его спину и то, как у него напряглись плечи под свитером.

— Шнурок, — сказал он.

Хорь опустил голову на лапы.

— Это ваш? — спросил я.

— Был мой, — Ветшев выпрямился и, сняв очки, стал протирать их краем свитера, хотя они были чистые. — Я про него вам говорил. Я его по отловам посылал, чтобы находил, кого фонд наметил. А его поймали и поняли, чей он. С тех пор он под ними ходит.

— Ходит и заражает брошенных, — подхватил я. — Это вы тоже говорили.

— Говорил. Имени не говорил. Теперь вы и сами знаете.

Ветшев надел очки обратно и посмотрел на енота и на лису, а потом снова на хоря.

— Сам он сюда не пришёл бы, — сказал он. — Он этот зал знает и сюда никогда не ходил, даже когда я звал. Боялся. Его прислали.

— Кто?

— Те, кому он теперь отчитывается, — Ветшев пожал плечами. — Вчера утром я сказал вам «подумаю». Днём меня забрали в отдел. А ночью, пока я там сидел, сюда пришёл Шнурок и стал пить из поилок моих зверей. Мне кажется, они знают, что я ухожу к вам. И знают, что я заберу с собой зверей.

Я вспомнил, что вчера вечером пчела передала мне согласие Ветшева при открытой форточке, на всю ординаторскую. Потом подумал, что догадаться об этом можно было и без пчелы, если знать Ветшева.

— Тогда звери здесь больше не остаются, — решил я.

— Не все, — Ветшев покачал головой. — Енота и двоих с катетерами везти нельзя. Я вам это говорил. Тряхнёт на переезде, и у кого-нибудь встанет Ядро. Лису тоже не повезу, она теперь заразная, и енот заразный. Пока их антидотом не прочистят, они остаются тут, со мной.

— Антидота нет, Илья. Последний я отдал Шнурку.

— Я знаю, что нет, — Ветшев посмотрел на меня поверх очков. — Остальных берите. Кто на второй ступени, кого он не поил. Шнурка тоже берите. У вас его не тронут. Ему у вас в изоляции посидеть, сутки, двое, пока паразит из него не выйдет. Я буду тут.

— Один?

— Мои люди останутся, — от двери сказал Сенклер. — Не эти. Другие.

Он сказал это так, что старший у внедорожника, если бы слышал, сел бы ещё прямее.

Я посмотрел на ряды клеток. Звери на второй ступени утром держали ровно, все до одного. В седан Толяна поместилась бы в лучшем случае одна клетка, если положить её на заднее сиденье и придерживать руками.

Саня стоял у двери и смотрел на меня. Он думал о том же самом и изо всех сил молчал, хотя сказать ему очень хотелось.

— Звони, — разрешил я.

— Кому? — у Сани заблестели глаза.

— Своему мужику с минивэном.

Саня позвонил прямо из зала, отойдя в угол. Говорил он быстро, прикрывая трубку ладонью, и я разобрал только «доктор сам», «прямо сейчас» и «промзона за товарной». Через минуту он вернулся.

— Едет, — выпалил Саня. — Он тут рядом, оказывается, через два квартала гараж. Говорит, через двадцать минут будет. Мих, он говорит, раз доктор сам, он сам и пригонит.

Минивэн пригнали минут через двадцать пять. Он въехал в ворота медленно, объехав внедорожник, и встал посреди двора. Минивэн был серебристый, с тонированными задними стёклами и пыльный по низу. Из-за руля выбрался мужчина лет пятидесяти, в куртке нараспашку. Он сразу пошёл ко мне, на ходу вытирая руку о штаны, чтобы протянуть.

— Доктор? Доктор, здравствуйте. Мне Саня всё про вас рассказал, я так и понял, что это вы. Вот. Смотрите. Не битый, ни одной вмятины, можете обойти. Движок перебранный, Саня сам под ним лежал, подтвердит. Восемь мест, а задние снимаются, там защёлки, две минуты, я покажу.

— Саня говорил, — кивнул я.

— Ну и вот, — он заторопился, распахивая заднюю дверь. — Вот, смотрите, раз, раз, и снято. А туда вольер встаёт. Два вольера. Я когда собаку возил, у меня тут лежак стоял на всю длину.

Пока он показывал защёлки, я кругом обошёл минивэн. Колёса были хорошие, резина почти новая. Сзади, под бампером, ржавчины не было. Внутри я почувствовал запах собаки и освежителя с ёлочкой.

— Миллион сто, — сказал продавец. — Доктор, я Сане уже говорил, меньше никак. Я и так его даром отдаю. У меня переезд в пятницу, мне его хоть кому, только чтобы в хорошие руки. А тут, Саня говорит, скорая для зверей будет. Ну это ж совсем другое дело.

— Скорая, — повторил я и посмотрел на Саню. Саня смотрел на минивэн.

— Он мне, доктор, пока под машиной лежал, всю вашу клинику пересказал, — заторопился продавец. — Я теперь будто сам у вас в приёмной сидел. Так что вы не думайте, я цену не из-за скорой держу, я её с самого начала такую сказал.

На счету у меня лежал миллион сто с копейками сверху. Эти копейки подушкой назвать было стыдно. Я стоял посреди двора и считал. За месяц мы наездили на такси до Бродов и до отлова столько, что половина минивэна уже стояла бы во дворе, а в седан Толяна, который нельзя царапать, помещалась разве что одна клетка. Звери на второй ступени ждали в зале. Вывезти их надо было сегодня, потому что ночью сюда уже приходили.

Ветшев стоял у двери зала и рассказывал Сенклеру про Шнурка. Я слушал вполуха и вдруг поймал себя на том, что разглядываю свою правую руку. Рукав на запястье был разорван.

Ночью я успел отдёрнуть руку, но отдёрнул её позже, чем должен был, на полсекунды или чуть меньше. Хорь прыгнул с крыши клетки с расстояния вытянутой руки, и я видел, как он собирается, по тому, как он прижал уши и подобрал задние лапы. Я это видел, а руку убрал, только когда он уже раскрыл пасть.

Ещё неделю назад я убрал бы руку до прыжка. Сейчас я часами держал Ядро без единой ошибки и при этом на полсекунды опоздал с самым простым, что умеет любой, кто работает со зверями.

Олеся была права. Мне нужен был отпуск, и нужен прямо сейчас.

— Доктор? — продавец смотрел на меня. — Так что, берёте?

— Беру, — сказал я и достал телефон. — Диктуйте номер.

Я перевёл миллион сто одним платежом. Продавец дважды сверился с телефоном и только после этого протянул ключи.

— Документы в бардачке, — добавил он. — Все, полный комплект. Переоформим, когда скажете, я до пятницы тут. Доктор, вы только его не гоняйте. Он хороший. Он у меня ни разу не подвёл.

Я взял ключи. Они были тёплые от его руки.

***

Саня сам снял задние сиденья, за две минуты, как обещал продавец, и сложил их у стены склада. Сенклер посмотрел на них и велел одному из своих отвезти их потом в клинику.

Грузили мы вчетвером. Ветшев подавал клетки из зала по одной и про каждого зверя говорил мне два слова: кличку, если она была, и ступень. Я записывал в телефон, а Саня с Олесей ставили клетки в салон, вплотную, одну на другую. Крепили их ремнём от сумки и куском верёвки, найденным в багажнике минивэна. Клетка Шнурка встала последней, отдельно, у самой двери, подальше от остальных. Ветшев сам принёс её и сам поставил.

— Его в изоляцию, — сказал он. — Сутки, двое. Поилку отдельную. Из общих мисок не пить.

— Знаю, — усмехнулся я. — У меня одна такая мышь уже сидела.

— Мышь не кусалась.

— Мышь докладывала, — напомнил я. — По форме.

Ветшев хмыкнул. Это был его первый за утро звук, похожий на смех.

Ветшев остался у двери зала с журналом под мышкой и ссутулился. Сенклер стоял рядом, держа термос, а у ворот к внедорожнику подъехала вторая машина, тёмная. Из неё вышли двое, которых я раньше не видел. Старший и младший пересели в неё и уехали, не попрощавшись.

— Илья, — сказал я. — Енот и лиса. Антидот.

— Я помню, — отмахнулся Ветшев. — Езжайте, доктор. Мне тут думать надо.

Сенклер кивнул мне, и я сел в машину.

Пуховик забрался в салон сам и лёг в проходе между клетками и передними сиденьями, положив морду мне на ботинок. Кувалда устроился рядом с ним и сразу привалился к барсу боком, как ночью в седане. Олеся села вперёд, рядом с Саней. Я сел позади неё, на единственное оставшееся сиденье второго ряда, и Саня тронулся.

Минивэн шёл мягко. Саня вёл его осторожно, объезжая каждую выбоину, и каждые две минуты поглядывал в зеркало на клетки.

— Мих, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты слышишь, как идёт? Слышишь? Это ж танк. Это ж корабль. Мих, мы на нём куда хочешь. В Броды. На трассу. К бабке с котом за город.

— Слышу, — буркнул я. — На дорогу смотри. И Толяну машину не забудь вернуть.

— Смотрю, смотрю.

Я достал телефон и открыл переписку со Смолиной. Последнее сообщение от неё было позавчерашнее, про замеры, ровное и короткое, с точкой в конце. Я набрал: «Екатерина Андреевна, доброе утро. Мне нужно уехать на неделю. Не могли бы вы». Дальше я не знал, что писать. Я стёр всё и написал заново: «Екатерина Андреевна, у меня к вам просьба. Я хочу уйти в отпуск». Это было ещё хуже. Смолина прочитает «хочу» и спросит, почему я ей об этом сообщаю.

Я стёр и это.

Олеся обернулась с переднего сиденья и посмотрела мне в телефон.

— Ты пишешь Смолиной.

— Пробую.

— Третий раз пробуешь, — хмыкнула она. — Я в стекле вижу.

— Я не знаю, как это сформулировать, чтобы она не решила, что я заболел.

— Напиши, что заболел, — сказала Олеся. — Она поверит. Она тебя видела.

Я снова набрал: «Екатерина Андреевна, могу я попросить вас остаться за старшую на время моего отпуска? Подробности при встрече». Я посмотрел на это и подумал, что «могу я попросить» Смолина воспримет как вопрос, на который можно ответить «нет», и ответит. Я убрал «могу я попросить» и написал «прошу вас». Потом подумал, что «прошу вас» звучит как приказ, а приказывать Смолиной я пока не пробовал.

Так я и доехал до клиники с открытым сообщением, в котором было написано «Екатерина Андреевна,» и запятая.

Саня поставил минивэн у крыльца, задом к двери. Он заглушил мотор и, не снимая рук с руля, посмотрел на меня в зеркало сияющими глазами.

— Мих. Мы приехали. На своей.

— На своей, — согласился я. — Выгружай.

Саня вылез, обошёл машину и открыл боковую дверь. Пуховик вышел сам, потянулся на крыльце и сел у двери клиники, ожидая, пока ему откроют. Кувалда не вышел.

— Кувалда, — позвал Саня. — Выходи. Приехали.

Кувалда лежал в проходе между клетками, положив голову на лапы, и смотрел на Саню снизу вверх. Он не рычал и не скалился, просто лежал.

— Кувалда, ну. Выходи, говорю. Это ж не насовсем. Это ж машина, она тут стоит.

Пёс не пошевелился. Саня взял его за ошейник и потянул. Кувалда упёрся всеми четырьмя лапами в коврик и сделался в два раза тяжелее.

— Мих, он не выходит!

— Я вижу.

— Он не хочет! Мих, ему тут понравилось!

— Ему тут понравилось, — повторила Олеся, выходя из машины. — Сань, это ты его так научил. Ты всю дорогу говорил, что это корабль.

Я вылез следом. Утро было холодное, и на ступенях крыльца ещё лежала роса. Я посмотрел на окна клиники. В приёмной горел свет, значит, Ксюша уже пришла.

Телефон завибрировал у меня в руке. Сообщение для Смолиной было открыто на экране, и я по привычке подумал, что это она ответила на то, чего я так и не отправил. Но на экране было другое имя.

Звонил Гольдман.

Я смотрел на это имя секунды три. Гольдман улетел, связи с ним не было. Он просил его не беспокоить и не сказал, когда вернётся. Мы договорились ему не звонить и ждать, пока его спросит Сенклер. Сенклер, насколько я знал, ещё не спросил.

Я нажал зелёную кнопку.

— Михаил Алексеевич, голубчик, доброе утро! — голос у Гольдмана был бодрый и очень довольный. — Я вас не разбудил? Нет? Я так и знал, вы же у нас ранняя пташка, я всегда это говорил. Я, скажем так, вернулся. Вчера вечером, поздно, не хотел вас тревожить на ночь глядя. А сегодня с утра думаю: кому я первым делом позвоню? И, считайте, сразу вас и набрал. Вы не находите, что это о чём-то говорит?

— Здравствуйте, Давид Маркович.

— У меня к вам маленькая просьба, совсем крошечная, — продолжал Гольдман, не дожидаясь, пока я скажу что-нибудь ещё. — Мне нужна справка о здоровье на одного моего грифона. Обычная справка, ваша, с печатью клиники, вы такие делаете. Покупатель, видите ли, человек дотошный, хочет бумагу от независимого врача, моему ветеринару он не верит. А кто у нас независимый врач, как не вы? Я бы привёз его к вам сегодня или завтра, как вам удобно, вы бы посмотрели, вы бы подписали. Верно?

Я посмотрел на минивэн. Саня всё ещё тянул Кувалду за ошейник, а Кувалда лежал, упираясь. Олеся стояла на крыльце рядом с Пуховиком и смотрела на меня. Она, кажется, по моему лицу поняла, кто звонит, хотя я не сказал ни слова.

Гольдман на том конце ждал ответа. Я слышал, как он дышит, ровно и с удовольствием, и как у него где-то позвякивает ложка в чашке.

— Хорошо, что вы позвонили, Давид Маркович, — сказал я. — У меня к вам тоже есть пара вопросов.